Герой Кандагара. За гранью

Прохладный ночной воздух, пахнущий весной и жизнью, окутывал меня, будто невидимая, живая пелена. Я шёл по спящему городу, но чувствовал себя не одиноким. Внутри всё ещё звенела тишина с крыши, смешанная с тёплым эхом её прикосновений и шепота. Счастье было не громким, не ликующим, а глубоким, как ровное дыхание после долгого бега. Оно билось ударами сердца в юной груди, несмотря на все те тёмные тучи, что клубились на горизонте моей жизни.

Курбет, Артапед, его отец… Проблемы никуда не делись, но сейчас душа пела.

Проводив Риту до самого подъезда девятиэтажки, где она жила, я попытался её поцеловать. Не в щёку, как на крыше, а иначе. Но она мягко, почти невесомо отстранилась. Не резко, а медленно, будто преодолевая собственное желание. Её ладони упёрлись мне в грудь, не отталкивая, а создавая небольшую, тёплую дистанцию. В её глазах, подсвеченных тусклым светом подъездной лампочки, мелькнуло что-то сложное: и сожаление, и обещание, и какая-то внутренняя решимость.

− Но, но! Дистанция… − тихо сказала она, и это было почти извинением.

И я понял. Понял её, понял это время.

Приличие…

Время сейчас было другое. Девушки другие, и парни тоже. Конечно, быдла и наглецов хватало во все времена − я только недавно уложил одного в кусты. Но нормы, эта самая советская мораль, скреплённая железным занавесом, воспитали в людях иные табу, иную стыдливость. Здесь не было мгновенного доступа, всё было обёрнуто в слои намёков, ожиданий и правил.

Да, и в это время хватало распутных девок, искавших приключений в тёмных уголках парков. Но основная масса была порядочная. Они носили это самое приличие как броню, как социальный пропуск. Ну, или умело надевали маску порядочности, за которой могло скрываться что угодно.

Когда вышел фильм Маленькая Вера, билетов на сеанс было не достать. В этом фильме было то, чего раньше в Союзе не было. Героиня двигалась на любимом в позе наездницы. И хоть самое сокровенное было закрыто юбкой, валили на этот фильм толпами.

Я обернулся на ходу, глядя на тёмный квадрат подъезда, куда скрылась Рита. Её медленное отстранение, взгляд − это не было отказом. Это обещание, данное в рамках правил её мира. И эти правила мне предстояло либо принять, либо обойти. Но с ней не грубо, не напролом. И в этом была своя, особенная интрига.

Нужно немного подождать…

Счастье внутри не угасло. Оно лишь сменило оттенок, стало более осознанным и сложным. Я засунул руки в карманы джинсов и зашагал домой, насвистывая тот самый припев про дворец и небо, мелодия которого играла у меня в душе.

Город вокруг спал, но для меня он только начинал жить новой, полной опасностей и возможностей жизнью. И я был готов к ней.

Впереди, в глубине двора, темнела деревянная беседка общежития. Оттуда лился мягкий, чуть рассеянный свет нескольких огоньков сигарет, выхватывая из темноты руки на гитарном грифе, отблески в глазах, скрещенные ноги прямо на скамейке.

В воздухе висел сладковатый дым табака и доносилась знакомая гитарная переборка песни Ветерок группы Воскресенье. Кто-то тихо подпевал, голос срывался на хрипотце. Там сидела наша дворовая молодёжь. Парни, вышедшие вечером погулять, девчонки обычно чуть помладше. Их смех и разговоры были приглушёнными, ночными, частью этой тёплой темноты.

Обычная молодёжная тусня, потому что гормоны бурлят в организме. Любопытство, познание этого мира толкают их сидеть до полуночи, а то и дольше.

Вот только этот мир иногда бывает жесток…

Я прошёл мимо, скользнув взглядом по знакомым силуэтам, бросил негромкое Здаров и махнул ладонью в их сторону.

− Вовчик! − с лавки вскинулся Витёк, его фигура резко отделилась от общей массы. − Подожди-ка!

− Чего тебе? − я остановился, развернувшись к нему боком.

Боковая сторона общаги тонула в глубокой тени, фонарей тут от роду не водилось. Беседка, Витёк, я − всё это погружено в почти осязаемую полутьму, где лица читались скорее по привычке, чем различались глазами.

Витёк подошёл ближе, и мы молча, по-мужски, поздоровались за руку − крепко, на один короткий взмах.

− Слушай сюда, − он понизил голос до скрипучего шёпота и кивнул в сторону парковки. − Видишь вон ту красную жигу?

Присмотревшись, я разглядел почти у самого угла дома, в отдалении от пары других машин, тёмно-красный силуэт жигулей. Модель то ли двойка, то ли четвёрка − в этой ночной мгле разобрать невозможно, только угадывался характерный, похожий на грузовой фургончик, профиль универсала. Лобовое стекло отражало тусклый свет из далёких окон, скрывая салон.

− И что с ней? − спросил я, чувствуя, как в животе холодеет.

− Там сидят. Два мужика. Один амбал, здоровенный. Прикинь, он сразу качает в руках по два экспандера! Второй среднего роста, но с виду… ушлый, знаешь. Как хорёк. Меньшой этот подходил к нам тут, спрашивал про тебя. Вежливо так, с подковёрной ухмылочкой.

− Кто они? Из наших кто-нибудь их знает?

− Да нет… − Витёк наклонился ещё ближе. − Я краем уха зацепил, как здоровяка ушлый назвал Колёк вроде. − Голос его был не просто участливым, в нём слышалось тревожное братство. Предупреждение.

− Менты, может? – цеплялся я за соломинку надежды.

− Не-а, − Витёк с уверенностью качнул головой. − Точно не менты. Базар у них не ментовский. Другие манеры. Пацанские, но с душком.

− Ясно… − выдохнул я, собирая мысли в кулак.

− У тебя что… проблемы?

− Да так… Есть враги! − резко развернувшись на каблуке кроссовка, бросил я через плечо и зашагал обратно к тёмному скверу. − Спасибо, братан!

− Если что-то нужно, мы тут! – тихо бросил он мне вдогонку, и его слова растворились в гитарных аккордах.

Я шёл быстро, почти бежал, не оглядываясь, но спиной чувствуя тот красный автомобиль.

Дойдя до знакомого жёлтого автомата у продовольственного, я рывком зашёл в тесную будку, захлопнув дверцу. Бросив две копейки с глухим лязгом, накрутил ноль два. Сначала в трубке послышались ровные, бесконечные гудки, разрывающие тишину. Потом их сменил чёткий, лишённый всяких эмоций мужской голос:

− Дежурная часть слушает!

− Запишите информацию для оперативника! Станислава Петровича…

− А кто это?

− Внештатный сотрудник. Информация по разбитым стёклам техникума и готовящемуся разбойному нападению!

− Говорите! Я записываю!

− По Ленина, возле пятьдесят седьмого дома стоит красное жигули четвёрка. В ней двое. Один светлый амбал, второй обычный брюнет. Передайте Станиславу Петровичу, что я их опознал. Это они побили стёкла в техникуме. Я с ними познакомился, вошёл в контакт. Они меня динамят, но я уловил из их разговора, что они хотят грабануть из этого дома одного форцовщика, из двадцать второй квартиры. Сечин Виктор. Он как раз приехал из загранки. На торпеде у этих чертей видел охотничий нож.

− Всё ясно! Передам! А как ваша фамилия?

− Моя фамилия секретный сотрудник! Ты всё записал? – спросил я заботливо.

− Да… Спасибо!

− За спасибо бабушку через дорогу переводят! Пусть Петрович готовит бабки… Он знает сколько!

Повесив трубку, я задержался в липкой прохладе будки, инстинктивно потирая ладони друг о друга, будто пытаясь вытереть с них внезапно выступившую влагу.

Они приедут. А значит нужно стать глазами и ушами. Менты надолго, если не навсегда, отобьют желание у этих охотников караулить у моего подъезда. Но чтобы всё сработало, нужно видеть. Тогда можно спокойно идти домой.

Я выбрался из будки и решительным шагом вернулся в темноту двора общаги. На этот раз я не шёл мимо, а сразу свернул к беседке. Оттуда по-прежнему лился гитарный перебор, но компания поредела. В тусклом отражении света от единственной далёкой лампочки остались две девчонки, кутавшиеся в один большой пуховый платок, и четверо парней. Витька среди них уже не было. Видно, ушёл домой.

На лавке, откинув голову к стойке беседки, сидел Егор. Он не пел для публики, он пел в себя, в ночь, в гитару на коленях. Песня была лирическая, незнакомая мне, с какой-то щемящей, простой мелодией. Я прислонился к прохладному дереву столба и заслушался.

Внутри что-то ёкнуло. Не только от тоски в его голосе, а от осознания: вот она, та самая живая ткань, из которой делается музыка. Не громыхание аккордами на дискотеке, а вот это искреннее, шёпотом и перебором струн. Эту манеру, эту интонацию нужно брать на вооружение.

На песни, на свою музыку я возлагал огромные надежды. Где-то в глубине души уже теплилась уверенность: придёт время, когда с помощью нескольких аккордов и верного слова можно будет не просто выжить, а взлететь. Вырваться в люди. Если хватит способностей конечно. Но куда двигаться в музыке, я понимал уже неплохо.

А Егор играл. Его пальцы медленно блуждали по струнам и грифу, вытягивая из инструмента не звуки, а что-то вязкое и тёплоё. Он пел душевно, и казалось, тёмный двор, и спящие окна, и та красная машина где-то в тени − всё это на минуту замерло и слушает его. Я слушал вместе со всеми, но одним ухом уже ловил далёкие, чужие звуки ночи. Жду, не зашуршат ли шинами машины.

А Егор пел…

Тихим шагом, робким шагом в город входит дождь,

Старый город, мудрый город, там где ты живёшь.

Мы с тобой губами ловим капельки воды,

И глядим в глаза друг другу я и ты.

Дождь по крышам осторожно

И остаться невозможно

И в руке рука…

Счастье рядом, а разлука очень велика.

От дождя ты вся промокла, просишь обними.

Старый город, мудрый город, мне любимую верни.

Менты должны подтянуться быстро. Что бы там ни говорили, а работают они чётко.

А вот и первая ласточка. Со стороны улицы, позади громады нашего дома, темноту резко разрезали два ярких пучка света. Они выхватили из ночи общагу и нас, а затем из-за угла, с тихим шуршанием шин по грунту, вырулила машина гаишников, белые жигули с мигалкой на крыше и синей полосой по боку.

Она плавно подкатила и встала в упор перед красной жигулёвской мордой, не гася дальнего света. Свет фар бил прямо в лобовое стекло, превращая салон в слепящее белое пятно, за которым ничего нельзя было разглядеть. Зато мы увидели силуэты двух человек на передних сиденьях. На пассажирском и вправду сидел амбал, у него даже голова была большая и коротко остриженная.

В этот же момент вдоль длинного ряда гаражей, подпрыгивая на колдобинах, показался жёлтый бобик с синей полосой и надписью АДЧ − автомобиль дежурной части. Он повернул к нашему подъезду, и его фары, словно щупальца, поползли по грунтовой стоянке и нацелились на уже освещённый гаишникам бордовый универсал.

В беседке воцарилась тишина. Струны под пальцами Егора умолкли, как и песня на полуслове. Он бросил взгляд в сторону света и выдал с лёгкой, дворовой иронией:

− Ооо… желторотики пожаловали. − Новик, это по ходу за теми двоими, что тобой интересовались.

Но это была уже не просто дворовая история. Бобик уверенно, без колебаний, направился к красной машине. А там уже разворачивался спектакль: из пятёрки вышел гаишник в широкой фуражке, его силуэт казался огромным в контровом свете. Подошёл к водительской двери жигулей. Представился, и жестом, не терпящим возражений, потребовал документы. В салоне зашевелились. Я прищурился, стараясь разглядеть. Тот самый, ушлый, меньший, уже вылезал навстречу, суетливо что-то доставая из кармана. Его лицо было обращено к свету, и на нём читалась быстрая озабоченность. Он что-то говорил, жестикулировал. Амбал же сидел на месте, отвернувшись от слепящего света.

Из жёлтого бобика резко, почти синхронно, вывалилось трое. Тёмные силуэты в милицейских кителях чётко вырезались на фоне слепящих фар. Двое, не говоря ни слова, двинулись к бордовому универсалу. Третий, более коренастый, отделился и направился прямо к нашей беседке.

Он подходил медленно, и по мере его движения свет от далёких фар скользнул по его плечу. На тёмно-сером погоне на секунду вспыхнули и погасли четыре маленькие, аккуратные звёздочки. Капитан.

− Чего это молодёжь в такое время ещё шляется? − его голос был не громким, но густым, насквозь пропитанным властью и лёгким раздражением от ночного вызова. Он остановился в двух шагах, и в полутьме я различал не лицо, а его овал, плотный, с тяжёлым подбородком. − Вы отсюда?

− Да… Из этих домов! − ответил я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжалось в комок.

− Знаете тех двоих мужчин? − капитан кивнул в сторону жигулей, где уже вовсю шло общение.

− Да какие-то подозрительные типы… − сказал я, делая ударение на последнем слове. – Подходили ко мне, спрашивали про одного мужичка. Про Сечина. Интересовались, правда ли, что он в мореходке работает. И давно ли он пришёл с рейса.

Глаза капитана, невидимые в тени козырька фуражки, казалось, упёрлись прямо в меня. Молчание повисло на пару секунд.

− А ты с какого дома? И квартиру скажи… − приказал он, и в его тоне не было вопроса, была констатация факта, что эта информация сейчас будет ему предоставлена.

− С пятьдесят девятого. Квартира семь, − соврал я, нет моргнув.

Капитан негромко хмыкнул, будто сверив что-то в уме. Левой рукой он достал блокнот из кармана кителя, а из нагрудного авторучку.

− Твоя фамилия, имя и отчество!

Я выпрямился, сделал лицо максимально открытым и честным, с лёгким оттенком полезной озабоченности гражданина.

− Петрушенко Сергей Викторович, − отчеканил как на экзамене, вкладывая в интонацию всю готовность сотрудничать с органами если не сутками, то до самого утра.

Капитан что-то крупно и неразборчиво нацарапал в блокноте, затем резко его захлопнул.

− Так! − он обвёл всех нас в беседке властным, всевидящим взглядом, будто вручал последнее предупреждение. − Время знаете? Все по домам! Быстро и без разговоров!

Мы, как стая спугнутых воробьёв, послушно и поспешно вывалились из беседки, растворяясь в тёмных проходах между домами. Я, как и сказал, пошёл в сторону своего пятьдесят девятого, прямиком мимо глухой стены общежития. Со стороны стоянки доносились обрывистые голоса.

− Да мы просто стояли! Ждали знакомых! − звенел голос ушлого, уже без намёка на уверенность, а с ноткой заискивающего оправдания.

− Каких знакомых? Фамилии! – донимал его мент.

И тут же глуше, врезался другой голос − амбала, который уже выбрался из машины. Он что-то убеждённо доказывал двум тёмным фигурам из бобика. Его бас, полный злобы, боролся с ровными, не терпящими возражений репликами милиционеров.

Я не оборачивался, но каждое слово этого ночного диалога впивалось в спину холодным лезвием. Ещё неизвестно, что будет впереди. Но на сегодня я этот вопрос решил.

Исчезнув за углом следующего дома, я рывком изменил траекторию и пошёл не домой, а вверх по Ленинскому, вбивая кроссовки в асфальт. Прогулялся быстрым, нервным шагом минут пятнадцать, петляя по освещённым перекрёсткам, пока не убедился, что за мной чисто. Затем кружным путём, через глухие дворы и проходные арки между общагами, как тень вернулся к своему дому. На месте не было и следа ни от стражей порядка, ни злополучной бордовой четвёрки.

Теперь оставалась самая опасная часть… Добраться до квартиры. Подъезд в такой час был идеальной ловушкой: бетонная клетка с единственным выходом. Я приоткрыл тяжелую дверь беззвучно и замер, прислушиваясь.

Тишина… Двинулся по лестнице, ступая на носок и перенося вес с неестественной, кошачьей медлительностью, каждую секунду готовый сорваться либо вверх, либо вниз в быстром прыжке.

Облегчённо выдохнул я только у своей двери, когда щёлкнул замок, и я буквально ввалился в тёмную прихожую, прислонившись спиной к стене коридора.

Всё… Сегодня я в безопасности. Но с этой ночи мне, как лётчику-истребителю во Второй мировой, придётся постоянно крутить головой, вглядываясь в каждую тень, чувствуя спиной невидимый прицел.