Жадный коллекционер воспоминаний

Анатолий Петрович Скупердяев, пенсионер семидесяти двух лет от роду, жил в старой хрущёвке на окраине города, где стены были тонкими, как его совесть, а соседи — громкими, как его внутренний голос, постоянно подсчитывающий копейки. Он никогда не покупал билетов в театр, не ходил в кафе и даже чай заваривал из пакетиков, использованных дважды. Но была у него страсть, которую он считал совершенно безобидной и, главное, бесплатной: коллекционирование чужих воспоминаний.

Всё началось случайно. Лет двадцать назад, сидя на лавочке у подъезда, он услышал, как старушка из третьего этажа рассказывала подруге о своём медовом месяце в Ялте 1963 года. Море, виноград, молодой муж в белой рубашке — детали были такими яркими, что Анатолий Петрович, сам никогда не бывавший южнее Воронежа, вдруг почувствовал солёный ветер на лице. Он закрыл глаза и мысленно забрал эту картинку себе. С тех пор процесс стал привычкой: услышал — присвоил.

Метод был отточен до совершенства. Он садился в трамвай № 7, который шёл через весь город, и выбирал место напротив самого разговорчивого пассажира. Пенсионерки, студенты, молодые мамы с колясками — все годились. Анатолий Петрович слегка наклонял голову, будто дремлет, и слушал. О свадьбах, изменах, первых поцелуях, о том, как кто-то в детстве поймал огромного леща на Волге, как кто-то другой танцевал под Высоцкого в подвале на Арбате. Каждое воспоминание он аккуратно складывал в воображаемую шкатулку своей памяти, как марки или монетки.

Дома, в тишине своей однокомнатной крепости, он раскладывал добычу по полочкам. Была полка «Море», где хранились все чужие пляжи и закаты. Полка «Любовь» — полная вздохов и поцелуев под дождём. Полка «Детство» ломилась от велосипедов «Орлёнок», мороженого за пятнадцать копеек и новогодних ёлок с ватным снегом. Он мог часами перебирать эти сокровища, закрыв глаза, и чувствовать себя богатейшим человеком на свете. Ведь всё это — бесплатно! Никто не заметил пропажи, а он стал обладателем тысяч жизней.

С годами аппетит рос. Простого подслушивания стало мало. Анатолий Петрович освоил искусство провоцирования. В очереди в поликлинике он тихо вздыхал: «Эх, молодость наша…» — и через минуту какая-нибудь бабушка уже выкладывала историю о том, как в 1956 году танцевала с космонавтом в Доме культуры. В парке он кормил голубей и спрашивал у прохожих: «А вы помните, как раньше хлеб пах?» — и получал в ответ целые главы из чужих биографий.

Он гордился своей коллекцией. Иногда, лёжа в постели перед сном, он мысленно открывал каталог и выбирал, чем сегодня поживиться. Хотелось моря — пожалуйста, крымский пляж 1974 года, девушка в купальнике в горошек. Хотелось романтики — парижская свадьба 1989-го, Эйфелева башня и шампанское. Он засыпал счастливым, чувствуя себя хитрее всех, кто тратит деньги на путешествия и рестораны.

Но однажды случилось странное.
Анатолий Петрович сидел в том же трамвае № 7 и слушал, как молодая женщина рассказывала подруге о своей поездке на Бали. Белый песок, обезьяны, храм на скале — всё как в кино. Он, по привычке, потянулся за воспоминанием, но… ничего не произошло. Картинка не отпечаталась. Он напрягся, попытался снова — пусто. Женщина продолжала говорить, слова были те же, но в его голове они не оставляли следа, как вода на стекле.

Вечером он решил утешиться старыми запасами. Закрыл глаза, открыл полку «Море» — и обнаружил, что крымский пляж 1974 года поблек. Девушка в горошек стала расплывчатой, море — серым, как асфальт за окном. Он перешёл к парижской свадьбе — Эйфелева башня стояла, но шампанское не искрилось, а невеста забыла своё лицо.

Паника была тихой, скупердяевской. Он не кричал, не бегал по квартире — просто сел в кресло и стал перебирать коллекцию быстрее. Полка за полкой — всё тускнело. Воспоминания не исчезали совсем, но становились чужими, как фотографии в старом журнале: смотришь — и ничего не чувствуешь.

На следующий день он отправился на охоту с удвоенной энергией. В метро, в автобусе, в сберкассе — везде подставлял уши. Но новые истории не прилипали. А старые продолжали выцветать. Через неделю он с ужасом понял: его собственные воспоминания тоже начали уходить.

Сначала мелочи. Он забыл, как звали его первую жену — нет, не имя, имя он помнил, но забылся запах её духов. Потом исчез вкус маминых пирожков с капустой. Потом — лицо отца. Он сидел за столом, сжимал виски и пытался вызвать хоть что-то своё, родное, заработанное, а не украденное. Но там, где должно было быть детство, зияла пустота, аккуратно выметенная чужими Ялтами и Бали.

Принцип дошел до него с опозданием, как всегда доходит до скупца — когда кошелек уже пуст. Память, оказывается, не бездонный сундук. Она — комната строгого размера. Он так усердно складировал в ней чужие диковины, что вытеснил собственную мебель. А когда выбросил последний свой стул, чтобы поставить еще один чужой комод, комод этот оказался пустым. Вещи без хозяина не живут. Они рассыпаются в пыль.

Анатолий Петрович попытался вернуть хоть что-то. Он пошёл на ту самую лавочку у подъезда и стал рассказывать старушкам свои истории — те немногие, что ещё теплились. О том, как в армии чистил картошку под песню «Ой, мороз, мороз». О том, как в шестидесятом году впервые увидел цветной телевизор. Но старушки слушали вежливо и уходили, а его слова не возвращали потерянное. Они просто растворялись в воздухе, как дым от соседского мангала.

В последние дни он сидел у окна и смотрел на двор. Дети играли в футбол, бабушки обсуждали цены на молоко. Он уже не пытался слушать. Он пытался вспомнить, как сам в детстве гонял мяч консервной банкой. Но вместо картинки приходила только пустота — и лёгкое, почти незаметное ощущение чужого крымского пляжа, который тоже скоро исчезнет.

Однажды вечером к нему постучала соседка снизу, молодая женщина с Бали в голосе.
— Анатолий Петрович, вы не одолжите соли? Забыла купить.
Он открыл дверь, посмотрел на неё и вдруг сказал:
— А вы знаете, я когда-то… нет, не я… кто-то рассказывал… про храм на скале. Обезьяны там воровали очки у туристов.
Она засмеялась:
— Правда? Забавно. У меня на Бали точно так же было!
Он кивнул и отдал соль. Закрыл дверь. Сел в кресло.

В голове стояла тишина. Абсолютная, как в съемной квартире после отъезда прежних жильцов. Выметено всё. И чужие сувениры, и свои, родные, затертые до дыр, вещи.

Осталось лишь одно — легкое, почти щемящее удивление. Оказывается, формула бедности проста. Чтобы ничего не иметь, нужно очень-очень долго хотеть иметь всё.