Герой

Я хотел быть пожарным.

Друзьям и знакомым говорю, что в детстве хотел, когда совсем еще мелкий был, мол, как все остальные мальчишки, которые мечтали стать космонавтами, летчиками, президентами ― прости, Господи, ― ну дети, мол, чего с них взять, говорю; вспомню, говорю, аж до слез смеюсь: вот вы только представьте, как я со своим пузом буду по лестнице на восьмой этаж забираться или между завалов ползать, детей искать ― это ж умора просто! ― да такое, мол, надо в КВН показывать, говорю; да и вообще, говорю, меня ж из-за астмы моей даже на срочку не взяли, говорю, я бы если вдруг все-таки ― ну, чисто теоретически, вот, так бы вот вышло по каким-то там причинам ― захотел бы на МЧСника пойти учиться, мне бы там от ворот поворот дали сразу же, мол, если и получится по итогу устроиться, то только на какую-нибудь бумажную работу; а представьте только, говорю, как я бы начал комиссии прямо там объяснять, мол: приступов у меня вообще не бывает, да я, мол, еще и в школе бегал наравне со всеми и совсем не задыхался, да и ГТО как-то раз без проблем сдал, да и справка эта, мол, ни черта не значит, представьте, говорю, такую вот стыдобу, ― анекдот же самый настоящий! ― но это еще ладно, говорю, а вы вот на секундочку подумайте, пофантазируйте, так сказать, как я бы во время своей речи так сильно орал и руками размахивал, что случайно сбил горшок с подоконника, да еще и прямо на стол, прямо перед лицом тетки с комиссии, и у нее бы, мол, все бумаги разлетелись, вся одежда бы в земле оказалась, а я бы, разгоряченный, даже не заметил и продолжил ей доказывать, что я абсолютно нормальный, мол, абсолютно здоровый молодой парень, говорю, ― да комедия года была бы, сценарий готов: хоть сейчас бери снимай! ― но это еще так, пустяки, говорю, а вот когда бы тетка позвала охранника, мол, а охранником оказался хромой дед под восемьдесят лет, и мне, пацану в самом расцвете сил, ― нарисуйте, вот, такую картинку у себя в голове, повеселитесь на здоровье, ― пришлось бы позволить ему увести себя под ручку, мол, будто первоклашку, и сказал бы он уже на выходе, что вход сюда мне запрещен навсегда, что если еще хоть раз увидят, вызовут ментов, и как дал мне подзатыльника напоследок, а я ведь, говорю, даже ответить бы не смог деду этому, не то точно посадили бы, мол, поэтому пошел бы в кабак ближайший, мол, с горя напиваться ― вот так вот, говорю, если бы было, я бы даже на смертном одре в таком не признался!

Каждый раз все смеются до коликов, говорят, на сценариста мне надо было идти с такой-то фантазией, а не говяшки развозить, ― прозябает, говорят, талант эдакий, а потом опять смеются, шутят, мол: ну и так почти пожарный, тоже шлангом орудуешь, тоже дело полезное делаешь, только не от огня людей спасаешь, а от наводнения говном; и я опять им объясняю, что, мол, не одни канализации же ассенизаторы откачивают ― я, в основном, просто грязную воду вожу, и мужики такие «да-да, конечно» и давай опять гоготать, а я вместе с ними.

Давно уже научился над этим от души смеяться: без юмора ассенизаторам не прожить. Раньше бы, вот, наверняка в драку лез за каждую шутейку про какашки. Сказал бы, что вырос из этого, но, если так подумать, детство у меня растянулось на сорок лет.

Я ведь всегда хотел быть пожарным. До сих пор хочу.

И сейчас-то прекрасно понимаю, что с моим здоровьем туда путь заказан, что зарплаты копеечные, что работа неблагодарная: не будет никаких репортажей на федеральных каналах о героическом спасении старушек, никаких медалей из чистого золота, никаких фанатов, подбегающих просить у меня автограф, стоит только ступить за порог, как я мечтал мелким. А все равно хочется стать героем, хоть для одной-единственной старушки, да для кого угодно, честно сказать. Мелькает мысль в голове, заносчиво так, будто оставленный на завтра кусок торта посреди ночи. Особенно когда еду сливаться: дорога, если не попадаются коллеги, почти всегда пустая и тихая, слева лес, справа озеро, поэтому выключаю радио и наслаждаюсь природой. Сквозь шум мотора слышится только пение птиц да бульканье в цистерне, и ― вуаля! ― сходу разыгрывается воображение, начинаю представлять, что подвожу воду для тушения пожара.

Только вот сегодня чего-то я совсем разошелся: начинает казаться, будто бы на обочине горит машина, а вокруг еще и носится мужик, отчаянно хлеща пылающий кузов пиджаком. Так и до дурки, ей-богу, не далеко. Встряхиваюсь, включаю радио. Но машина никуда не исчезает, а мужик несется прямо ко мне, чуть ли не под колеса бросается, размахивая руками и подпрыгивая.

― Огнетушитель! ― вопит, когда торможу и выглядываю из окна.

― Ась?

― Огнетушитель!!!

― Где?

― В Караганде! Я тачку вчера только купил, нету! У тебя есть?

― Я ж работяга обычный, откуда у меня такая?

― ОГНЕТУШИТЕЛЬ!!! ― он трескает кулаком по двери, отчего до меня наконец доходит, что все взаправду.

Хватаю гаситель под сидением, выпрыгиваю из кабины, пропустив ступеньку, мужику приходится меня придержать, чтобы я не полетел в траву. Он затем скачет вокруг меня, торопит, пытается даже отобрать баллон, пока отбитыми ногами ковыляю до огня, но я настроен решительно. Настолько решительно, что мне вот как-то, ну, подзабылось, что огнетушитель-то вот этот вот самый я ж купил по дешевке на блошином рынке, просто для техосмотра, кошелек-то, как говорится, не резиновый ― не мог ж я знать, что правда им пользоваться придется. Поэтому, когда он дважды выпукивает ― по-другому и не назвать ― клочки пены, после чего просто тихо свистит, я еще с полминуты жму рычаг, словно все так и должно быть, причем с таким уверенным видом, что водитель примерно столько же хлопает меня по плечу, благодаря за помощь.

Роняю баллон на землю. Мы смотрим друг на друга. Мы оба все понимаем. В наших глазах отражаются языки пламени, сжигая последние искорки надежды. Теперь мне остается только извиниться перед ним ― герой, мать его, нашелся ― и поехать сливаться, возвращаться в реальность. Но тут взгляд мой цепляется за цистерну.

В жизни каждого мужчины наступает момент, когда ему приходится делать выбор.

Я сделал свой еще тридцать пять лет назад.

― Ты куда пошел?

Снимаю цепи.

― Эй!

На перчатки нет времени.

― Ты че делаешь?

Закатив рукава, распутываю шланг.

― Эй! Эй-эй-эй-эй-эй!!! Стой-стой-стой!

Вытягиваю, берусь за рычаг задвижки.

― Стой, не надо! Не надо! Не надо-о-о-о-о-о-о-о-о!!!

Крик мужика утопает в коричневой струе. Не вовремя он подбежал, конечно, да и вообще не лучший у меня груз для тушения ― как раз ехал после откачки канализации.

Шланг удавом извивается, норовит вырваться из моей хватки, но я закален годами работы, мои плечи ― две незыблемых скалы. Я знаю его, как свои пять пальцев, каждую трещину, каждый изгиб, ни один человек на планете не смог бы управлять им лучше меня. Я шагаю вперед навстречу огню, пересиливая поток.

Капот шипит, поднимается столб черного дыма. Говно летит повсюду, попадает мне в рот, в глаза, в нос, а я смеюсь, смеюсь и плачу от счастья, ― и только совсем чуть-чуть от вони.

Однако все самое хорошее имеет противное свойство быстро заканчиваться. Струя вдруг резко утихает. Я уж начинаю думать, что, мол, впал в какой-то там транс, боевое, так сказать, безумие, ну, берсерком то бишь стал, но, оглядываясь, вижу, что это мужик додумался закрыть задвижку. Следом обнаруживаю, что, в общем-то, пожар уже более чем устранен: из капота ручьем льется жижа, как из переполненной ванной.

― Ты че сделал? ― безжизненно выдыхает побледневший мужик (хотя, куда больше покоричневевший), усаживаясь у колеса ассенизатора. ― Что я теп… Как я теп… Где я теп…

От его завываний меня отвлекают собачьи завывания.

На заднем сидении!

Хватаюсь за ручку, обжигаюсь, одергиваюсь. Поднимаю огнетушитель.

― Нет! ― подскакивает мужик. ― Не смей! Не...

Разбиваю окно с двух ударов, сую руку в салон. Кашляя, задыхаясь, ворошу внутри, пока за шкирку не вытягиваю чумазую от дыма перепуганную собаку. Судя по единственной белой части ― пышному хвосту в форме шара ― это какое-то декоративное чудо, пудель или как их там. Не предназначен, бедный, для стрессов таких, вообще ничего не понимает: сначала ссыт на меня (ну, на здоровье, чего уж тут, не страшно теперь), потом кусает и отпинывается, но, когда отпускаю, моментально просится обратно на руки.

― Урод, ты знаешь, сколько машина стоит?! Ты знаешь, кто я такой?! ― мужик, сжав кулаки, приближается на негнущихся ногах. ― Да ты за костюм один двадцать лет мне зарплату отдавать будешь! Слышишь, гнида?

― Тихо, брат, успо…

― Рот закрой! Я ментов уже вызвал, щас их успокаивать будешь, понял? И собаку мою отдай!

― Брат, не нервничай, я ж, так сказать…

― Собаку, говорю, отдал! ― рявкнул он и кинулся, замахнувшись кулаком.

Ну и вот как-то так, совершенно непонятно, ну, совершенно случайно то бишь выходит, значит, некое происшествие. Я собираюсь толкнуть его в плечо, чтоб, соответственно, защититься от удара, и то ли, вот, из-за говна рука соскальзывает, то ли я, черт его знает, спотыкаюсь из-за отбитых ног, то ли он сам так, ― ну, неудобно, неудачно, в общем, ― налетает, и я вмазываю ему локтем прямо в челюсть. Мужик падает замертво, руки-ноги у него дубеют, отчего он становится похож на сушеную корюшку, и едва заметно трясется. Недолго думая, переворачиваю его набок (так, вроде, надо делать, чтоб, ну, вроде чтоб не задохнулся), закидываю пса в кабину, сворачиваю шланг, разворачиваю ассенизатор и уезжаю.

***

― ОСТАНОВИТЕ МАШИНУ.

― Гав!

― Не бойся, Бобик, они далеко.

Ну, хотя, как «далеко». ДПС едут за мной стабильно на расстоянии двадцати метров вот уже полчаса и понятия не имеют, чего им вообще делать, как, собственно, и я сам. Бензина хватит еще максимум минут на сорок, так что, наверное, просто буду кататься.

Пуделя я назвал Бобиком, в честь моего первого пса, ну и еще потому, что, подкопченный, он как-то совсем не похож на новомодную собачонку для новомодных выставок. Обычная такая дворняга, еще и умный зараза: сказал ему всего раз, что, мол, иконки грызть нельзя, так он сразу понял и сидит теперь тихо на коленях, будто дите, которому дали порулить.

― ОСТАНОВИТЕСЬ, ― гудит опять громкоговоритель. Показываю большой палец из окна, немного трясу рукой, мол, подождите чуть-чуть. В ответ слышу трехэтажный мат. Наверное, не совсем правильно меня поняли.

В этой жизни, в общем-то, никогда ничего не идет, как задумано. Сделал, вот, вроде доброе дело, а оно, ну, вон оно чего. Поэтому, главное ― не ждать, что все будет по-киношному красиво, главное ― не сомневаться в самом себе и делать то, что велит тебе сердце.

Может, вместо сверкающего плаща у тебя облитая дерьмом спецовка, а вместо Бэтмобиля старый ассенизатор. Может, вместо полуголой красотки с пятым размером у тебя в объятьях обоссавшийся чумазый пес, а вместо толпы фанатов за тобой гонятся уставшие ДПСники. Может, вместо врученной лично президентом медали за твой подвиг тебя ждет тюрьма и пожизненные долги.

Но героем ты от этого быть не перестаешь.