Герцог, я хочу развод!

Сознание возвращалось медленно, сквозь пелену сна. Мия еще не открывала глаз, но тело уже знало то, чего разум пока не хотел принимать. Было холодно.

Она зябко повела плечом, инстинктивно пытаясь найти источник тепла — большое, сильное тело мужа, к которому так привыкла за годы брака. Рука сама потянулась на его половину кровати, но пальцы встретили лишь пустоту и гладкую, давно остывшую простыню.

Глаза распахнулись.

Мия приподнялась на локте и посмотрела на смятую подушку рядом. На ней не было даже вмятины. Андриас не просто встал рано — он вообще не ложился. Горькая волна узнавания накрыла с головой.

Вчера.

Она зажмурилась, проваливаясь в воспоминания. Вчера они снова говорили на повышенных тонах. Из-за чего? Из-за его вечного отсутствия. Она просила его остаться, побыть с ней и Лилией, а он смотрел на нее своим непроницаемым взглядом и говорил, что дела не ждут. Что герцогство требует его внимания.

Слова летели, как камни. Она кричала, что устала быть одна. Он молчал, и это молчание было хуже любых оскорблений. А потом Андриас просто развернулся и ушел. В кабинет. В свою крепость, куда ей вход был заказан, когда он «работает».

Мия провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна и горечь воспоминаний. Хватит раскисать.

Она резко села на кровати и посмотрела на часы на прикроватном столике. Половина седьмого утра. Раннее, слишком раннее время для герцогини, которая обычно вставала позже. Но Андриас всегда был жаворонком.

Может, он еще здесь? Может, пьет кофе в столовой?

Тонкий лучик надежды, глупой и девической, заставил ее сердце биться быстрее. Она быстро накинула халат — нежный шелк цвета слоновой кости — и, сунув ноги в мягкие туфельки, почти бесшумно выскользнула из спальни.

В коридоре было тихо, лишь где-то внизу слышались приглушенные голоса прислуги. Мия быстро спустилась по широкой лестнице, обгоняя собственные мысли, и вошла в столовую.

Но столовая была пуста.

Идеально накрытый стол на двоих сиял чистотой скатерти, но стул Андриаса был пуст, а приборы даже не тронуты. В камине лениво догорали угли.

Дворецкий, пожилой мистер Хьюз, появился в дверях так бесшумно, словно материализовался из воздуха.

— Доброе утро, ваша светлость. — Его голос был ровен и почтителен.

— Доброе утро, Хьюз. — Мия старалась, чтобы голос звучал спокойно. — Герцог уже завтракал?

— Никак нет, ваша светлость. Его светлость изволили уехать на рассвете. Сказали, что срочные дела в городе и чтобы его не ждали к завтраку.

— На рассвете... — эхом повторила Мия.

— Да, ваша светлость. Его светлость просили передать, что вернется к ужину. Возможно, поздно.

Возможно, поздно. Стандартная формулировка. Она слышала ее сотни раз. «Возможно» означало «скорее всего, не жди», «поздно» означало «когда ты уже будешь спать».

— Благодарю, Хьюз. — Мия кивнула, и дворецкий бесшумно исчез.

Она стояла посреди огромной столовой, где даже эхо терялось под высокими лепными потолками, и чувствовала себя не женой, не герцогиней, а случайной гостьей. Соседкой по дому, которую терпят из вежливости.

Андриас уехал, даже не попрощавшись. Не зашел в спальню, не поцеловал в щеку, не сказал «до вечера». Просто исчез, как тень, оставив после себя лишь остывшую простыню и пустоту, которая с каждым днем становилась все больше.

Мия подошла к столу, провела пальцем по идеально отполированной поверхности. Вчера она кричала. Сегодня у нее не осталось сил даже на слезы. Только привычная, ноющая пустота внутри.

Она опустилась на стул и поняла, что завтракать ей совсем не хочется.

Взгляд скользнул по столу — идеально сервированному, словно для кого-то важного, но пустому. Серебряные крышки на блюдах хранили тепло, которого Мия не хотела. Фарфоровые чашки с тончайшей росписью, хрустальные вазы с живыми цветами, которые садовник менял каждое утро, — все это выглядело как декорация к пьесе, в которой у нее не было ролей.

И тут она заметила.

Между чайной чашкой и вазой с пионами лежал небольшой листок бумаги. Аккуратно сложенный, почти незаметный. Мия протянула руку, и пальцы дрогнули, когда она коснулась плотной герцогской бумаги с вензелем.

Она развернула записку.

Почерк Андриаса — резкий, стремительный, с острыми углами букв. Она узнала бы этот почерк из тысячи. Тем же почерком он писал ей страстные письма в те времена, когда они только познакомились. Тогда каждая буква дышала ожиданием, каждая строчка была полна обещаний.

Сейчас же…

Мия прочитала текст один раз. Потом второй. Потом третий, словно надеясь, что между строк проступит что-то еще, какой-то скрытый смысл, которого она не заметила с первого взгляда.

«Уехал по делам. Будет ужин — не жди. Андриас»

Восемь слов. Восемь сухих, официальных, ледяных слов. Ни «любимая», ни «милая», ни даже холодное «герцогиня». Просто имя. Андриас. Как на деловой бумаге. Как на контракте с партнерами.

Мия перечитала записку в четвертый раз, и в груди что-то болезненно сжалось.

Ни «доброе утро». Ни «целую». Ни «скоро вернусь, скучаю». Ни одного теплого слова, ни одного намека на то, что она для него больше чем просто соседка по дому. Даже «не жди» прозвучало не как забота — «не трать на меня время», — а как приказ: я вернусь, когда сочту нужным, а ты делай что хочешь.

Она провела пальцем по чернильным линиям, чувствуя легкую шероховатость бумаги. Когда-то этими же пальцами он гладил ее волосы. Когда-то он писал ей письма на несколько страниц, где каждая строчка дышала нежностью. Когда-то он ждал ее у алтаря с таким выражением лица, что она поверила: их брак будет вечным, их любовь — нерушимой.

Где теперь тот Андриас?

Где тот мужчина, который смотрел на нее так, словно она была единственным светом в его темном мире?

Мия почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сжала записку в кулаке, смяв хрупкую бумагу в тугой комок. Пальцы побелели от напряжения. Она хотела швырнуть этот комок в стену, хотела сжечь его в камине, хотела разорвать в клочья и развеять по ветру, чтобы ни единого следа не осталось от этого унизительного равнодушия.

Но рука замерла на полпути.

Мия медленно разжала пальцы, расправляя смятый листок. Чернила немного размазались, почерк стал неровным, но она все равно аккуратно расправила каждую складочку, разгладила на столе, возвращая записке первоначальный вид.

Она знала, что сделает сейчас. И знала, что это глупо. Жалко. По-девически наивно.

Но она все равно поднесла листок к лицу, вдохнула едва уловимый запах — его одеколон, сандал и бергамот, смешанный с чернилами и бумагой. Тот самый запах, который когда-то сводил ее с ума. Тот самый, которым пропитаны его рубашки, его подушки, его половина кровати.

Мия сложила записку вчетверо и сунула в карман халата. Туда, где у нее уже хранилось несколько таких же — за последние месяцы набралось с десяток. Короткие, сухие, обрывистые. Ни одного лишнего слова. Ни одной улыбки. Но это было все, что осталось от его внимания. Крохи, которые она собирала, как нищенка подбирает монеты с мостовой.

Боже, до чего же я докатилась, — подумала Мия, чувствуя, как щиплет глаза.

Она сжала записку в кармане, словно та могла согреть ее. Но холод шел не снаружи — он проник внутрь много месяцев назад, когда она поняла, что ее муж превратился в незнакомца.

Служанка, которую Мия не заметила в дверях, тихо спросила:

— Ваша светлость, подавать завтрак?

Мия подняла взгляд. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она находится и кто она такая. Герцогиня Хоторн. Жена одного из самых влиятельных людей королевства. Мать маленькой Лилии. Женщина, которая когда-то была счастлива.

— Чай, пожалуйста, — ответила она, и голос прозвучал чужим, безжизненным.

Служанка исчезла, и через минуту перед Мией появился чайник с ароматным «Эрл Грей». Пар поднимался над тонким фарфором, но Мия не спешила наливать себе чашку. Она сидела, глядя в одну точку на скатерти, и слушала тишину.

Столовая была огромной. Лепнина на потолке, тяжелые портьеры на окнах, длинный дубовый стол, за которым могло разместиться тридцать человек. Но сейчас за ним сидела только она. Одна. В полной тишине.

Мия взяла чайник, налила чай в чашку. Звук льющейся жидкости показался оглушительным в этой тишине. Она поднесла чашку к губам и сделала глоток.

Чай был теплым, но не горячим. Он остывал, пока она разглядывала записку. Еще несколько минут — и он станет ледяным. Как и все в ее жизни.

Она сделала еще один глоток, потом еще. Вкус не чувствовался — только горечь, которая давно поселилась на языке. Мия поставила чашку на блюдце и отодвинула от себя, понимая, что больше не может.

Взгляд снова упал на записку, которую она спрятала в карман. Тонкая бумага неприятно покалывала через шелк халата. Мия прижала руку к карману, словно боялась, что записка исчезнет, растворится, как растворялся в тумане экипаж мужа каждое утро.

«Уехал по делам»

Какие у него дела? Она уже и не спрашивает. Раньше интересовалась, пыталась вникнуть в его заботы, предлагала помощь. Но каждый раз натыкалась на ледяную стену. «Это не женское дело, Мия. Не беспокойся». Ей казалось, что он просто не хочет с ней разговаривать. Не хочет делиться. Не хочет быть с ней.

«Будет ужин — не жди»

И она не ждала. Научилась. Перестала. Теперь она ужинает одна или с Лилией, если дочь не засыпает слишком рано. Она привыкла к пустому стулу напротив. Привыкла к тишине. Привыкла к тому, что в доме, который должен быть ее крепостью, она чувствует себя лишней.

Мия оглядела столовую, и ей показалось, что стены сдвигаются, становятся ближе, давят. Портреты предков Хоторнов на стенах смотрели на нее с высоты своих золоченых рам. Они судили. Она это чувствовала. Ей здесь не место. Она здесь случайность. Ошибка.

Воспоминание всплыло неожиданно: их первый ужин в этом доме, сразу после свадьбы. Андриас тогда сидел напротив и не сводил с нее глаз. Он наливал ей вино, смеялся над ее шутками, накрывал своей ладонью ее руку и шептал: «Я так долго тебя ждал». Она тогда чувствовала себя королевой. Самой желанной, самой любимой.

Где тот Андриас? Когда он исчез?

Мия закрыла глаза, пытаясь вспомнить тот день, когда все изменилось. Может, когда родилась Лилия? Или когда его отец умер и на него свалилось герцогство? Или когда она впервые осмелилась возразить ему при посторонних?

Она не знала. Перемены были постепенными, как лед, который намерзает на окне — сначала незаметно, а потом уже не отогреть. Сначала он стал реже брать ее за руку. Потом перестал оставлять нежные записки. Потом перестал приходить к ней в спальню. А теперь они живут как соседи по лестничной клетке — вежливо, отстраненно, чуждо.

Мия открыла глаза и посмотрела на чай. Он окончательно остыл. На поверхности образовалась тонкая пленка, которую она не заметила бы, если бы не это проклятое безделье, заставляющее замечать каждую мелочь.

Она снова опустила руку в карман, нащупала сложенную записку и достала ее. Развернула. Восемь слов смотрели на нее с обвиняющей прямотой.

— Я герцогиня Хоторн, — прошептала Мия, обращаясь то ли к записке, то ли к себе, то ли к портретам на стенах. — Я мать его ребенка. Я ношу его имя. Я ношу его кольцо. Я заслуживаю большего, чем восемь ледяных слов.

Голос прозвучал твердо, но в душе эхом отозвалась слабость. Она знала, что ничего не сделает. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. Она будет терпеть, надеяться, ждать. Потому что любит. Потому что есть Лилия. Потому что она дала клятву.

Но сегодня что-то изменилось. Мия чувствовала это — как чувствуют приближение грозы за час до первого раската грома. Что-то внутри нее сломалось или, наоборот, начало собираться в новую, неведомую силу.

Она снова сложила записку и убрала в карман. Встала из-за стола, даже не притронувшись к завтраку. Служанка в дверях удивленно подняла брови, но промолчала.

— Я в детской, — бросила Мия на ходу. — Если герцог пришлет весточку…

Она запнулась. Что? Что она скажет? Передать, что она его ждет? Что она скучает? Что она устала быть невидимкой?

— Передайте, что Лилия будет рада его видеть, — закончила она сухо.

Служанка кивнула, а Мия вышла из столовой, чувствуя спиной тяжелые взгляды портретов. В кармане лежала холодная записка, в груди — холодная пустота.

Она поднималась по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги наливались свинцом. В голове крутились одни и те же мысли: почему, зачем, сколько можно, что я сделала не так, почему он меня больше не любит, почему я стала для него пустым местом?

На площадке второго этажа она остановилась, прислонилась лбом к прохладной стене. Веки дрожали, но слезы не шли. Выплакала вчера. После того, как он ушел в кабинет, она проплакала до полуночи, уткнувшись в его подушку, вдыхая запах, который постепенно исчезал, выветривался, как исчезала их любовь.

Сейчас внутри была только пустота.

Мия выпрямилась, одернула халат, поправила волосы. Она герцогиня. У нее есть дочь, которая нуждается в ней. Которая смотрит на нее каждое утро и ждет улыбки. Ради Лилии она должна держаться.

Она сделала глубокий вдох, медленный выдох, и пошла дальше по коридору, оставляя за спиной пустую столовую, остывший чай и холодную записку, которая уже слилась с теплом ее тела, прижатая к сердцу.

В детской ее ждал свет.

А в кармане — очередное доказательство того, что ее брак превратился в красивые декорации без настоящей жизни.

Мия толкнула дверь детской и, увидев сонное личико Лилии, заставила себя улыбнуться.

— Доброе утро, моя радость.

Голос Мии прозвучал мягко, почти нежно, хотя внутри все еще ныла холодная пустота, оставленная утренним одиночеством и восемью ледяными словами. Но здесь, на пороге детской, она оставила эту тяжесть за дверью. Здесь был другой мир.

Маленькая Лилия лежала в кроватке, растрепанная, сонная, но уже улыбающаяся. У нее были светлые волосы, такие же, как у матери, но глаза — темные, глубокие, с хитринкой — достались от отца. Когда Лилия смотрела так, Мии казалось, что она видит маленького Андриаса — того, каким он был до того, как герцогство и гордость превратили его в холодного незнакомца.

— Ма-ма! — радостно залепетала девочка, путая слоги и протягивая пухлые ручки через ограждение кроватки.

Мия подошла, наклонилась и подхватила дочь на руки. Лилия обхватила ее за шею, уткнулась теплым носом в щеку и засмеялась — звонко, беззаботно, так, как умеют смеяться только дети, не знающие, что в мире существует холод, одиночество и браки, превратившиеся в лед.

Этот смех растопил что-то внутри Мии. Она прижала дочь крепче, вдыхая молочный запах детского тела, смешанный с ароматом лавандового масла, которым служанки купали Лилию. В этом запахе было столько жизни, столько чистоты, что на глаза снова навернулись слезы — но на этот раз не от горечи, а от облегчения.

— Ты уже проснулась, моя сладкая? — прошептала Мия, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо дочери. — Хорошо спала?

— Ли-ля спа-а-а! — Лилия вытянула губки трубочкой, изображая, как она спала. — А мама? Мама спа?

— Мама тоже спала, — солгала Мия, потому что ночью она в основном плакала.

Лилия, кажется, не поверила. Она нахмурила свои тонкие бровки, как это делал Андриас, когда был недоволен отчетом управляющего, и приложила ладошку к Мииной щеке.

— Мама грус-сная? — спросила она, выговаривая слова с трудом, но с такой серьезностью, что Мия невольно улыбнулась.

— Нет, радость моя. Теперь не грустная.

Она поцеловала дочь в лоб, в обе щечки, в кончик носа. Лилия хихикала, отмахивалась, потом сажала ответные мокрые поцелуи, от которых Миино лицо становилось влажным, а на душе — чуточку теплее.

— Пойдем завтракать, — сказала Мия, перехватывая дочь поудобнее, и вышла из детской в маленькую столовую, предназначенную для семейных трапез.

Здесь, в отличие от парадной столовой внизу, было уютно. Небольшой круглый стол, мягкие стулья с вышитыми сиденьями, окна, выходящие в сад, где по утрам пели птицы. Мия часто завтракала здесь с Лилией, когда Андриас уезжал. А он уезжал почти всегда.

Она усадила дочь на высокий детский стульчик, надела на нее нагрудник с вышитыми медвежатами и пододвинула тарелку с мягкой кашей, рядом лежала миска с клубникой.

— Каша! — Лилия скривилась.

— Каша полезная, — терпеливо сказала Мия, пододвигая ложку. — Скушай пять ложечек, и потом можно будет ягодку.

— Пять? — Лилия подняла растопыренную ладошку, показывая все пять пальцев.

— Пять.

— Мно-о-ого, — протянула девочка, но ложку взяла и начала усердно, хотя и не очень аккуратно, отправлять кашу в рот.

Мия наблюдала за ней, и в груди разливалось тепло, которого так не хватало внизу, в пустой столовой с холодным чаем и безмолвными портретами. Лилия была ее светом. Ее якорем. Единственным, что не давало ей окончательно утонуть в пучине отчаяния.

— Умница, — похвалила Мия, когда дочь, с горем пополам, справилась с пятью ложками. — А теперь клубничка.

Она поднесла к губам Лилии яркую ягоду, и девочка радостно открыла рот, выпачкав щеки в соке. Мия рассмеялась — искренне, легко, впервые за сегодняшнее утро.

— Ты вся испачкалась.

Она взяла салфетку и принялась вытирать дочь, но Лилия вырывалась, хихикала и пыталась стащить со стола еще одну ягоду. Маленькая разбойница.

После завтрака Мия отнесла Лилию в гостиную, где были разложены игрушки. Девочка сразу увлеклась деревянным пони на колесиках, принялась катать его по ковру, что-то бормоча себе под нос. Мия села рядом, наблюдая, как дочь создает свой маленький мир, где есть место только радости.

Она взяла мягкую куклу и поднесла к пони.

— А кто это у нас? — спросила она игриво. — Кукла хочет покататься на пони. Можно?

Лилия подняла голову, оценивающе посмотрела на куклу, на пони, потом на маму.

— Можно, — разрешила она великодушно. — Но пони устал. Он спать хочет.

— Тогда пусть спит, — согласилась Мия, укладывая пони на воображаемую подушку.

Они играли так с полчаса — строили башни из кубиков и с восторгом их разрушали, читали книжку с картинками про котенка, который потерял маму и потом нашел, пели песенку про дождик. Лилия сидела на коленях у Мии, прижавшись спиной к ее груди, и Мия чувствовала, как маленькое сердечко бьется ровно и спокойно.

В эти минуты она почти забывала о том, что произошло утром. Почти.

Но когда Лилия, утомленная играми, прислонилась к ней и начала тереть глаза кулачком, собираясь вздремнуть перед обедом, мысль — та самая, которую Мия гнала от себя все утро, — прокралась в голову.

«Мы нужны ему? Или мы просто часть интерьера?»

Она посмотрела на дочь, на ее расслабленное личико, на пухлые губки, сложенные бантиком. На маленькие пальчики, вцепившиеся в мамину рубашку, словно Лилия боялась, что мама тоже исчезнет, как исчезает каждое утро папа.

Нужны ли мы ему?

Она вспомнила, как Андриас смотрит на Лилию. Иногда, когда он думает, что никто не видит, в его взгляде мелькает что-то теплое, что-то настоящее. Но эти мгновения длятся секунды, а потом маска возвращается, и он снова становится герцогом, у которого нет времени на дочь.

Он любит Лилию? Мия не сомневалась — да. Но его любовь была какой-то... далекой. Как солнце зимой — светит, но не греет. Он покупал игрушки, лучших нянь, выписывал лучших врачей. Но когда девочка в последний раз сидела у него на коленях? Когда он в последний раз читал ей сказку? Когда целовал перед сном?

Мия не могла вспомнить.

«А я? Я ему нужна?»

Этот вопрос был еще болезненнее. Когда-то она была для него всем. Теперь она — хозяйка дома, мать его ребенка, герцогиня, которая должна сидеть в своих покоях и не мешать. Она стала мебелью. Красивой, дорогой, но мебелью. К которой привыкли, но которую перестали замечать.

— Мама? — Лилия приоткрыла один глаз, почувствовав, что мама напряглась. — Мама пла-кать?

— Нет, милая, — прошептала Мия, сглатывая ком. — Мама просто задумалась.

— О чем?

— О том, как мы с тобой красиво живем.

Лилия, удовлетворившись ответом, снова закрыла глаза и через минуту засопела ровно, погружаясь в утренний сон. Мия осторожно перенесла ее на диванчик, укрыла легким пледом и подошла к окну.

Из окна детской был виден въезд в поместье — широкая аллея, обсаженная старыми дубами, и ворота, за которыми начиналась дорога в город.

Мия смотрела на эту аллею и вспоминала, как когда-то стояла здесь же, с новорожденной Лилией на руках, и ждала возвращения Андриаса из Лондона. Как сердце билось быстрее, когда экипаж показывался в воротах. Как она бежала вниз, чтобы встретить его. Как он целовал ее, усталый, но счастливый.

Теперь она не бежит.

Теперь она смотрит, как экипажи уезжают, а не приезжают.

Прямо сейчас, в этот самый момент, по аллее тянулась вереница экипажей. Один, второй, третий. Люди герцога разъезжались по делам, исполняли его приказы, везли его письма и распоряжения. А самого Андриаса не было.

Он уехал на рассвете, оставив холодную записку и холодную постель.

Мия провела пальцами по стеклу. За окном был прекрасный летний день — солнце заливало сад, птицы пели, цветы благоухали. Но она чувствовала только холод.

Она посмотрела на спящую Лилию, на ее безмятежное лицо, и сердце сжалось.

Ради дочери я должна что-то менять.

Потому что Лилия растет. Она уже начинает задавать вопросы. «Почему папа не завтракает с нами?», «Почему папа не играет со мной?», «Почему папа не спит с нами?». Скоро вопросов станет больше. А потом Лилия вырастет и подумает, что так и должно быть. Что мужья не должны любить жен. Что отцы не должны обнимать дочерей. Что семья — это просто красивая картинка, за которой нет тепла.

Мия не хотела этого для своей дочери.

Она не хотела, чтобы Лилия выросла в доме, где любовь — это товар, которого вечно не хватает. Где мать плачет по ночам, а отец даже не замечает этого. Где единственное тепло исходит от маленьких детских рук, обнимающих за шею.

Она должна что-то сделать.

Сегодня утром, когда она читала холодную записку, что-то внутри нее переломилось. Не громко, не эффектно, но необратимо. Как ветка, которая долго гнется под ветром, а потом — раз! — и ломается. Мия чувствовала себя этой веткой. Она гнулась три года. И сегодня утром треснула.

Но она не сломалась. Нет. В ней проснулось что-то новое — не отчаяние, а решимость. Если Андриас не хочет замечать их, она заставит. Если он забыл, что такое семья, она напомнит. Если он не может дать им тепло, она найдет способ его разбудить.

Или уйдет.

Эта мысль, которая раньше казалась невозможной, сейчас не испугала ее. Уйти. Забрать Лилию и уйти. К матери? Да, даже к матери, где тесно и шумно, но где хотя бы не будет этой ледяной пустоты. Где она не будет чувствовать себя частью интерьера. Где она будет просто Мией, а не герцогиней, которую терпят.

Но пока это была только мысль. Только начало. Мия знала, что просто так уйти не получится. Андриас не отпустит. Он гордый, он не позволит себе ударить в грязь лицом перед обществом. Развод герцога — это скандал. А Андриас ненавидел скандалы.

Значит, нужно действовать иначе.

Мия смотрела на уезжающие экипажи, и в голове медленно, словно просыпаясь после долгой спячки, формировался план. Не четкий еще, не продуманный, но уже живой. Она больше не будет молчать. Она больше не будет терпеть. Она больше не будет ждать у моря погоды, когда ее муж, герцог Андриас Клермонт Хоторн, соизволит вспомнить, что у него есть жена и дочь.

— Я больше не буду ждать, — прошептала она в стекло, глядя, как последний экипаж скрывается за воротами.

На душе было пусто и холодно. Но в этой пустоте прорастало что-то новое. Горькое, тяжелое, но живое. Решимость.

Мия отошла от окна, подошла к спящей Лилии и поправила сползший плед. Девочка вздохнула во сне, улыбнулась чему-то своему, детскому, и перевернулась на другой бок.

— Я сделаю так, чтобы ты росла в любви, — тихо сказала Мия, гладя дочь по мягким волосам. — С папой или без него. Но лучше — с папой. Я верю, что он еще вернется. Не в этот дом — он и так здесь. Он вернется к нам. Настоящий Андриас. Тот, которого я полюбила.

Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку.

— А если нет... что ж, тогда мы начнем новую жизнь. Вдвоем. И это будет лучше, чем быть красивой мебелью в чужом доме.

За окном утро вступало в свои права, солнце поднималось выше, заливая детскую золотым светом. Мия стояла у окна, стройная, бледная, с решительно сжатыми губами, и смотрела на дорогу, по которой уехал ее муж.