Герр Линский

Головная боль не просто раскалывала череп, она методично, с садистским удовольствием вбивала в виски раскаленные гвозди, проворачивая их при каждом ударе сердца. Мир вокруг пульсировал в такт, тошнотворно расплываясь пятнами серой мути и ядовитой зелени. Во рту стоял отчетливый, металлический привкус крови, словно только что пришлось жевать алюминиевую ложку, обернутую в наждачную бумагу. Сознание возвращалось рывками, неохотно выныривая из липкой, черной бездны небытия, цепляясь за реальность тонкими, дрожащими щупальцами.

Твердая, холодная поверхность под спиной не вязалась с воспоминаниями об ортопедическом матрасе и климат-контроле. Скорее, это напоминало дерево, покрытое слоем въедливой, многолетней грязи и утренней росы. В нос ударил резкий, концентрированный запах мокрой шерсти, дешевого табака и почему-то прелой листвы, хотя интуиция подсказывала, что до осени еще далеко.

Глаза открылись с трудом, веки казались налитыми свинцом. Первое, что предстало взору — грязно-серое небо, затянутое низкой облачностью, сквозь которую едва пробивалось чахлое, недружелюбное солнце. Ветки деревьев, еще покрытые свежей, яркой зеленью, нависали сверху, словно решетка тюремной камеры.

Попытка приподняться отозвалась вспышкой боли в затылке такой силы, что перед глазами заплясали разноцветные круги. Тело казалось чужим. Слишком длинным, слишком худым, каким-то нескладным и угловатым. Руки, судорожно вцепившиеся в край деревянной скамьи, выглядели чужеродными: тонкие пальцы пианиста или карманника, бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивала сетка голубых вен, и аккуратные, ухоженные ногти, диссонирующие с грязью под ними. На левом запястье отсутствовала привычная тяжесть смарт-часов, оставив лишь бледную полоску незагорелой кожи.

Вместо удобной толстовки и джинсов — костюм. Ткань на ощупь плотная, шерстяная, явно дорогая, но безнадежно уставшая от жизни. Потертости на локтях, запах нафталина и старого шкафа, манжеты рубашки слегка обтрепаны. Одежда с чужого плеча, или же носилась десятилетиями с маниакальной аккуратностью, пока не начала распадаться на молекулы от старости.

Острый приступ тошноты заставил согнуться пополам. Желудок свело спазмом пустоты — такой голод бывает только у бродячих псов или людей, не евших несколько дней. Это было не просто желание перекусить, а первобытный, звериный инстинкт, требующий калорий здесь и сейчас.

Вокруг простирался парк. Но не ухоженный ландшафтный дизайн мегаполиса XXI века с велодорожками и зонами вай-фая. Это было что-то архаичное, тяжелое, монументальное. Чугунные решетки ограды, выкрашенные в траурный черный цвет, массивные урны, похожие на надгробия, и гипсовая девушка с веслом, взирающая на мир с выражением олигофренического оптимизма. Вдали, сквозь туман, проступали контуры зданий — тяжеловесный ампир, колонны, лепнина, серые фасады, давящие своим величием.

На скамейке рядом лежал скомканный лист газеты. Бумага серая, рыхлая, качество печати отвратительное, шрифт плывет. Заголовок, набранный жирным, кричащим шрифтом, ударил по сознанию сильнее, чем похмелье: «ПРАВДА». Чуть ниже, мельче: «Орган Центрального Комитета и МК ВКП(б)». И дата. Июнь 193... года. Последняя цифра была смазана жирным пятном от рыбы, но первые три не оставляли пространства для маневра.

Тридцатые. Советский Союз. Эпоха великих строек и великих чисток. Время, когда человеческая жизнь стоила меньше, чем патроны, потраченные на расстрел, а слово «индивидуальность» считалось ругательством.

Мозг, функционирующий отдельно от ноющего тела, мгновенно перешел в режим форсажа. Паника — удел слабых. Эмоции — непозволительная роскошь. Сейчас требовался холодный анализ. Факты.

Первое: Перенос состоялся. Как, почему и зачем — вопросы для философии, а не для выживания.

Второе: Тело — дрянь. Слабое, истощенное, возможно, больное. Требуется техобслуживание: еда, вода, гигиена.

Третье: Социальный статус — ноль. Ни документов, ни денег, ни прописки. В этой реальности человек без бумажки — не просто букашка, а лагерная пыль.

Четвертое: Окружающая среда агрессивна. Здесь не вызывают адвоката, здесь вызывают конвой.

В карманах пиджака обнаружилась лишь дырка, через которую пальцы коснулись подкладки, да одинокая, погнутая скрепка. Во внутреннем кармане — пустота, если не считать пары крошек табака. Ни паспорта, ни партбилета, ни даже справки об освобождении. Tabula rasa. Чистый лист, на котором система с удовольствием напишет приговор.

Звук шагов заставил напрячься. Тяжелая, ритмичная поступь. Подкованные сапоги стучат по асфальту. Стук-стук. Властно, уверенно, хозяйски. Так ходят те, кто знает, что за их спиной стоит государство.

Из тумана выплыли две фигуры. Форма. Гимнастерки, перетянутые ремнями, портупеи, фуражки с красными звездами. Милицейский патруль. Один — старше, лицо землистое, усталое, усы прокуренные, взгляд потухший, как у старой лампочки. Второй — молодой, румяный, шея тонкая, торчит из воротника, как карандаш из стакана, глаза горят служебным рвением и желанием выслужиться. Опасное сочетание: опытное безразличие и молодая глупость.

— Гражданин! — голос молодого сорвался на петушиный визг, он тут же откашлялся, стараясь добавить басов. — Подъем! Документики предъявляем!

Бежать бессмысленно. Ноги ватные, дыхание сбито. Драться — смешно. Это тело сложится от одного удара дубинкой. Остается единственное оружие, которое работало всегда и везде, от пещер палеолита до залов заседаний ООН — интеллект и наглость.

Медленно, подчеркнуто лениво, словно делая одолжение мирозданию, тело на скамейке приняло сидячее положение. Спина выпрямилась, подбородок вздернулся. Взгляд — не снизу вверх, как положено жертве, а сквозь, словно перед глазами не представители власти, а досадное пятно на пейзаже.

— Тише, юноша, — голос оказался хриплым, но неожиданно глубоким, с бархатными нотками. — Вы кричите так, будто обнаружили шпиона Антанты под лавкой, а не уставшего человека, созерцающего утреннюю зарю.

Молодой милиционер опешил. Он ожидал страха, суеты, оправданий, пьяного мычания. Но не спокойного, ледяного высокомерия. Рука его рефлекторно дернулась к кобуре на поясе — жест неуверенности, поиска опоры.

— Ты это... не умничай! — буркнул старший, подходя ближе. От него пахло вчерашним луком и дешевым одеколоном «Шипр». — Документы, говорят. И чего разлегся тут? Не ночлежка.

Взгляд скользнул по фигуре старшего. Пуговица на гимнастерке пришита другой ниткой — черной вместо зеленой. Жена не следит, или нет жены? Скорее второе — воротничок застиран небрежно, утюга не видел давно. На пальцах желтые пятна от самокруток. Обувь стоптана на внешнюю сторону — проблемы с суставами или позвоночником. Глаза красные, мешки под ними — бессонница или запой. Скорее всего, и то, и другое. Человек устал. Ему плевать на протокол, он хочет сдать смену и выпить пива.

Молодой — другое дело. Сапоги надраены до зеркального блеска, пряжка ремня сияет. Новенький. Комсомолец. Ищет врагов народа в каждой тени. Опасен своей идейностью.

— Документы... — протянул задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Видите ли, товарищ начальник, ситуация сложилась парадоксальная. Мой бумажник, вместе с документами, мандатами и, смею заметить, весьма ценными записями научного характера, стал жертвой классовой ненависти местных уголовных элементов. Пока я, утомленный ночными бдениями над проектом государственной важности, позволил себе минуту слабости на этой скамье.

— Украли, что ли? — хмуро уточнил старший, сплевывая на асфальт.

— Экспроприировали, — поправил с легкой улыбкой. — Но суть вы уловили верно.

— Так пройдемте в отделение, — радостно встрепенулся молодой. — Разберемся. Личность установим. Протокол составим. Может, вы бродяга какой или социальный паразит!

— Пройдемте? — левая бровь поползла вверх, изображая искреннее удивление. — Юноша, у вас есть лишние три часа на заполнение формуляров? А потом еще столько же на объяснение товарищам с Лубянки, почему вы задержали консультанта Наркомата Тяжелой Промышленности, сбив тем самым график приемки стратегического объекта?

Блеф был наглым, чудовищным, граничащим с самоубийством. Упоминание Наркомата и Лубянки в одном предложении в 30-е годы могло сработать как щит, а могло — как красная тряпка. Все зависело от уверенности тона. И от страха собеседника перед неведомым «начальством». В СССР иерархия была священна, а человек в хорошем (пусть и мятом) костюме, говорящий сложными фразами, мог оказаться кем угодно: от профессора до врага народа, которого уже ищут.

Старший милиционер прищурился. Его житейский опыт подсказывал: связываться с «интеллигенцией» — себе дороже. Вонь поднимут, жалобами завалят, а если правда какой важный хмырь? Потом премии лишат.

— Наркомата, говоришь? — переспросил он, окидывая фигуру на скамейке оценивающим взглядом. — А чего вид такой... не парадный?

— Наука требует жертв, товарищ сержант. Эксперимент. Полевые испытания. Взрыв, знаете ли, штука непредсказуемая. Пришлось покидать лабораторию в спешке, — палец небрежно стряхнул с лацкана невидимую пылинку. — Я бы на вашем месте не задерживал движение прогресса. Страна ждет угля и стали, а мы тут дискутируем о бюрократии.

Молодой открыл было рот, чтобы возразить, но старший положил тяжелую руку ему на плечо.

— Ладно, гражданин. Идите. Только в следующий раз документы при себе иметь. И на лавках не спать, не положено. Портите вид социалистического города.

— Премного благодарен за бдительность. Служба ваша и опасна, и трудна, как говорится, — легкий кивок головы, обозначающий не поклон, но снисхождение.

Патруль двинулся дальше. Спина ощущала их взгляды, как прицел винтовки. Шаг должен быть ровным, неспешным. Не бежать. Не сутулиться. Держать осанку, даже если позвоночник ноет, а колени готовы подкоситься. Поворот за угол, за спасительную гущу сирени.

Только там удалось выдохнуть и прислониться к шершавому стволу липы. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Адреналин, схлынув, оставил после себя дрожь и еще более острое чувство голода.

Первый раунд остался за интеллектом. Но это была лишь разминка. Город просыпался. Где-то вдалеке зазвенел трамвай, зашумели первые автомобили. Москва 30-х, хищная, шумная, беспощадная, открывала свою пасть.

Нужны ресурсы. Деньги. Еда. Крыша над головой. И информация. Газета «Правда» — это хорошо, но она говорит о том, что партия хочет сказать народу, а не о том, как здесь выжить.

Взгляд упал на витрину закрытого магазина через дорогу. В мутном стекле отразилось лицо. Бледное, с темными кругами под глазами, острые скулы, нос с легкой горбинкой, черные волосы, всклокоченные после сна. В голубых глазах застыло странное выражение — смесь ужаса и дикого, почти маньячного восторга.

Это не тело дворянина. Это тело хищника, который попал в заповедник, полный дичи, но забыл, как охотиться. Ничего. Вспомним. Мышечная память может отсутствовать, но нейронные связи на месте. Дедукция, психология, манипуляция. В XXI веке это были навыки для корпоративных войн и скучных расследований измен. Здесь, в мире, где люди верят печатному слову и боятся формы, это суперспособности.

Желудок снова напомнил о себе громким урчанием. Приоритет номер один: калории. Где достать еду в незнакомом городе без копейки денег? Украсть? Пошло. Выпросить? Унизительно. Заработать? Долго.

Нужно найти того, у кого деньги есть, но нет ума, чтобы их сохранить. Классическая схема перераспределения благ. Рынок. Конечно, рынок. Место, где бурлит жизнь, где законы немного гибче, а люди — беспечнее. Тишинский рынок должен быть где-то недалеко, если память не изменяет географии старой Москвы.

Отлепившись от дерева, фигура в мятом костюме-тройке двинулась вдоль бульвара. Походка с каждым шагом становилась тверже. Боль в голове отступала на второй план, заглушаемая азартом предстоящей игры. Мир вокруг был серым, опасным и чужим, но он был логичным. А все, что имеет логику, можно взломать.

Прохожие, спешащие на работу, шарахались в стороны, ловя на себе цепкий, неприятный взгляд. Этот человек смотрел не на лица, а на детали: стоптанный каблук — бедность; пятно чернил на пальце — бюрократ; запах сдобы из портфеля — несет обед, значит, жадный, в столовую не пойдет. Информация текла рекой, мозг жадно впитывал её, сортировал, раскладывал по полочкам.

Впереди показались ряды Тишинского рынка. Это было чрево города, его грязное, урчащее нутро, переваривающее людские надежды, страхи и последние сбережения. Здесь пахло немытыми телами, прокисшей капустой, конским навозом и дешевым табаком-самосадом, от которого першило в горле. Гул стоял такой, словно тысячи голосов пытались перекричать друг друга, сливаясь в единую какофонию выживания: визг поросят, ругань торговок, плач детей и хриплые зазывания продавцов всякой всячины.

Под ногами хлюпала жирная, черная грязь, перемешанная с опилками и рыбьей чешуей. Лужи отливали бензиновой радугой. Люди текли сплошным потоком: рабочие в замасленных кепках, крестьянки в платках, спекулянты с бегающими глазками, воры, высматривающие добычу, и редкие интеллигенты, стыдливо продающие фамильное серебро, завернутое в тряпицу.

Среди этого броуновского движения взгляд, отточенный годами практики и цинизмом XXI века, безошибочно выхватил островок стабильности. В тени кирпичной стены, подальше от глаз милиции, но достаточно близко к потоку простаков, расположилась классическая мизансцена. Перевернутый ящик, три наперстка, горошина из хлебного мякиша и группа «артистов».

Главный — жилистый, с лицом, похожим на печеное яблоко, и быстрыми, как у фокусника, руками. Его пальцы порхали над ящиком, завораживая зрителей. Рядом — двое «подсадных». Один — якобы удачливый рабочий, только что выигравший трояк и радостно хохочущий. Второй — мрачный тип, изображающий скептика, но тоже делающий ставки. И, конечно, жертва.

Человечек в вязаной жилетке.

Он стоял, вцепившись в потертый портфель обеими руками, словно это был спасательный круг в открытом море. Очки в роговой оправе запотели от волнения, на лбу выступила испарина. Лицо выражало мучительную внутреннюю борьбу: жадность шептала «ставь, сейчас повезет», а осторожность, доставшаяся в наследство от предков, кричала «беги, идиот». В кармане его брюк явно лежала не просто мелочь, а сумма, достаточная для интереса «бригады».

Желудок сжался в голодном спазме, напоминая о приоритетах. Вмешательство в чужую карму обычно не входило в планы, если не сулило выгоды. Но здесь выгода была очевидна. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но если утопающий может оплатить обед спасителя, то почему бы не подать ему руку? К тому же, мозг требовал разминки. Слишком долго он спал, слишком вяло реагировал на раздражители. Нужен был вызов. Маленький, безопасный, но элегантный.

Шаг стал мягким, крадущимся. Толпа расступалась сама собой — от фигуры в мятом, но дорогом костюме веяло такой холодной уверенностью, что люди инстинктивно сторонились.

— Кручу-верчу, запутать хочу! Где шарик, там и навар! — сипло выкрикивал наперсточник, перемещая стаканчики с неестественной скоростью. — Давай, дядя, не робей! Вон рабочий выиграл, и ты сможешь!

Человечек в жилетке сделал шаг вперед. Рука дрогнула, потянулась к карману.

— Я... я думаю, он здесь, — пропищал он, указывая на средний наперсток.

— Ставку давай! Рубль — вход, три — выход! — подначивал «подсадной».

— Позвольте, граждане, — голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая шум рынка, как скальпель. — Неужели вы собираетесь доверить свои трудовые сбережения законам физики, которые здесь явно нарушаются?

Вся компания замерла. Наперсточник поднял мутные, злые глаза. «Подсадные» напряглись, сжимая кулаки в карманах. Жертва в очках обернулась, моргая.

— Ты кто такой? — процедил главный, не прекращая движения рук, но замедлив темп. — Иди куда шел, барин. Не мешай трудовому народу отдыхать.

— Отдыхать? — бровь изумленно взлетела вверх. — Я полагал, это называется «экспроприация излишков у наивного населения посредством ловкости рук и отсутствия совести». Впрочем, терминология вторична.

— Вали отсюда, пока цел! — рыкнул один из помощников, делая шаг вперед. От него пахло перегаром и угрозой.

Игнорирование угрозы — лучший способ обезоружить агрессора. Взгляд скользнул по столу. Шарик был не под наперстком. Он был зажат между мизинцем и безымянным пальцем правой руки ведущего. Старый трюк. Банальный. Скучный.

— Гражданин, — обращение было направлено к очкарику, — вы собирались поставить на средний? Это ошибка. Там пусто. Как и в левом. Как и в правом.

— Ты чо несешь?! — взвился наперсточник, резко останавливая руки. — Проверяй! Ставь деньги и проверяй!

— Зачем мне деньги? — легкая усмешка коснулась губ. — Я ставлю свою репутацию против вашего... скажем так, профессионализма. Шарик у вас в руке. Между фалангами.

Тишина стала звенящей. Толпа зевак, почуяв скандал, начала сжимать кольцо. Наперсточник побледнел. Раскрыть руку — значит признать жульничество перед толпой, которая может и побить. Не раскрыть — потерять авторитет.

— Ты, фраер... — начал он, поднимаясь. В его руке блеснуло лезвие — маленькое, незаметное, но достаточное, чтобы испортить костюм и жизнь.

Вот оно. Момент истины. Адреналин ударил в кровь, проясняя сознание. Картинка мира стала кристально четкой. Татуировка на кисти наперсточника. Синяя, расплывшаяся, едва заметная под грязью. «СЛОН». Соловецкий Лагерь Особого Назначения. И маленькая точка под ней.

Шаг вперед. Вплотную. Нарушая личное пространство. Глаза в глаза.

— Слушай меня внимательно, — шепот был едва слышен, но для ушей уголовника он звучал громче грома. — Соловки, двадцать восьмой год? Барак номер пять? Начальник режима — Эйхманс? Ты ведь не просто сидел, ты там «сукой» стал, верно? Точка под куполом. Если местные узнают, что ты тут, на воле, авторитетом прикидываешься, а сам лагерной администрации стучал... Думаешь, успеешь добежать до Таганки?

Лицо наперсточника стало цвета старой штукатурки. Серым, безжизненным. Зрачки расширились от животного ужаса. Это был выстрел наугад, основанный на статистике и знании тюремной семиотики, но он попал в яблочко. В то время каждый второй «авторитет» имел скелеты в шкафу, и страх разоблачения был сильнее страха милиции.

— Ты... ты откуда... — прохрипел он, пряча нож.

— Не твоего ума дело. Исчезни. И дружков своих забери. Пока я не вспомнил фамилию твоего кума.

Наперсточник судорожно сглотнул. Одним движением смахнул наперстки в карман, пнул ящик и, буркнув что-то неразборчивое своим подельникам, растворился в толпе быстрее, чем утренний туман. «Подсадные», ничего не понимая, но чувствуя опасность, поспешили за ним.

Толпа разочарованно загудела и начала расходиться. Представление окончено.

Остался только человечек в жилетке. Он смотрел на своего спасителя снизу вверх, как на сошедшее с небес божество в мятом пиджаке. В его глазах читался священный трепет.

— Вы... вы их... одним словом... — пролепетал он, прижимая портфель еще крепче. — Это невероятно! Вы из органов? ГПУ? Угрозыск?

Соблазн подтвердить был велик, но опасно. Самозванство в 30-е каралось расстрелом.

— Я — частное лицо, гражданин. Просто не люблю грязь. Ни на улицах, ни в человеческих отношениях, — уклончивый ответ, который можно трактовать как угодно. — А вам, любезнейший, я бы не рекомендовал играть в азартные игры с государством и его теневыми представителями. Математическое ожидание выигрыша стремится к отрицательной бесконечности.

— Да-да, конечно! Я понимаю! Симха Соломонович Гац, — он суетливо протянул потную, мягкую ладошку. — Бухгалтер артели «Красный Лапоть». Вы мне жизнь спасли! То есть, деньги! Это казенные! На закупку фурнитуры! Если бы я их проиграл... Ой вей, даже думать страшно! Дядя Изя меня бы убил, а потом еще раз убил бы товарищ прокурор!

Рукопожатие было вялым, как дохлая рыба. Но этот человек был сейчас единственной ниточкой, связывающей с выживанием.

— Очень приятно. Стефан. Просто Стефан, — имя прозвучало веско. — Видите ли, Симха Соломонович, спасение ваших казенных средств потребовало от меня значительных энергетических затрат. Мой организм, привыкший к регулярному поступлению белков и углеводов, сейчас находится в состоянии, близком к критическому.

Намек был прозрачнее, чем стекло в витрине Елисеевского. Гац, к счастью, оказался сообразительным. Бухгалтерская жилка сработала: дебет с кредитом сошелся. Спасение денег стоит благодарности.

— О боже! Конечно! Вы голодны! Как я мог... Пойдемте! Тут рядом есть отличная столовая! Ну, как отличная... Котлеты там, конечно, из хлеба, но борщ наваристый! Я угощаю! Я настаиваю!

Через десять минут они сидели за липким клеенчатым столом в заведении с гордой вывеской «Столовая №5 Моссельпрома». Вокруг звенели алюминиевые вилки, пахло пережаренным маслом и хлоркой. На стене висел плакат: «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу».

Перед глазами стояла тарелка с борщом. Жидкость была подозрительно оранжевого цвета, в ней плавал одинокий капустный лист и кусок чего-то, отдаленно напоминающего мясо. Рядом — серая каша, размазанная по тарелке, и котлета неопределенной формы. Кусок черного хлеба выглядел самым надежным элементом этой композиции.

Для человека, привыкшего к стейкам медиум-рэар и хорошему вину, это было гастрономическим оскорблением. Но для организма, который не ел сутки, это была манна небесная.

Первая ложка обожгла рот. Вкус был кислым, пресным и одновременно каким-то металлическим. Но тепло разлилось по желудку, возвращая силы. Мозг начал проясняться окончательно.

Сима не ел. Он смотрел, как его новый знакомый поглощает пищу. Смотрел с благоговением. В его понимании так есть мог только человек, который только что вернулся с секретного задания. Мятый костюм и отсутствие манер (Линский ел быстро, но аккуратно) лишь подтверждали легенду: маскировка, конспирация.

— А вы... вы надолго к нам? В Москву? — осторожно спросил Гац, протирая очки краем жилетки.

— Зависит от обстоятельств, — ответ прозвучал между двумя глотками компота из сухофруктов. — Моя миссия носит... деликатный характер. Временная дислокация не определена. Ресурсы ограничены ввиду внезапности переброски.

— О! — глаза Симы округлились. — Вам негде жить?

— Временно. Квартирный вопрос, как заметил один классик, портит людей. Я стараюсь не поддаваться порче, но отсутствие крыши над головой вносит свои коррективы в эффективность работы.

Гац заерзал на стуле. Он был добрым человеком. Трусливым, мнительным, но добрым. И ему очень хотелось быть полезным «важному человеку». Это была типичная психология маленького человека в большой системе: дружить с сильным, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Знаете... — начал он неуверенно. — У нас в коммуналке... На Садовой... Есть комната. Ну, то есть, моя комната. Она большая! Разделена шкафом. Я там один живу. Мама, царствие ей небесное, умерла два года назад... Если вам нужно... ну, просто перекантоваться... Пару ночей! Пока ваши... хм... коллеги не свяжутся с вами.

Это было слишком просто. Линский даже перестал жевать. Он ожидал долгой обработки, манипуляций, давления на жалость. А тут — рыба сама прыгает в лодку.

— Вы приглашаете меня к себе, Симха Соломонович? Не зная, кто я? Вдруг я беглый каторжник? Или шпион?

— Ой, я вас умоляю! — махнул рукой Гац, нервно хихикнув. — Шпионы не спасают бухгалтеров от жуликов. Шпионы крадут секретные чертежи! А каторжники не говорят таким литературным языком! У вас же на лице написано — высшее образование! Может, даже два! А у нас в квартире тихо. Тетя Груша, конечно, строгая, но справедливая. И соседи... ну, разные, но жить можно.

Линский внимательно посмотрел на своего нового «Ватсона». Маленький, нелепый человечек. Идеальное прикрытие. Идеальный источник информации. Идеальный «фасад». Жить у него — значит иметь легальный адрес, доступ к слухам и, что немаловажно, к еде.

— Ваше предложение принято, товарищ Гац, — кивнул он, вытирая губы бумажной салфеткой. — Считайте, что партия... и я лично, ценим вашу сознательность. Ведите.

Сима расцвел. Он вскочил, схватил свой портфель и засуетился вокруг стола.

— Пойдемте, пойдемте! Тут недалеко! Трамвай «А» ходит, но мы пешком быстрее, через дворы! Только... — он замялся, понизив голос. — Тете Груше лучше не говорить, что вы... ну... по секретным делам. Она женщин не любит, которые много болтают, но сама... радио отдыхает! Скажем, что вы мой дальний родственник. Из... Одессы? Нет, говор не тот. Из Ленинграда! Да! Профессор! Погорелец!

— Пусть будет погорелец, — согласился Линский, поднимаясь. Сытость притупила головную боль, но ноги все еще гудели. — Легенда вполне правдоподобна. Учитывая мой внешний вид, я действительно выгляжу так, будто горел, но не сгорел.

Они вышли на улицу. Солнце уже пробилось сквозь тучи, освещая московские улицы жестким, контрастным светом. Пыль танцевала в лучах. Мимо проехал грузовик с надписью «ХЛЕБ», обдав их облаком выхлопных газов.

Сима семенил рядом, постоянно оглядываясь, словно проверяя, не исчез ли его спутник. Он что-то бормотал про управдома, про то, что сегодня день стирки, и про дядю Изю, который всегда говорил: «Делай добро и бросай его в воду, но смотри, чтобы брызги не испортили костюм».

Линский шел молча. Он анализировал. Первичная задача выполнена: биологическое существование обеспечено на ближайшие часы. Есть база. Есть союзник (пусть и идиот). Теперь нужно понять правила игры этого мира.

Москва 30-х была декорацией. Красивой, страшной, величественной. Но за фасадом сталинок и лозунгов скрывались те же люди. С теми же пороками. Жадность, зависть, похоть, страх. Особенно страх. Здесь он был разлит в воздухе, как туман. И это было прекрасно. Страх делает людей предсказуемыми. Страх заставляет совершать ошибки.

А на ошибках других строятся состояния и карьеры.

— А вот и наш дом! — торжественно объявил Сима, указывая на массивное здание с лепниной, с которой местами уже отваливалась штукатурка, обнажая красный кирпич. — Бывший доходный дом купца Филатова. Теперь — жилтоварищество «Красный Луч». Квартира тринадцать. Не пугайтесь номера, я там уже десять лет живу, и ничего, жив-здоров!

— Тринадцать, — усмехнулся Линский. — Мое любимое число. Символично.

Они вошли в темный, прохладный подъезд. Пахло кошками, жареной рыбой и сыростью. Ступени были стерты миллионами ног. Лифт не работал — шахта была заколочена досками, на которых кто-то мелом написал слово из трех букв и пририсовал к нему серп и молот.

Поднимаясь на третий этаж, Линский чувствовал, как внутри нарастает странное предвкушение. Не тревога, а именно охотничий азарт. Он входил в новую клетку. И ему не терпится узнать, кто в ней хищник, а кто — добыча.

Сима долго возился с ключом, пытаясь попасть в замочную скважину. Наконец, дверь с тяжелым скрипом отворилась.

— Прошу! — шепотом сказал он. — Только тихо, тетя Груша может спать... хотя нет, время обеденное, она наверняка на кухне...

Линский шагнул через порог. В нос ударил густой, насыщенный букет запахов коммунальной квартиры: карболка, нафталин, щи, чьи-то духи «Красная Москва» и едва уловимый, сладковатый запах...

Он замер. Ноздри расширились. Этот запах выбивался из общей картины. Он был чужим. Неправильным.

Запах смерти.

Свежей, еще теплой смерти. С примесью миндаля.

— Добро пожаловать домой, — пробормотал Сима, закрывая за собой дверь.

— Да, — тихо ответил Линский, и его губы растянулись в улыбке, от которой Симе стало бы жутко, если бы он её увидел. — Кажется, скучно не будет.

Игровое поле расставлено. Фигуры на местах. И первая пешка уже упала, даже не успев сделать ход.