Герман в семье

1

К своему одиночеству Герман относился философски. Философия эта основывалась на довольно простом и незамысловатом умозаключении: все бабы — дуры. Опыт отношений твёрдо убедил Германа, что даже несмотря на редкие исключения, что существовали среди женской половины человечества, не стоит питать иллюзий, что философия его однажды даст течь и пойдёт ко дну.

Да, исключения ему попадались. И дурами они не были, да вот только как бы Герман ни старался, дураком всегда оказывался он. Женщины эти были опытны, умны и проницательны, обладали утончённым чувством юмора, а некоторые даже имели неплохой заработок, что существенно прибавляло им в самодостаточности и независимости. А Герман терялся на фоне этих особенных женщин, терялся, бледнел и скукоживался, как сдувшийся шарик, и потому приходил к единственно верному для себя выводу — эти тоже дуры, только ещё и напыщенные и самодовольные.

И всё-таки он тосковал. Тосковал по настоящей любви, по той, что придёт и рассмотрит все глубоко спрятанные качества его уникальной личности, отыщет скрытую сокровищницу, которую он бережно хранит для особенной женщины. Она явится, уверенно скомкает листочек с его устаревшей доктриной о бабьей дурости, бросит за спину, точно попав в мусорное ведро, и прильнёт к его груди, слушая биение родного сердца. Герман знал, что где-то существует такая душа, ей лишь нужно дать немного времени созреть, и тогда она станет готова нырнуть в отношения с головой, оставив своё прошлое позади.

Ещё он знал, что когда перестаёшь искать, то человек сам появляется в твоей жизни, поэтому Герман старался не искать. Ну разве что в часы, когда одиночество становилось особенно невыносимым, он позволял себе шерстить социальные сети в поисках подходящей особы, но только для того, чтобы ей самой легче было его найти. Для этого он выбирал кандидаток с достойными фотографиями и ставил под ними лайки, как бы говоря: «если что — вот он я, готов и в ожидании».

Практически всегда кандидатки неразумно молчали в ответ.

Важно отметить, что Герман обладал собственной трёхкомнатной квартирой, что досталась ему в наследство от почивших родителей, и считал данный факт определяющим в ценности своей личности перед толпой претенденток. Толпа эта существовала в его воображении и являла собой стадо разбежавшихся овечек, которые в силу своей глупости паслись везде, но только не на лужайке Германа, где травка была самой сочной и привлекательной. Возможно заблудшие овцы вели бы себя куда более сговорчиво, если бы он на первом свидании как бы вскользь упоминал о своих шестидесяти трёх квадратах, но Герман был а) скромен и б) осторожен — вдруг под овечьей шкурой прячется волчица со своими шкурными интересами. Поэтому большинство претенденток на место королевы его трёхкомнатного царства оставались в неведении, пока Герман не решал открыть завесу тайны достойнейшим из достойных, но даже тогда некоторые из них воротили носы, закладывая очередной кирпич в неприступную стену философии о женской глупости. Их, видите ли, не устраивал он сам, о чём одна или две сообщили ему в тот момент, когда взяли на себя оплату счёта в кафе и уходили, оставив Германа в недоумении вдыхать ароматы их дорогих духов. Тогда он откидывался на спинку стула и в очередной раз вспоминал об аксиоме «баба=дура», которая с каждым разом всё больше крепла и превращалась в непреложную истину.

2

Стоял ноябрь, вечер плавно перетекал в ночь. Холод, слякоть и колючий ветер совсем не способствовали романтичному настрою, но Германа это не останавливало — он шёл на очередное свидание. Шёл достаточно быстро, потому что мёрз, а мёрз, потому что решил не тратить деньги на общественный транспорт или такси. К тому же оделся он именно для свидания, а не для прогулок посреди ноября, но что такое несколько кварталов, если ты летишь на крыльях волнительного предвкушения? Ещё и сэкономил на дороге, а значит в случае неудачи и разочарования можно позволить себе лишнюю баночку пива, дабы скрасить очередной вечер в одиночестве.

Ветер дул. Залезал в уши, под свитер, леденил шею и запястья, что торчали из карманов. Ветер-гнида, ветер-паскуда, ветер-отморозок. Свистел меж голых ветвей, бил в лоб и выдувал из головы приятные мысли, задувая неприятные.

Герман злился. Ругал ветер за хладнокровие и издевательства, перекладывая на него ответственность за то, что шапка осталась дома, ведь негоже появляться на свидании в шапке, скрывающей густо намазанные гелем волосы.

— Сука, — шепнул Герман, и ветер сдул слово, будто его никогда и не было. — Мразь.

Идти оставалось не больше десяти минут, а если прибавить ходу, возможно, даже девять, и Герман ускорился. Он хвалил себя, что не стал покупать цветов — с цветами пришлось бы отморозить руку, а если незнакомка окажется очередной дурой, на сэкономленные деньки к пиву можно было бы заказать пиццу. При данном раскладе, даже разочаровавшись в свидании, вечер обещал быть уютным, и Герман в очередной раз похвалил себя за столь благоразумную дальновидность.

Светофор на перекрёстке замигал жёлтым, чтобы смениться красным, и не просто красным, а обещавшим Герману, что простоит он на этом перекрёстке не меньше двух минут. Очередная подстава, подлость судьбы, козни всевышнего, кем бы он ни был.

Герман принялся наворачивать круги, пытаясь нащупать ту часть пространства, где ветер дул бы чуть менее назойливо, но попытки оказались тщетными. Тогда он придумал встать за деревом, что одиноко торчало в нескольких метрах от перекрёстка. Встал, вытер нос, из которого подтекало всякий раз, когда он оказывался на холоде, и принялся периодически поглядывать на красные секунды. Секунды, по всей видимости, замёрзли не меньше — сменялись медленно и неповоротливо. Раздражали.

«Если эта девица окажется идиоткой, — думал Герман, -— скажу, что у меня дед умирает. Только что сообщили. Прости, надо бежать, он был мне как отец».

Всегда нужно иметь запасной план, план тактического отступления. Особыми актёрскими задатками Герман не обладал, но холод уже добрался до костей, а значит шла бы к лешему эта дамочка, если засомневается в его истории. Можно было бы вообще ничего не говорить, а спрятаться неподалёку и оценить её хотя бы внешне, и в случае визуального провала, незаметно ретироваться, но это был крайний вариант, который на несколько вечеров заставил бы совесть плевать ему в душу.

Выглянув из-за дерева в очередной раз, Герман в ужасе заметил, что горит зелёный, причём судя по вполне резвым секундам, горит уже давно. Нужно было спешить, иначе ему грозит смерть от переохлаждения и досады.

Герман рванул. Ветер оказывал сопротивление, тормозил, выступал в роли коварного предателя, бьющего в лицо, а не в спину. Пришлось щуриться и материться. Нога в туфле ступила на первую жёлтую полосу разметки пешеходного перехода и тут же взлетела вверх — подошва не справилась с обледенением, подстроенным, очевидно, тем же самым ветром. В момент взлёта ноги, остальное тело поспешило в обратную сторону, забыв о равновесии и всех приличиях, и момент спустя коснулось затылком бетонного бордюра.

А дальше… А что дальше?

3

А дальше Герман проснулся. Ему было тепло и комфортно, он выспался и чувствовал себя на редкость отдохнувшим. Своё состояние он успел проанализировать пока открывал глаза, потом его сразу отвлекла одна необычная деталь, занимавшая всю область зрения полуоткрытых глаз. Герман решил, что этого недостаточно, чтобы окончательно удостовериться в необычности детали, и открыл глаза полностью. Необычность так и осталась необычностью. Даже странностью. Нет, даже ошарашивающей неожиданностью.

Рядом лежало лицо, женское и незнакомое. Довольно милое, если не считать чёрных волос, тронутых сединой и мелких морщинок у глаз и губ.

Герман закрыл глаза. Затем тут же открыл, чтобы закрыть снова и в очередной раз открыть. Грубо говоря, он моргал, искренне надеясь, что это поможет объяснить внезапное появление незнакомого женского лица прямо перед носом в час и период его жизни, в котором никакого женского лица быть не должно.

Не помогло.

Лицо сладко зевнуло и открыло глаза. Глаза оказались карими. Лицо улыбнулось, чмокнуло Германа прямо в губы, а потом совершенно буднично, словно появлялось тут каждое утро на протяжении многих лет, сказало:

— Привет, кочерыжка.

— Ммвмвет, — ответил Герман. На большее он оказался не способен.

Кочерыжка. Первое слово, заставившее Германа поверить, что реальность ещё не сошла с ума окончательно, ведь так его звали ещё со школы. Что было вполне логично для человека с фамилией Кочерыжкин.

— Выспался? — спросила кареглазая, нарушив все планы Германа помолчать и подумать. А подумать тут было над чем.

— Угу, — промычал он, выигрывая себе какое-то время.

— Тогда как насчёт вонючих утренних поцелуев, плавно перетекающих в быстрый утренний секс? — спросила черноволосая. Вопрос оказался риторическим.

Женщина осадила его неприступный замок в трусах своим дырявым войском и принялась целоваться. По-взрослому, с языком и слюнями, забыв о всех правилах приличия на первом свидании. В каком бы грандиозном потрясении не находился сейчас Герман, замок его поспешил подло сдаться, и вся женская влажная рать разнузданно захватила его в плен.

Герману пришлось ответить на весь этот внезапный разврат по нескольким причинам. Во-первых, это было приятно. Во-вторых, отвлекало его от тревожных мыслей, что он умер или сошёл с ума, а даже если и сошёл, то в общем-то с довольно приятными и симпатичными последствиями. А в-третьих, почему нет? Ну начнёт он сейчас кричать и прыгать, а потом окажется, что вчера он нажрался до беспамятства и пригласил эту даму домой, охмурив её шармом одинокого ковбоя. И не важно, что алкоголь никогда не отнимал у него такие монументальные куски памяти, не важно, что последнее, что он помнил — это как поскальзывается на перекрёстке и бьётся головой о бордюр. И даже если эта кареглазая черноволосая красотка подмешала ему клофелин с целью ограбления — даже это не важно, потому что взамен она дарила ему классный секс. А это в его случае, периодически бесценно.

Женщина продолжала захватнические движения тазом и обзывала Германа нецензурными словами. Герман в ответ неуверенно молчал и пытался нащупать в происходящем хотя бы подобие логики, способной объяснить, куда запропастился период жизни, ведущий к такому оригинальному развитию событий.

Затем кареглазая принялась его душить, и если бы настойчиво не попросила сделать с ней то же самое, Герман вероятнее всего окончательно бы испугался и признал своё поражение в попытках разобраться в законах пространственно-временного континуума. А пока смиренно принял правила игры и неуверенно сдавил тонкую шею, мотивируя женщину на новую порцию бранных словечек.

Пока частично седовласая отвлекалась удушливым блаженством, Герман осмотрелся и признал место, где происходило внезапное беспутство, своей спальней в своей же квартире. К несчастью, многое изменилось — на окнах появились шторы, которые он всегда холостяцки отрицал, телевизор на стене сменился картиной с тремя поросятами в стиле ренессанса, а бабушкин сервант превратился в шкаф с зеркалом в пол. Даже обои стали девчачье-бледно-розоватыми вместо мужицки-светло-серых. И всё же спальня была его — на потолке остались знакомые разводы от фатальной попытки помыть побелку, а за окном торчала всё та же красная труба городской котельной.

В тот самый момент, когда замок его готов был поднять белый эякуляционный флаг, в комнату забежала девочка. Простая такая среднестатистическая девочка лет трёх-четырёх-пяти в розовой майке, штанишках с уточками и растрёпанными чёрными волосами по копчик. Увидев воочию нагую осаду на самом пике её торжественного завершения, девочка заревела и выбежала из спальни. Женщина чертыхнулась и соскочила со шпиля, где поднимался флаг о капитуляции, так и не дав Герману поднять его до конца.

— Доча, мы с папой играли в… — запнулась женщина. — Герман, помогай, давай.

Смогли бы вы помочь человеку в данной ситуации, особенно после слов «доча» и «папа», явно относящихся к тебе и к этой девочке, если папой дочи ты никогда не был? Вот и Герман не смог, поэтому, не дождавшись ответа, кареглазая снова чертыхнулась и вышла из спальни, оставив Германа в одиночестве биться над решением неразрешимой теоремы «что тут, мать твою, происходит».

4

Герман сел. Возможно он так и остался бы лежать, ожидая, когда прилетит архангел и, вытирая слёзы от смеха, заберёт его в небесную обитель, но паника заставила его предпринять хоть какое-то действие.

За дверью женщина успокаивала девочку. Внутри себя Герман тоже старался успокоить девочку, которая потеряла все связи с реальностью. Не девочку даже, а озверевшего подростка в приступе шизофрении. Пытаясь выстроить цепочку событий, Герман встал, чтобы начать ходить кругами, но, увидев своё отражение в зеркале шкафа, впал в ступор. Это был он, определённо он, но как бы не совсем — отражение стало старше, чем выглядело день назад, когда он укладывал гелем волосы, собираясь на свидание. Те волосы были русыми и густыми, эти явно седели и как бы двинулись чуть к затылку, открыв лоб. Под глазами пухли чёрные круги, лицо осунулось и покрылось морщинами, даже губы стали тоньше, хотя, казалось бы, куда ещё тоньше? С другой стороны, Герман сильно похудел и теперь вместо небольшого пузика из-под кожи просматривались кубики и косые, что, конечно, впечатляло, но совершенно не успокаивало нарастающую панику.

Герман снова сел. Потом встал и всё-таки принялся наворачивать круги по спальне, силясь унять ужас дереализации. Периодически проходя мимо зеркала, он бросал туда взгляды в жалкой надежде снова увидеть молодого Германа, но отражение категорически сопротивлялось, демонстрируя несгибаемую стабильность.

Нужно было что-то срочно предпринимать, иначе если он до сих пор не сошёл с ума, то должен был вот-вот сойти от страха, поэтому Герман собрал в кулак все оставшиеся силы адекватности и вышел из спальни.

Коридор, ведущий на кухню и в две другие комнаты, тоже изменился — обоями, мебелью и светом. Лишь комнатные двери остались прежними, подтверждая догадки Германа о том, что возможно мультивселенные всё же существуют, и тот пешеходный переход, где он стал жертвой обледенения и спешки, является червоточиной в другие миры. Пока иного объяснения у него не было, да и это, честно говоря, не слишком то отличалось убедительностью.

Из кухни вышла девочка и хмуро посмотрела на Германа. Лицо в слезах, но основная истерика осталась позади.

— А я знаю, чем вы занимались, — упрекнула она, и обиженной походкой направилась в комнату, где в реальном мире должен был находиться его рабочий кабинет. Дверь хлопнула и оставила Германа в неведении, во что же его кабинет превратился в этой реальности.

Из кухни доносилось пение, запах кофе и очередных дивных открытий. Герман стоял в коридоре в одних трусах, даже не задумываясь над тем, а стоит ли одеться — этот вопрос занимал почётное последнее место в списке всех остальных вопросов, растянувшихся в его черепе, как очередь в первый Макдональдс. Решив, что ни на один из них ответить сейчас он не сможет, Герман прошлёпал на кухню, осознавая, что скоро к очереди не маловероятно добавится вторая.

Кухня встретила его, как старая знакомая, которой сделали несколько пластических операций — вроде та же, но сильно другая. Новый кухонный гарнитур, новый стол, стулья, обои, телевизор и чёртовы шторы на окнах. Старый линолеум, старая бежевая плитка на одной из стен и старая микроволновка — якоря, удерживающие его судно от столкновения с рифами безумия.

— Кидаю на сковороду яйца и в душ, — сказала женская спина в чёрной пожёванной майке и белых трусиках. — Включай телевизор и на втором пульте нажми «плей».

Яйца упали в сковороду и зашкворчали. Желудку Германа было плевать, что там за хаос творится в голове, поэтому он бесцеремонно заурчал в такт шкворчанию.

— Включишь, и всё поймёшь, пупсик. — Женщина повернулась, подняла майку, обнажив вполне подтянутые для женщины с седыми волосами и морщинами груди, и рассмеялась. — Это чтобы тебя отвлечь, всегда срабатывает.

И сработало. При чём сработал даже не вид грудей, а их неожиданное появление. Майка опустилась, женщина поцеловала, женщина покинула кухню, бросив напоследок «включай, давай, и не забудь про яйца». Что оставалось Герману в данной ситуации, как не последовать указанию?

Он включил телевизор, нажал кнопку на втором пульте, и когда увидел на экране молодую версию себя, то про яйца, конечно же, забыл.

5

Молодая версия сидела на больничной койке в пижаме и, глупо улыбаясь, смотрела куда-то за экран.

— Так, вроде включила, — сказал женский голос, а следом за ним появилась черноволосая, но на этот раз без седин и морщин. — Раз, раз, проверка.

Женщина, то есть, девушка, села рядом с молодым Германом, который тут же её обнял и сильно понюхал чёрные волосы.

— По запаху тебя узнаю, — сказал он ей в макушку.

— И всё-таки давай запишем, Кочерыжка, — ответила обладательница макушки. — Ну давай, как репетировали.

— Кхм, — именно с таким звуком прочистил горло Герман-младший. — Привет, Герман. Я — это ты, только из прошлого. Не знаю, сколько там времени у тебя прошло, а у нас сейчас шестое марта двадцать пятого года. Получается…

— Год и два месяца после травмы, — скалькулировала девушка.

— Получается так. Ты сейчас там наверное ничего не понимаешь, я тоже ничего не понял, когда месяц назад вышел из комы, а в ней я, считай, больше года пролежал. И всё это время за мной ухаживала Лизонька.

Лизонька чмокнула молодого Германа в щетинистую щёку и положила голову ему на плечо.

— Так вот, как я и сказал, очнулся я месяц назад, но возникла одна проблемка — моей памяти хватает максимум на неделю. Если стресс какой-нибудь, то ещё меньше, потом память стирается, и я возвращаюсь в тот момент, когда крякнулся затылком. В общем, башка не справляется с нагрузкой и форматирует диск. Поэтому мы с Лизонькой и решили записать для тебя это видео, чтобы каждый раз, когда ты будешь заново приходить в себя, она тебе его включала, и ты всё понимал. Вот.

Молодой Герман замолчал, нахмурив лоб.

— Теперь про нас скажи, — подсказала Лизонька.

— Точно! Прости, Лизонька, выключает иногда. Так вот, мы с Лизонькой решили пожениться. Она работает медсестрой и весь этот год за мной ухаживала — кормила, переворачивала, мышцы разминала, брила, стригла, ну и всё такое. Когда я очнулся, она тоже рядом была, у меня ж нет никого, и если бы не Лизонька, я бы давно умер, потому что некому за мной ухаживать. И вот представь, я живу неделю, потом херак, — просыпаюсь в тот момент, когда я очухиваюсь после того, как поскользнулся. И не было никакой недели и годовой комы. И Лизоньке приходится каждый раз мне всё это объяснять. Лизонька, ты мой ангел.

Герман-младший обнял Лизоньку совсем как маленький мальчик. Лизонька гладила его по голове и скромно улыбалась в камеру.

— Поэтому мы и записываем для тебя это видео. Ну, для меня, то есть. Ты понял. Сейчас уже пятый день идёт после моей последней перезагрузки, и вчера я сделал Лизоньке предложение. Она говорит, что я уже восемь раз его делал, а я не помню, но точно знаю, что она моя судьба. Судьбинушка ты моя, Лизонька.

— Ну ладно тебе, Кочерыжка, — сказала Лизонька и высвободилась из объятий. Взяла лицо Германа-младшего и потрепала небритые щёки. — Я уже давно поняла, что нам суждено быть вместе.

Молодые люди на экране принялись целоваться, всё также по-взрослому — с языком и слюнями. Потом Лизонька встала, зашла за экран, и картинка сменилась слайдами с фотографиями со свадебной церемонии под какую-то ужасно плаксивую мелодию: вот они обмениваются кольцами, вот ужинают в ресторане «Старый гусь», вот пьют шампанское рядом с памятником клизмы, которую держат три ангелочка с крылышками. Герман причёсан, улыбчив, хоть и читается в его взгляде некоторая отрешённая сумятица. Лизонька везде счастлива, на одной из фотографий держит на руках своего растерянного жениха.

Свадьба сменилась фотографиями быта, потом роддом — молодой Герман уже не такой молодой, держит в руках свёрток с ребёнком, всё также улыбчив, но во взгляде ещё больше вопросов. Кадры сменяются, снова быт, игрушки по всей квартире, и разрисованные старые и такие родные обои. Герман сидит на полу с орушим ребёнком на руках, взгляд его полон внеземной тоски об утраченной адекватности.

Запись закончилась, на экране появились слова «продолжение следует...», написанные весёлым розовым шрифтом.

Взрослый Герман был не таким розовым, скорее бледно-серым и уж точно ощущал себя не таким же весёлым, пускай паника и сбавила обороты. Удовлетворила ли его запись? Как и утренний секс — не до конца, да и внезапность увиденного была сродни внезапности соития.

Герман принялся усердно думать. Пугающая мысль, которая не могла поместиться в голову по причине своей чудовищной парадоксальности, состояла в том, что он был обречен возвращаться в момент падения и оставаться там до скончания веков. Недели, когда память сохраняла стабильность, были не в счёт — после каждой «перезагрузки» эти отрезки летели в трубу. Герман понятия не имел, сколько прошло времени с момента первого пробуждения после комы, но судя по внешнему виду и, о господь всевышний Иисус Христос, доче, которой он внезапно приходился папой, в такой болтанке памяти пройти могло лет семь. Что стало с его работой, с друзьями, с миром в конце концов? Последнее проверить казалось легче всего, поэтому Герман встал, чтобы выглянуть в окно, но тут квартиру кто-то посетил.

— Лизонька, папик дома, снимай трусы, ложись в кровать, буду я тебя… — осёкся посетитель и уставился на Германа сквозь коридор. Посетитель крупный, породистый, косая сажень в плечах. — Ты кто, падла?

— Герман, — не соврал Герман.

— Какой, нахер, Герман?

Из ванной выскочила Лизонька, заворачиваясь в полотенце.

— Кузя? — Вопрос явно риторический. — Ты же через месяц должен был…

— Это что за хер? — надулся Кузя, яростно изучая Германа пучеглазым взглядом.

— Кузенька, послушай… — Лизонька положила Кузеньке руки на грудь.

— ЭТО ЧТО ЗА ХЕР? — взорвался Кузя и попёр на Германа как баркас.

Герман остолбенел, имитируя деталь интерьера. Первым делом захотел сигануть в окно, но четвёртый этаж его быстро отговорил, оставалось лишь пятиться назад, опрокинув стул.

— А ну иди сюда, говно, — взывал Кузя, отталкивая Лизоньку, вцепившуюся в его массивный бицепс.

Герман вжался в стену, Кузин кулак вжался ему в челюсть, тьма вжалась в сознание, всё вжалось в забытье.

6

Герман очнулся и осознал себя лежащим на чём-то твёрдом и холодном. Башка болела так, будто её два дня использовали вместо мяча на тренировке футбольной сборной. Открывать глаза Герману не хотелось, казалось, откроет их и давление света расколет голову, как спелый арбуз. Ветер свистел мимо, шлёпая по лицу и одежде, было холодно, неудобно и мокро, а ещё тошнило.

Решившись наполовину открыть один глаз, Герман увидел наверху тёмное небо, затянутое серыми облаками. Шёл мелкий снег с дождём, и скорее всего была ночь или вечер, во всяком случае дедукция настаивала именно на этих вариантах.

Герман открыл второй глаз, сверившись предварительно с уровнем головной боли, потом сел, облокотившись на руки. В голове запульсировало, во рту появилась кислая слюна, и Германа стошнило чем-то отдалённо напоминавшим борщ, что было несколько необычно, ведь собираясь на свидание с очередной кандидаткой на звание дуры, ел он пельмени, а не борщ. Не мог же он так сильно упасть, что желудок порвался, и это не борщ вовсе, а кровь?

«Потом подумаю, — подумал Герман. — Скользко, сука».

Он встал и, пошатываясь, доковылял до лавочки за деревом, где скрывался от ветра перед тем, как потерять сознание. В голове мелькали обрывки бессвязных образов — седые пряди, ревущая девочка, пухлый бицепс, упругая грудь, в общем стандартные бредовые вспышки, что обычно должны намекать на травму мозга. К тому же почему-то сильно болела челюсть.

Между фальшивыми картинками с розовыми обоями и орущим ребёнком вдруг всплыло настоящее воспоминание — Герман идёт на свидание. Но теперь у него появился крайне убедительный довод туда не идти, даже не довод, а знамение всевышнего, что шёл он по скользкой дорожке и надо бы крепко задуматься, не свернуть ли куда-нибудь в бок. А лучше вообще пойти домой или вызвать скорую прямо сюда — Герман коснулся затылка и обнаружил кровоточащую рану.

Его опередил звонок. На экране засияло имя, которого в записной книжке никогда не было. Да и мог ли Герман в здравом уме записать человека уменьшительно-ласкательным именем «Лизонька»? Не мог. Но всё-таки имя продолжало вибрировать в руке.

— Ты где? — первой спросила «Лизонька».

— Ты кто? — ответил вторым Герман.

— Ах ты ж ёпа мать, — прошипела «Лизонька». — Кочерыжка, ты далеко ушёл от… своей квартиры?

— Да нет, я… — начал было Герман, но тут сообразил, что собирается отчитываться перед кем-то, кто так бесцеремонно залез в его телефон, сопливо себя там записал, и при этом знает, как его называют друзья и даже не думает объяснять откуда. — Так, погоди… те. Вы кто вообще, что за «Лизонька».

— Герман, милый, послушай. Тебе нужно просто прийти домой, и тогда я тебе всё объясню, ладно? Сейчас ты ничего не поймёшь и не поверишь. С тобой всё в порядке?

«Лизонька» проявляла какое-то тёплое искреннее беспокойство, которое располагало и вдохновляло на взаимную искренность, даже несмотря на отвлекающий вопрос «кто ты вообще, нахрен, такая?»

— Упал я, поскользнулся на перекрёстке, башка раскалывается, тошнит, не знаю, дойду ли до…

— В смысле? — испугалась «Лизонька». — Как упал? Где упал?

— Да на перекрёстке упал, около морга. Слушайте, почему вы…

— Что, опять??? — Казалось, «Лизоньку» вдруг постиг невероятное экзистенциальное потрясение.

— Что — опять? — ещё больше запутался Герман.

— Ты поскользнулся на перекрёстке около морга на Кшыштановского?

— Так у нас другого то нет, вроде.

— Герман, ты шутишь?

— Я… Послушайте, вы либо объясняете кто вы, либо я кладу трубку.

— Хорошо, хорошо, прости, — выдохнула «Лизонька». — Давай так, ты пока посиди там, я сейчас такси вызову и приеду, ладно?

Герман повесил трубку. Ненормальная. Голова раскалывалась, Лизонька несла бред, ветер морозил уши — всё это слишком бесило. К тому же в памяти продолжали настойчиво взрываться какие-то странные воспоминания: он едет куда-то с черноволосой женщиной за рулём, сзади в детском кресле орёт младенец; на него наступает какой-то амбал, называя его падлой; упругие груди; свадьба, с черноволосой невестой; снова груди. Бред.

Лизонька настойчиво перезванивала.

— Послушайте, я вас не знаю… — начал Герман, но его бесцеремонно перебили.

— Герман, послушай, что ты помнишь из последнего?

— А какое вам дело вообще? — возмутился Герман. Потом решил, что нужно бросить этой незнакомке вызов. - На свидание шёл, пока не упал.

— Значит, Кузю не помнишь, это хорошо.

— Какой ещё Кузя? — Герман сильно нахмурил брови, голова заболела сильнее. — Вы больная?

— Герман, Кочерыжка, послушай, просто дождись меня, хорошо? Не уходи никуда?

— А вот и уйду, — поставил он точку, бросил трубку и действительно собрался уйти, но его снова затошнило.

Герман схватился за голову. Боль соперничала с бредовыми отрывками несуществующих воспоминаний за право стать первой, кто взорвёт мозг. Опять вспышки, но уже ярче и контрастнее: больница, трубка в горле, черноволосая медсестра; она же, но уже в одних трусах орёт на него матом, называя овощем и дебилом; снова поездка, ребёнок подрос, черноволосая разговаривает по телефону с…

С кем? Почему-то именно этот вопрос мучил больше всего. Герман достал метафорическую лопату и стал копать. Голос в трубке такой знакомый, быстрее хватай за хвост это воспоминание, пока не ускользнуло!

И Герман схватил. И всё вспомнил.

Вообще всё.

7

Воспоминания возвращаются поступательно, от самых свежих к старым и протухшим. Он в очередной раз просыпается в своей квартире, которую эта поганая тварь успела изгадить своими сраными шторами. Лиза (хренова Лизонька, чтоб её), снова пользуется им, как секс-игрушкой, удовлетворяя свою безмерную похоть. Девочка Соня забегает в спальню, лицезреет акт разврата, убегает реветь с очередной психологической травмой. Лиза бежит её успокаивать. Он замечает, как постарел за эти восемь невыносимых лет, идёт на кухню, смотрит запись, которую скомпилировала эта больная из искусственно созданных событий их жизни. Заходит громила, бьёт его в челюсть.

Занавес закрывается.

Занавес открывается.

Он приходит в себя, из коридора доносится грубая мужская лексика вперемешку с женской истерикой. Он встаёт, в кухню врывается амбал, снова бьёт его в челюсть, снова занавес.

Реальность возвращается с жуткой головной болью, в квартире тишина. Он бежит в спальню, сбивает девочку Соню, та падает на пол и заливается слезами. Он одевается, выбегает из квартиры, потому что вообще не понимает, кто он, где он, и когда он. Спускается, выходит во двор, во дворе громила заносит руку, чтобы опустить её на Лизу, видит его, рука делает крюк, снова бьёт в челюсть, занавес, антракт полтора часа.

Опять просыпается. Вечереет. Во дворе никого, он лежит на подъезде, на голову капают холодные капли с сосульки. Двор вроде знакомый, та же снежная каша на асфальте, в голове каша из мозгов. Какая-то бабка орёт, что он наркоман и тычет в него палкой. Он отмахивается, бежит, куда — не важно, потому что страшно и надо бежать. Пять минут, шесть, улицы, дома — всё немного знакомое и очень незнакомое. Перекрёсток. Красные секунды сменяются зелёными, он ступает на пешеходный переход, поскальзывается, падает, спектакль закончился, поклон, занавес.

Наступает вторая волна, более ранние воспоминания сбивают с ног. Он в очередной раз просыпается в своей квартире, тварь ещё не повесила шторы на кухне, но уже осквернила спальню. Снова утренний секс, она моложе, быстрее, опять оставляет его за пару секунд до извержения его пахового вулкана. Сука. Они собираются, едут. Куда? К её матери — вот он голос в трубке! Едут туда уже раз двадцатый, но почему? Он тужится, пытаясь испражнить ответ, тужится, тужится… ну конечно, Кузя — его фотография стоит на комоде в спальне, мерзавка даже не удосужилась её убрать. Врёт, что это брат, подлая лживая стерва. Она отвозит их с дочкой к её матери всякий раз, когда Кузя должен прийти с рейса — он боцман. Откуда это известно? Да потому что она болтает с ним на кухне, говорит, что звонит брат, но разве с братом обсуждают вещи наподобие «я тебя съем, мой кукусик»? Она думает, что он не слышит, но слышит он многое, ну и что, через неделю он всё снова забудет, этот глупый овощ.

Третья волна. Воспоминания древние, громоздкие. Он в больнице. Она медсестра. Ухаживает ли она за ним? Чёрта с два! Иногда меняет капельницы, остальным занимается Варвара Филипповна — милая бабушка санитарка. За те дни, когда он находится в сознании, тварь расспрашивает его о квартире, говорит, что они поженятся, он и сам хочет на ней жениться, ведь она такая чудесная, заботилась о нём целый год, если верить её словам, а он верит. Верит, забывает, верит, забывает, но она такая чудесная, такая «не дура», к тому же за медицинским халатом скрывается упругая грудь, как тут можно устоять? Она использует его, как овоща с трёшкой в центре города, хитрая подлая гнусная мразь. Рождается Соня, боже мой, она использует его как безвольного донора спермы! Они женятся, брачный договор, квартира в её собственности, ведь она великий человек, мать Тереза, что взвалила на себя такую ношу, родила от него ребёнка, выходила, выносила. Какая же ты вселенски отвратительная злобная безумная мразь!

Блудная память вернулась.

Герман набирает «Лизоньку». Германа трясёт, от холода, от бешенства, от несправедливости. «Лизонька» поднимает трубку.

— Кочерыжка, милый, я скоро…

— Ты… — начинает Герман, в голове крутятся десятки, сотни, тысячи вариантов, как наиболее точнее и болезненнее нанести ей ошарашивающий удар правды. Он выбирает самый верный, самый правильный и достойный из достойнейших, вариант, возводящий его философии великий нерушимый памятник в назидание потомков. — Ты — дура.