Геронтоцид

ГЕРОНТОЦИД

— А вы к юмору как относитесь? — спрашивал неразборчивым тонким голосом морщинистый пенсионер плотного телосложения, одетый в потрёпанный грязный ватник.

— Хорошо отношусь, а как же. — отвечал Клим с кислой улыбкой.

— А вот у меня есть, посмотрите, «Пьяница, который бросил пить».

Старик торопливо убрал обёртки от концентрата со стола, на котором стоял покрытый толстым слоем пыли пузатый монитор, придвинул к себе древнюю клавиатуру и принялся отчаянно пытаться запустить агрегат, нажимая на кнопку системного блока. Выходило с трудом: после каждого нажатия, ЭВМ жужжала, кряхтела, пищала три раза и замирала, не включившись. На лице собеседника отразилась такая детская досада, что Климу на миг стало его жаль.

— Она, понимаете, нужно быстро нажать... И если один раз пищит то нормально, а если три — проскочило, значит... — слегка виновато пояснил он.

На десятой попытке, ЭВМ издала одиночный писк. Загорелся экран. Пенсионер ловко включил древние колонки, нашёл в файловой системе и запустил видеозапись, затем с кряхтением поднялся и уступил Климу место. Тот сел на обитый облезлым кожзамом стул и уставился в монитор.

Юморист выступал в полном народу актовом зале. Кривляясь в сценическом образе, он рассказывал, что не пьёт уже целый график и заново учится ходить. По ушам ударил наигранный смех аудитории: старые, видавшие виды колонки превращали этот звук в что-то электрически-хриплое, и невероятно громкое. Дед был глуховат. Климу показалось, что выступление было не таким уж плохим, и могло бы заставить по-настоящему улыбнуться.

Сзади послышался глухой стук — упавшее тело ударилось о стену и медленно сползло по ней. На видео у публики произошёл очередной резанувший по ушам взрыв смеха. Ещё какое-то время Клим сидел посреди пыльной, пропахшей стариком крохотной биоячейки, большую часть которой занимали закрытый шкаф и полки, заваленные разнообразным хламом

Пустыми глазами он смотрел на то, чем отчаянно хотел поделиться с неожиданным гостем всеми забытый пенсионер.

Затем наваждение спало, Клим поднялся со стула, на всякий случай отряхнул костюм, аккуратно перешагнул через бездыханное тело и вышел в коридор. Там ждали подельники: двое молоденьких ликвидаторов и стареющий небритый фельдшер с мешками под глазами.

— Готово?

— Готово, фиксируй.

Фельдшерский белый халат скрылся за приоткрытой гермодверью. Клим достал папиросу с черномахоркой, спросил у прислонившегося к стене ликвидатора огоньку. Чиркнула спичка. Закурил. Через половину папиросы, герма раскрылась, фельдшер вернулся. Хриплым голосом сообщил:

— Констатирую смерть по естественным причинам. Давайте его.

— И не копайтесь. — раздражённо добавил Клим.

Ликвидаторы, матерясь под нос, принялись паковать тело старика в черный пакет. Затем, тяжело дыша, подняли и потащили к лифту.

— Начальник, нам бы носилки что ли. Я таких жиробасов таскать не нанимался. — пропыхтел державший за ноги уже на лестничной клетке.

— Поглядим. Везите его в могильник. Плата завтра, как договаривались.

Лифт уехал.

***

Всё это началось ещё в БлокПТУ. Тогда живущий с родителями в коммуналке молодой Клим заинтересовался, как выдаются индивидуальные биоячейки. Собственно, основанием для получения места в очереди на ячейку были вступление в брак, рождение ребёнка, выслуга лет на важной работе. В очереди можно было стоять долго — по несколько циклов. Это знали все.

Но вот откуда берутся новые ячейки? Поспрашивав где надо и где не надо, Клим смог это выяснить. Во-первых, на многих этажах есть забетонированные или заброшенные жилые помещения. Когда начальство решает взять курс на увеличение жилплощади, с этажкомов собирают данные о количестве таких ячеек, отправляют туда ремонтные бригады, которые избавляются от пенобетона и мусора, проводят свет, ставят рабочую гермодверь и сдадют новую ячейку в эксплуатацию, сопроводив это специальным актом, с получением которого начальство тут же передаёт жилище первому в длинной очереди.

Во-вторых, когда необходимо действительно большое расширение, ликвидаторам приказывают обследовать и обезопасить заброшенные этажи, после чего там работают те же ремонтники.

И, наконец, последнее — освобождение жилплощади по естественным причинам, читай: смерть всех прописанных лиц. Фельдшер, как инстанция, способная признавать покойников таковыми на юридическом уровне, обязан передавать информацию о таких смертях в соответствующий этажком, ну или заведующему, если дело на небольшом этаже. Там видят: освободилась ячейка, и тут же сообщают наверх. Наверху информацию принимают и выдают освободившуюся ячейку новому жильцу.

Прекрасная система, в которой Клим ухватился за один нюанс: ячейки-то не одинаковые. Новые, только сданные, всегда лучше тех, что освободили покойники, хотя бы потому как в первом случае имеют в наличии новую заводскую гермодверь, свежие электрику и сантехнику. Да и площадью тоже часто отличаются не в пользу старых.

А кто обычно так умирает, чтобы ячейка освободилась? Казалось, очевидно: погибшие в самосборе семьи. Но нет, гибель целой семьёй зачастую означает разгерметизацию, а попавшее под самосбор жильё нужно восстанавливать почти с нуля. Тут другое. Фельдшер за пузырь этанола подсказал:

— Одинокие пенсионеры. Дети съехали давно, да и померли скорей всего, работать уже невмочь, доживают на нищенском пайке, становятся неходячими. Там хорошо если соседи порядочные, помогают. А бывает и так что старика голодом морят до смерти, а сами его паёк делят, и так пока в коридоре вонять не начнёт. Там уж звонят кому надо, и жилплощадь того, освобождают. А новоселье в той ячейке потом справляют с запашком, хе-хе.

— И много таких покойников сейчас в ячейках лежат? — уточнил худощавый Клим.

— Да по неблагополучным этажам пройдись, с десяток найдёшь, гарантирую. — Фельдшер неприятно оскалился жёлтыми зубами.

— Тогда... Есть у меня предложение.

В очереди за биоячейкой стоит немало разных граждан, и многие готовы неплохо приплатить за уверенность в получении качественного жилья, и, в особенности, за быстроту движения очереди. Тут-то Клим и вывел план, как таким гражданам небезвозмездно помочь.

Сначала — по длинному хвосту просящих нашёл в блокадминистрации жилищный отдел, начал оказывать знаки внимания секретарше его главы, наврал о себе с три короба, потратился на подарки, но получил таки доступ к заветной папочке с бумагами, откуда переписал в блокнот имена и порядок стоящих в очереди жильцов. Сразу удача: первой стояла пара заводчан, а за ними именитый профессор из НИИ, изобретатель какого-то там прокаточного метода.

Дальше — к ремонтникам, с авоськой банок дедушкиного грибного самогона. Жидкая валюта открывает любые двери, и сроки сдачи новой ячейки стали известны. Потом взятый в долю фельдшер по своим медкарточкам нашёл вероятных «клиентов» среди престарелых жильцов.

Оказавшись у ячейки Клавдии Петровны К., на переполненном маргинальными элементами этаже, Клим без труда выяснил у местного забулдыги, что семья Гвоздодёровых в распределителе забирает паёк пенсионерки, а её соседи уж как график ничего не слышат за тонкой стенкой. Сомнений не оставалось: если фельдшер наведается к бабке под любым предлогом, которых в отношении вечно больных стариков может быть масса, он обнаружит на месте только несвежий труп.

— Разрешите? Я по жилищному вопросу.

— Из отдела?

— Можно и так сказать. Видите ли...

Профессор, удостоверившись в том, что никого не убьют, стал очень сговорчив и пообещал заплатить хорошими талонами: на красный концентрат, на мебель, на промтовары... Заводчане же согласились отдать все накопления в обмен на скорейшее получение жилья.

При виде замотанного в пропитанное вонючей жижей одеяло опухшего трупа, которому даже не удосужились закрыть глаза, Клима чуть не вырвало. Впрочем, обретённые богатства с лихвой компенсировали потраченные нервы. Работяги уехали в маленькую ячейку на неблагополучном этаже, а профессор быстро получил вместо коммуналки приличные апартаменты.

Дела пошли в гору. Бедных обдирали до нитки в обмен на моментальное получение ячеек, с обеспеченных брали хорошие вознаграждения за сокращение сроков ожидания. Ко всеобщему ликованию, очередь за жильём значительно ускорилась. Клим с Фельдшером стремительно богатели. Появилась и репутация, дескать, знакомый товарища за талон-другой с получением жилья подсобит.

«Клиентам» схему больше не раскрывали, отговаривались, мол, наверху к кому надо вхожи.

Конечно, в один миг всё перестало идти гладко. Гарантированно мёртвых стариков хватило ненамного, и они как раз начали кончаться, когда у конца очереди встала семья Ериных, неблагополучных алкоголиков без сбережений, сидящих на социальном пайке за троих детей. К тому же, отец семейства оказался несговорчив, и на увещевания Клима отреагировал угрозами стукнуть куда следует.

По всему выходило, что одна из последних ячеек уйдёт гадам за просто так. Очередь-то надо двигать.

Тогда же, сокрушаясь упущенной выгоде и наглости этой семейки за стаканом компота в тёмном уголке блочной столовой, Клим получил дельное предложение от своего главного делового партнёра.

— Так если они такие-растакие, может мы их и это... Ну, того? — Фельдшер провёл себе пальцем пониже щетинистого подбородка.

— Так у них же дети!

— Да черт с ними, с детьми... Дались тебе эти щенки. Ну подрастут они, дальше что? Видал я это всё, и не раз. Этанол, говняк, блок-могильник. Хорошо будет ещё, если эта шпана никого шилом в тёмном коридоре не приголубит...

Клим крепко задумался.

— А другие? Ячейка ж коммунальная.

— Да всё одно, что есть они, что нет их. Дно.

В следующий отбой гермодверь одной коммунальной ячейки получила несколько незаметных отверстий, начисто лишивших её функциональности. Отверстий, не замеченных жильцами вплоть до следующего самосбора.

Так в доле оказались два ликвидатора из тех, что мать родную за прибавку к пайку продать готовы.

Брать на душу убийство целой семьи Климу не шибко понравилось. Да и подсудное это дело, гермы портить, подлостью страшной считается. Поймают за таким — расстрел всем обеспечен.

Решили зайти с другой стороны.

***

Лифт привёз Клима на полузаброшенный этаж. Из всех ламп в коридоре худо-бедно работали только две, громады многих гермодверей обрамляли неаккуратные бетонные швы. Обитаемых ячеек тут осталось три или четыре.

Заведующего этажом не было, до ближайшего распределителя по лестнице пролётов пятнадцать. Оставшиеся пожилые жильцы, казалось, не интересовались ничем, кроме скромной пьянки раз в семисменок.

Впрочем, один из обитателей этажа, числившийся в самой дальней ячейке, уже давно обрёл покой на дне шахты лифта. Если у той, конечно, было дно.

Это тихое место Клим с Фельдшером присмотрели для себя.

Ячейка была небольшой. В дальнем углу, в купленном у мусорщиков ржавом сейфе с хитрым биосигнатурным замком, покоился общак. На облезлом журнальном столике ровной стопкой лежали пухлые тетради, заложенные карандашами: переписанная набело очередь, списки вероятных целей и клиентов, сроки сдачи новых ячеек, и конечно бухгалтерия без которой в этом деле ловить нечего.

В грубом серванте Фельдшер хранил шприцы, пузырьки препарата и бумажку с поддельным штампом Блокздрава, которую демонстрировали самым упёртым жертвам. Сейчас его тут не было, работал с больными.

Да, когда мёртвые пенсионеры кончились, решили зайти с другой стороны... Они ведь и живые никому не нужны?

Глухая сирена застала Клима за обновлением рабочих записей. Тот отвлёкся, сбросил пиджак, засучил рукава, задраил добротную новёхонькую герму (ради сохранности общака не пожалели) и вернулся к бумагам.

Самосбор — всегда плохо. Уже пару раз он путал карты, сдвигая сроки работ и забирая тех, кого не нужно. Не говоря уже о том, что по воле разбушевавшейся в коридорах стихии молодой аферист оказался заперт в одиночестве на неизвестный срок.

Благо, в ячейке были две канистры чистой воды, начатый пузырь этанола и ящик порошкового сублимата.

Из головы не выходил дед с его юмористами. Фамилии стариков, к которым Клим втирался в доверие, выдавал себя за партработника, широко рекомендовал препарат для укрепления здоровья, а после согласия контролировал, чтобы яд точно подействовал, были вписаны в одну из тетрадей. Напротив половины фамилий на развороте уже стояли пометки, список же намеченных жертв же уходил далеко вперёд.

Спасение от мрачных мыслей несомненно таилось на дне жестяной кружки, полной прозрачного пойла с резким запахом.

За стенами дуло, выло, било и скрежетало. В герму забарабанили. Причуды самосбора, дело известное. Главное ни за что не открывать.

Послышались голоса.

— Молодой человек, как же так?!

— Я всю жизнь трудилася, детишек растила, спину, понимаешь, гнула... За что ж вы так со мною обошлись-то?

— Совести у вас нет! Засранец вы!

— Хайло!

— Душегуб проклятый!

— Да есть у него совесть. Душит её, правда, да не задушит никак.

— А если так, пусть выйдет и в глаза нам посмотрит!

Отвечать голосам из-за гермы было нельзя: закрутят, завертят, увлекут за собой. Кого на слабо берут, кого до ручки доводят, а иным такие гадости рассказывают, что те с жизнью кончают. Уши закрой, зубы сожми, да не слушай, о своём думай.

Поддавший Клим правилом пренебрёг.

— Душегуб, тоже мне. Кто бы говорил!

Голоса жертв, высокие, низкие, скрипучие, женские и мужские, отвечали хором.

— Твоя правда. Видишь, Климушка, как славно всё у нас складывается! Одних я заберу, а до кого не дотянусь, тем свои же глотки поперегрызают. Вот прям как ты.

— Сука, пасть заткни!

За гермой раскатисто рассмеялись, и мерзкий смех гулкими раскатами поскакал вдаль по замурованным в стенах железным трубам.

— Климушка, ты славно потрудился. Выходи, Климушка, выходи ко мне, и всё это тебе уже будет не важно и не интересно!

— Щ-щас тебе! Взял и вышел, как же.

Раздался нежный шёпот, каким Клима успокаивали в детстве.

— Ну ты же сам знаешь, Климушка, дальше хуже будет, только хуже... Выходи же!

— А шиш с маслом тебе не завернуть?!

И противный скрежечущий смех был ему ответом.

***

— А че с батей-то с твоим? — интересовался лысый громила в кожзамовой куртке, топча дымяший окурок.

— Да я его и не знала почти. Мать говорит, он издалека на лифте прикатил. Красавец, при талонах... Ну, жених, словом. Она и выскочила.

— Ха! Издалека, при талонах. Дело, видать, погорело, а сам — в бега.

— Ну тут уж не знаю. Я когда учиться пошла, он уже плохой был. Дёрганый такой... Мать говорит, мотался где не попадя, вот и нахватал болячек разных. Ругались они страшно, как не приду домой — ссора! А он же прямо сумасшедший! В самосбор буянить как начнёт!... Мы его сейчас полотенцами к батарее привязываем.

— Пенсия хоть есть?

— Да куда там? Всю жизнь не работал, только знай себе нажирается, да мать пилит. Треть пайка за него получаем... Под себя ходит, а мы убирай. Вонь в ячейке стоит, не продохнуть... Ой, устала я от него, так устала!

— А вы не думали его... Ну, того?

— Ты что! Накажут же!

— Ну, я те вот что скажу... Я сейчас с Фомой, так у него строго... Если кто забурел, пацанов на деле подставил — в самосбор выкидывают. Иногда ещё коленки там, для верности, или вообще копилку пробивают... А нет тела, нет и дела.

— Страсти-то какие... Ну нехорошо ведь, отец всё таки.

— Да брось ты! Гад же тебе жизнь травит. Я подсоблю, не в тягость, соседи всё-таки. Сирена будет, приду, всё сделаем. Ну?

— Подумаю ещё...

— Лады. Ты перед отбоем забегай, я магнитофон достал...

***

Когда крепкие мозолистые руки схватили его за плечи, Клим мог только шепеляво материться беззубым ртом и бессильно пучить мутные от катаракты глаза.

От резкого запаха сырого мяса мутный разум на миг прояснился.

Вот исчезает тонкая полоска света, и с громким скрипом поворачивается вентиль громоздкой гермодвери. Вот холодный коридорный пол. Вот сирена бьёт по ушам так, что трещит голова.

Вот клубы сизого тумана, что становится всё гуще, и очертания залитого аварийным светом коридора растворяются в нём.

Но туман лишь предвестник. И прежде чем предстать перед тем, что следует за туманом, Клим почувствовал на левом плече что-то холодное и склизкое. Совсем на ухо кто-то прошептал:

— А вы к юмору как относитесь?