Герасим не согласен

«Карина Разумовская» — было написано на бейдже, и от контраста белого глянца и чёрных букв голова начинала болеть ещё сильнее, а зрение стремительно утрачивало резкость. Герасим попытался сфокусироваться на сидящей перед ним девушке, цепляясь взглядом за монохромный прямоугольник, но знаки не слушались и расплывались, превращаясь в две гусенички-паровозика: одну короткую, а другую длинную.

— ... вы слышите меня? — повторила психолог громче.

Гера отвлёкся и поднял веки, стараясь поймать в фокус светлый абрис лица, обрамлённый тёмной каймой волос.

— Вы что-то спросили? Простите, я задумался.

Он неуклюже облокотился на стол и положил подбородок на сцепленные в замок руки — шея отказывалась держать чугунную голову, и та неуклонно стремилась вниз под действием силы тяжести. Затуманенное магическим откатом и медикаментами сознание не желало выдавать чёткую картину происходящего, и в реальность приходилось пробираться сквозь толщу размытых образов и ленивых мыслей.

— Если вы плохо себя чувствуете, Герасим, — это снова Карина, — мы можем перенести освидетельствование на следующую неделю.

Что? Еще семь дней в этой комнатке с мягкими стенами и искусственным светом? Где медленно плавишься в собственных воспоминаниях и маринуешься заживо в смеси боли, горечи, безнадёги и отчаяния? Ни за что! Подобные методы лечения, возможно, и подходят для обычных людей, но для уников с их сверхспособностями и повышенной восприимчивостью подобное заключение, даже с благой целью восстановления после тяжёлой физической и душевной травмы, было подобно изысканной пытке от энергетического вампира, поехавшего крышей от пьянящего вкуса человеческих страданий.

— Я в порядке, Карина, — Гера постарался выпрямить спину и держаться ровно, — просто голова очень сильно болит. Ну, вы понимаете... Таким, как я, сложно находиться в изоляции.

— Понимаю и сочувствую, — профессионально кивнула психолог, — но восстановление и реабилитация без этого невозможны, вы тоже нас поймите.

Герасим усмехнулся краешком рта — даже сейчас, отрезанный от мира, одурманенный препаратами, почти не различающий цвета — он всё ещё представлял опасность: недаром в закрытом интернате для уников их учили выживать в любых обстоятельствах. Не-е-ет, Карине уж точно бояться нечего: все его профессиональные навыки заточены на борьбу с теми, кто родился во тьме, либо добровольно перешёл на ту сторону, желая силы, славы, бессмертия... Чего там ещё они обычно хотят? А, денег и женщин. Хотя этого добра вокруг навалом, и не нужно совершать жертвоприношений, чтобы стать желанным партнёром в глазах противоположного пола — уж кто-кто, а он в этом полжизни убеждается.

Взять, например, Карину — молодая и без кольца — он попытался сосредоточиться и перейти на внутреннее зрение, чтобы взглянуть на нить её судьбы, но по вискам так шибануло болью, что он отступился и не стал себя насиловать. И так всё ясно: старается держаться профессионально-отстранённо, но мелкие неосознанные движения и быстрые заинтересованные взгляды, которые она старалась скрыть, делали её симпатию заметной и приятной — даже в таком плачевном состоянии, с забинтованной головой и отросшей щетиной, он казался ей привлекательным.

— Ну что ж, — девушка раскрыла папку, — перейдём непосредственно к тестам. — Что вы видите на этом рисунке?

Глупый вопрос — это ведь проще простого.

— Птицу с распахнутыми крыльями.

И в память тут же врезались образы, будто кадры с архаичной фотоплёнки: вот Савва расправляет крылья и укрывает напарника от летящего прямо в них проклятия; вот он взмывает вверх, чтобы вырваться из ловушки, усыпая свой путь стремительно отмирающими перьями; вот он падает, молотя по воздуху остатками разлагающейся на глазах плоти... Да, обыватели почему-то думают, что финисты способны регенерировать любые повреждения и восстать чуть ли не из пепла. Доля правды в этом, конечно, есть: они достаточно долго могут выдерживать высокие температуры без ущерба для здоровья, а также создавать небольшие огненные сгустки, но они бессильны перед прямым попаданием проклятия быстрой смерти. Такое только трёхсотлетним ведунам под силу выдержать, но никак не рядовому генику, едва отметившему своё тридцатилетие.

— А подробнее можете описать? — не дождавшись от пациента продолжения, подала голос психологиня.

— Ну, крылья, видите? Вот одно, вот второе — и с них перья в полёте осыпаются.

— Что вы чувствуете, когда смотрите на этот рисунок?

— Что у меня в ране палкой ковыряются, — он исподлобья посмотрел на девушку. — Давайте следующий.

Карина достала из папки новый лист:

— Что, по вашему мнению, изображено здесь?

Герасим мельком взглянул на паукообразную кляксу чёрного цвета и ответил, не раздумывая:

— Лапы. Птичьи лапы с загнутыми когтями.

Ему ли не знать, как выглядит финист при полном перевоплощении? За девять лет совместной работы видел Савву «в образе» не один десяток раз. И какими сильными могут стать его ноги, трансформировавшиеся в птичьи конечности тоже: он без усилий смог поднять немаленького Геру и вынести из зоны поражения метров на триста в сторону — у него на плечах до сих пор синяки и кровавые борозды не зажили. Вот такая фигня — Саввы уже нет, а раны, нанесённые его когтями, до сих пор болят.

На следующем рисунке он увидел жертву с развороченной грудной клеткой — она как раз проходила по последнему расследованию, которое они начали, да не закончили. И теперь уже не закончат: Савва погиб при исполнении, а сам Гера к службе может и не вернуться. И дело тут не в физических повреждениях — он пострадал по минимуму, основную волну принял на себя напарник — а в душевной нестабильности. Если специалист посчитает, что он не смог справиться с ситуацией, то не видать ему следовательской работы как своих ушей — с неуравновешенной психикой туда путь заказан. А судя по нахмуренному лбу госпожи Разумовской и проявившейся между бровей некрасивой складке, его шансы на вылет весьма высоки, а этого он допустить никак не мог: он должен, просто обязан возвратиться в строй, найти ту чёрную погань и выкорчевать её под корень. Так хотя бы смерть Саввы не будет напрасной — уж он-то точно спасал его не для выхода на пенсию, а для будущих больших свершений. Так что теперь Гера обязан жить и за него тоже.

Герасим собрался, подавил усилием воли поднявшуюся внутри муть и ответил на очередной вопрос, заданный Кариной:

— А тут я вижу детей. Они играют в ладушки.