Геннадий и его зелёный голос: Дарья

Дождь стучал по жестяной крыше кабака "У Дарьи", как пьяный тракторист по клавишам разбитого пианино. Геннадий сидел в углу, прикрыв полуштоф трясущимися ладонями. Водка была теплая, как слезы старой бабы, но пилось — хоть сейчас в гроб ложись.

— Опять за свое? — раздался хрустящий голос справа.

Геннадий не поворачивался. Он знал, кто это.

— Не твое дело, — пробурчал он, прихлебывая.

На краешке стола лежал огурец. Не маринованный, не соленый — обычный, свежий, с пупырышками. Но он говорил. И Геннадий его слышал.

— Дарья опять пропала, — сказал огурец. — Третья за месяц.

Геннадий сжал стакан так, что стекло застонало.

— Не пропала. Уехала. В город.

— В город? С пустыми руками, в одном платье? Да ты сам не веришь.

Геннадий закрыл глаза. В голове гудело, как в пустом бидоне. Он знал, что огурца нет. Что это голоса. Что это... ну, ладно, неважно. Но когда он слушал огурец — дела шли лучше.

— Ладно, — проскрипел он, поднимаясь. — Пойдем, посмотрим.

На улице грязь хлюпала под сапогами, как жижа из-под прокисших щей. Деревня спала. Только старый Пахом, местный дурачок, копошился у колодца, что-то бормоча про "красные глаза".

— Он видел, — шепнул огурец из кармана Геннадия.

— Видел что?

— То, что ты боишься признать.

Геннадий резко остановился. В груди заныло, будто кто-то вставил туда лезвие и медленно поворачивал.

— Заткнись, — прошипел он.

Но огурец не заткнулся.

— Ты знаешь, кто это делает. Ты всегда знал.

Геннадий не ответил. Он шел вперед, к темному лесу за околицей, где земля была мягкой... и где так легко копать.

А огурец молчал. Потому что самое страшное — это не голоса в голове.

А то, что они говорят правду.