Герой Эллады

Он очнулся от боли.

Не от удара — от той боли, которая приходит позже, когда тело уже не может защищаться и лишь сообщает: ты ещё жив. Боль была повсюду. Она не имела центра. Казалось, его били не по телу, а по самой способности двигаться.

Он лежал на боку, подтянув колени к груди. Первым пришёл запах — горячая пыль, прелая солома, кислый дым. Воздух был тяжёлый, будто долго не знал ветра.

Он попытался вдохнуть глубже — грудь отозвалась резкой, почти режущей болью. Из горла вырвался глухой стон.

— Живой, — сказал кто-то.

Голос был старый. Не властный.

Он открыл глаза.

Поле. Широкое, выжженное солнцем. Земля светлая, почти белёсая, иссечённая кривыми бороздами. Люди — согнутые, одинаково одетые, медленно двигающиеся, будто часть этой земли. Они работали молча. Ни один не смотрел на него.

Он попытался вспомнить, как оказался здесь.

Последним всплыл крик — чужой, резкий, полный злобы.

— Я сказал — туда!

Спартиат указал копьём направление, и они пошли. Все. Послушно.

Но земля оказалась мягче. Камни ушли в сторону. Борозды легли криво. Работа затянулась. Когда спартиат вернулся и увидел поле, его лицо изменилось.

Сначала — недоумение. Потом — раздражение. Потом — ярость.

— Кто это сделал?

Никто не ответил.

Он ударил старика — того, что шёл впереди.

— Не их вина, — сказал старик. — Ты указал неверно. Солнце уже…

Он не договорил.

Удар был быстрый. Тяжёлый.

И тогда он шагнул вперёд.

— Он прав.

Слова вырвались сами. Глупо. Неуместно.

Мир словно сжался.

Спартиат повернулся медленно, с интересом. Не с яростью — с любопытством.

— Кто это?

— Σκιά, — ответили сзади.

Тень.

Первый удар сбил дыхание. Потом был второй. Потом он уже не считал.

Его били не в ярости. Его били, чтобы стереть.

— Уберите его прочь, — сказал спартиат, когда устал. — Если выживет — будет примером. Если нет — тоже.

Теперь он лежал под навесом из грубо связанных веток. Под ним — солома. На нём — разорванная шерстяная накидка, пропитанная кровью и пылью.

К нему подошли.

— Ты глупый, — сказал старик тихо. — Но не зря.

Его унесли ночью — на двери, снятой с хижины. Каждый толчок отдавался внутри вспышкой боли.

Место, куда его принесли, трудно было назвать храмом. Низкое строение из камня и глины. Пол — утоптанная земля. В углу — очаг. Над ним — закопчённые изображения богов без лиц.

Его положили у стены.

Женщина омыла его мутной холодной водой. Кто-то шептал слова — не просьбу, а привычку. Ему дали есть. Суп. Солёная вода, ячмень, коренья. Он глотал медленно, обжигая горло.

Ночью его начало трясти.

Жар накатывал волнами. В бреду мир ломался.

Белый свет — слишком ровный. Лица без бород. Одежда странных форм. Огни без огня.

— Это невозможно… — шептал он. — Слишком рано…

— Он говорит не по-нашему, — сказала женщина.

— Пусть бредит, — ответил старик.

На рассвете он снова пришёл в себя.

Солнце проникало в храм сквозь узкую щель. Он был жив.

У стены сидел молодой илот.

Его звали Дамон, а кличка была Пикрос — Горький.
За взгляд. За память.

Он не смотрел на тело. Потому что если посмотрит — не удержится.

Ския лежал неподвижно. Лицо было опухшим, чужим. Грудь поднималась едва заметно.

Он всегда держал себя, думал Дамон со злостью.
Всегда.

С того дня, как его привели в деревню — год или полтора назад — Ския не спорил. Работал молча. Терпел. Даже когда били.

А сегодня — вмешался.

Из-за старика.
Из-за ошибки спартиата.
Из-за правды, которую нельзя было говорить.

— Он выживет? — тихо спросила девушка в углу.

Её звали Мирто.
Кличка — Левки, Белая. За молчание.

— Если выживет, — ответил Дамон, — сломают потом. Тише. Дольше.

Он ненавидел их не за удары — за расчёт.

Ския зашевелился. Губы его дрогнули. Он бормотал странные слова — резкие, чужие.

— Он не наш, — прошептала Мирто.

— Я всегда это знал, — сказал Дамон. — Он другой.

Он наклонился.

— Ския, — тихо сказал он. — Не умирай.
— Если уж становиться тенью — то такой, чтобы они её боялись.

Снаружи уже кричали. День начинался.

Дамон поднялся.

Он не знал, выживет ли Ския.
Но знал — прежним он уже не будет.