Жажда Моргаузы

Холод в этом проклятом лофте пробирал до костей. Это был даже не холод, а промозглая, липкая сырость, которую не могли разогнать ни тепловые пушки, ни дыхание полусотни человек, набившихся в бывший цех заброшенного завода.

Пахло старой штукатуркой, акрилом и дешевым красным вином, которое разливали в пластиковые стаканчики у входа. Артём стоял в самой густой тени, прислонившись спиной к шершавой бетонной колонне. Он старался слиться с этой серостью, стать невидимым, превратиться в часть облупленной стены. Ему казалось, что если он задержит дыхание достаточно надолго, то перестанет существовать.

Но исчезнуть не получалось.

— Боже, ты только посмотри на эту экспрессию, — раздался тягучий, насмешливый голос совсем рядом.

Артём невольно вздрогнул. У картины под названием «Крик тишины» — полотна, в которое он вложил три месяца бессонницы и половину своей нервной системы — стояла парочка. Парень в безразмерном пальто и девушка с короткой стрижкой, выкрашенной в кислотно-розовый.

— Экспрессию? — фыркнула девушка, делая глоток из пластика. — Я бы назвала это «детским лепетом». Серьезно, это же чистая вторичность. Попытка скосплеить Баскию, но без таланта и яйц.

— Ну зачем ты так, — лениво протянул парень, хотя в его голосе не было и капли защиты. — Это мило. Знаешь, как рисунки, которые психотерапевты заставляют рисовать богатых скучающих невротиков. Терапия цветом.

Они рассмеялись. Смех отразился от высоких потолков цеха и, казалось, ударил Артёма прямо в солнечное сплетение.

Он крепче сжал в руке свой нетронутый бокал. Стекло жалобно скрипнуло. Ему хотелось подойти, выплеснуть вино прямо на их модные шмотки, закричать, объяснить смысл каждого мазка... Но вместо этого он лишь глубже втянул голову в плечи.

Он чувствовал себя здесь чужим. Несмотря на то, что это была его выставка, он ощущал себя не творцом, а диковинным зверем в контактном зоопарке, в которого каждый норовит ткнуть пальцем.

«Мазня», — донеслось слева. «Претенциозная пустышка», — шептали справа.

Артём обвел взглядом зал. Люди ходили, пили, громко разговаривали, но почти никто не смотрел на картины по-настоящему. Для них это был просто повод выгулять новые аутфиты и почувствовать свою причастность к «андеграунду». Его искусство было просто фоном для их селфи.

Желание сбежать стало почти нестерпимым. Бросить всё, уехать домой, запереться в студии и изрезать холсты ножом. Он уже сделал шаг в сторону выхода, собираясь проскользнуть мимо шумной компании у дверей, как вдруг замер.

Среди мельтешения лиц, кривых ухмылок и оценочных взглядов он почувствовал на себе чей-то взор.

Это было странное ощущение. Не липкое любопытство, не презрение, не скука. Кто-то смотрел на него спокойно и внимательно. Изучающе. Так смотрят не на экспонат, а на равного.

Артём медленно поднял глаза, пытаясь найти источник этого взгляда в полумраке лофта.

Она стояла в пяти шагах от него, будто возникла из воздуха.

На фоне разношерстной толпы в рваных джинсах, оверсайз-свитерах и винтажных пиджаках она казалась пришельцем из другой галактики. На ней не было ничего кричащего: простое черное пальто, но такого кроя, что оно сидело безупречно, и темный шелковый шарф. Никакого эпатажа, только спокойная, уверенная элегантность.

Она смотрела не на Артёма. Она смотрела на «Крик тишины». И в её взгляде не было пустой скуки, к которой он уже привык за этот вечер.

Женщина медленно повернула голову и встретилась с ним глазами. Её губы тронула легкая, едва заметная улыбка.

— Они не видят главного, — произнесла она. Голос у неё оказался низким, грудным, удивительно мягким. Он не перекрывал шум вечеринки, но Артём услышал каждое слово так отчетливо, словно она шептала ему прямо на ухо.

— Простите? — хрипло переспросил он, отлепившись от колонны.

Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до интимной. Артёма окутало облако её аромата — сложного, дорогого, с нотками горького цитруса и чего-то холодного, металлического. Этот запах перебил вонь дешевого табака и сырости.

— Те двое, — она кивнула в сторону удаляющейся парочки критиков. — Они смотрят на форму. Видят подражание, потому что их кругозор ограничен учебниками по истории искусств. Но они не видят, как вы положили кобальт под слой черного в нижнем углу.

Артём замер. Сердце пропустило удар.

— Это создает глубину, — продолжила она, вновь скользнув взглядом по холсту. — Вибрацию. Кажется, что темнота дышит. Это не вторичность, Артём. Это диалог с бездной. И у вас хватило смелости его начать.

Никто никогда не говорил с ним так. Даже преподаватели в академии, даже редкие друзья. Она говорила не общими фразами, она видела суть. Артём почувствовал, как к горлу подступает ком, но это был уже не ком обиды, а волна благодарности.

— Вы... вы действительно так считаете? — выдохнул он, чувствуя себя глупым школьником.

— Я никогда не трачу слова впустую, — она снова посмотрела на него, и в её глазах плясали веселые искорки. — У вас редкий дар. Вы умеете передавать эмоцию через цвет. Но здесь... — она брезгливо обвела взглядом обшарпанные стены цеха, — здесь это никому не нужно. Здесь ищут повод выпить, а не смысл жизни.

Она подошла еще ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Артём видел идеальную кожу, слышал её ровное дыхание. Она была красива той взрослой, опасной красотой, от которой у него, привыкшего к студентакам-художницам, пересыхало во рту.

— Вам тесно в этом подвале, Артём. Вашим картинам нужен другой свет. И другие зрители.

— Я пытался, — признался он, неожиданно для самого себя открываясь незнакомке. — Галереи не берут, агенты молчат...

— Потому что вы стучитесь в закрытые двери, вместо того чтобы войти через парадный вход, — мягко перебила она.

Женщина протянула руку, но не для рукопожатия. Её пальцы, прохладные и длинные, на секунду коснулись его ладони, разжимая судорожно сжатый кулак. Артём почувствовал прикосновение плотной бумаги.

— Завтра. В два часа дня, — произнесла она, глядя ему прямо в душу. — Я приглашаю вас на обед. Деловой обед.

Артём опустил взгляд на визитку, оказавшуюся у него в руке. Плотный черный картон, золотое тиснение. Ни имени, ни должности. Только логотип в виде стилизованного сфинкса, телефон и адрес, написанный от руки.

— Но... кто вы? — он поднял голову, но она уже отступила на шаг, собираясь уходить.

Она задержалась лишь на мгновение, оглянувшись через плечо.

— Та, кто видит ваш потенциал, — загадочно улыбнулась она. — Вы ведь не боитесь успеха, Артём? Или вам уютнее здесь, среди тех, кто над вами смеется? Я – Марго.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и направилась к выходу. Толпа будто сама расступалась перед ней. Через секунду её черный силуэт растворился в клубах сигаретного дыма, оставив Артёма стоять посреди шумного зала с зажатым в руке кусочком картона, который казался горячим на ощупь.

На следующий день, в назначенное время Артём стоял перед дверьми лифта по адресу, который был написан от руки на визитке.

Лифт, обитый красным деревом, бесшумно взмыл на двадцать второй этаж. Двери разъехались, и Артём шагнул в мир, который казался настолько же далеким от вчерашнего лофта, как Марс от Земли.

Ресторан встретил его звенящей, почти стерильной тишиной, разбавленной лишь звоном серебра о фарфор и приглушенным гулом голосов. Здесь не пахло ни краской, ни пылью, ни дешевым табаком. Воздух был прохладным, кондиционированным и пах едва уловимо — свежими орхидеями и деньгами.

Метрдотель, человек с осанкой гвардейца и лицом, на котором, казалось, никогда не отражались эмоции, проводил его к столику у панорамного окна.

Артём сел, стараясь не делать резких движений. Вид за стеклом подавлял. Кремль был так близко, что казалось, можно дотянуться рукой до рубиновых звезд на башнях. Красные кирпичные стены, золотые купола соборов — всё это нависало над городом, напоминая о настоящей, вековой власти. На фоне этого пейзажа Артём почувствовал себя песчинкой.

Он нервно дернул воротник рубашки. Дома, перед зеркалом, этот пиджак казался вполне приличным — темно-синий, приталенный, «творческий». Но здесь, среди белых накрахмаленных скатертей и тяжелых бархатных портьер, он вдруг увидел торчащую нитку на рукаве и потертость на лацкане.

«Я самозванец», — пронеслось в голове.

Артём вырос в обеспеченной семье. Он знал, что такое хороший сервис и дорогие машины. Но это место было другим. Отец любил демонстрировать достаток, покупая комфорт и блеск. Здесь же царила не роскошь напоказ, а тяжеловесная, укорененная статусность. Люди за соседними столиками не ели — они вершили судьбы. Мужчины в костюмах, стоимость которых превышала годовой бюджет его студии, женщины с лицами, застывшими в выражении вечной скуки.

К столику неслышно подошел официант. Его движения были отточены до автоматизма, как у хирурга или сапера.

— Воды, сэр? — спросил он, и в этом «сэр» не было подобострастия, только холодная профессиональная вежливость.

— Да, пожалуйста. Без газа, — голос Артёма прозвучал слишком громко в этой акустической вате. Он тут же сбавил тон.

Официант наполнил бокал из хрусталя так виртуозно, что ни одна капля не упала на белоснежную скатерть, и исчез.

Артём остался один на один со своим ожиданием. Он положил руки на стол, потом убрал их на колени, потом снова вернул на стол, сцепив в замок. Ему казалось, что все в зале — и этот официант, и седовласый мужчина с сигарой в углу, и даже сами стены — знают, что он здесь чужой. Что он здесь случайно.

Он посмотрел на часы. Две минуты третьего.

«Она не придет, — подумал он с тоскливым облегчением и одновременно с острым разочарованием. — Это была шутка. Игра богатой скучающей дамы. Сейчас ко мне подойдет менеджер и попросит освободить столик».

Он сделал глоток ледяной воды, пытаясь унять дрожь в пальцах, и снова уставился на Кремль, чувствуя себя маленьким мальчиком, который без спроса зашел в кабинет строгого отца.

Стрелки часов перевалили за двенадцать минут третьего. Артём уже начал отодвигать стул, собираясь уйти и спасти хотя бы остатки самоуважения, когда воздух в зале вдруг изменился.

Это было похоже на смену атмосферного давления перед грозой. Приглушенный гул разговоров разом стих, сменившись звенящей, почти почтительной тишиной. Слышен был только стук каблуков — четкий, ритмичный, властный.

В дверях стояла Марго.

Если вчера она казалась музой, сошедшей с полотен прерафаэлитов — мягкой, понимающей, почти неземной, — то сегодня перед Артёмом предстала сама война. На ней был белоснежный брючный костюм сложного архитектурного кроя, который сидел как вторая кожа, но выглядел как доспех. Никаких летящих шарфов. Волосы убраны в гладкий, тугой узел.

Она не искала глазами Артёма. Она не оглядывалась в поисках метрдотеля. Она просто шла вперед, и пространство ресторана, казалось, само организовывалось вокруг её движения.

Метрдотель вдруг оживился. Он не просто подошел — он подлетел к ней с выражением искреннего, почти щенячьего рвения на лице.

— Марго, — выдохнул он, даже не пытаясь изображать официальность. — Мы не ждали вас сегодня, но ваш столик, разумеется...

— Я ненадолго, Антуан, — бросила она на ходу, даже не замедлив шага. Её голос звучал сухо и повелительно. Она скользнула по метрдотелю взглядом, как по предмету мебели, и, едва кивнув, продолжила путь.

Артём вскочил, едва не опрокинув бокал с водой. Ножки стула противно скрежетнули по паркету, и несколько человек за соседними столиками недовольно поморщились. Артём почувствовал, как краска заливает лицо.

Марго подошла к столу. Она не улыбалась. Её взгляд был прямым и холодным, как дуло пистолета.

— Присаживайтесь, Артём, — произнесла она тоном, не терпящим возражений, и сама опустилась на стул так, словно это был трон, а весь ресторан — её личный тронный зал. — Надеюсь, вы не слишком скучали.

— Я... я уже начал думать, что перепутал день, — Артём попытался улыбнуться, стараясь вернуть ту легкую, почти интимную атмосферу вчерашнего вечера. — Знаете, после вчерашнего подвала этот... дворец... Немного сбивает с толку. Я тут чувствую себя, как персонаж Достоевского на балу у Воланда.

Он хохотнул, надеясь на ответную улыбку, на ту искорку в глазах, которая вчера заставила его поверить в себя.

Но Марго не улыбнулась. Она лишь слегка приподняла идеально очерченную бровь. Этот жест был красноречивее любой пощечины.

— Оставьте литературные аллюзии для критиков, — прохладно отозвалась она, беря в руки льняную салфетку. — Ирония — это оружие бедных, Артём. А мы здесь, чтобы обсудить богатство.

Артём осекся. Шутка повисла в воздухе мертвым грузом. Перед ним сидела не вчерашняя вдохновительница, а акула, почуявшая кровь.

— Извините, — пробормотал он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Вы выглядите... иначе.

— Я выгляжу так, как требует дело, — отрезала она, делая знак официанту, который материализовался рядом мгновенно, словно джинн. — Нам не нужно меню. Принесите шампанское. «Krug», шестьдесят девятого года. И устрицы.

Она повернулась к Артёму, сцепив пальцы в замок перед собой. Её глаза больше не излучали тепла — они сканировали его, оценивая, взвешивая, рассчитывая стоимость.

— Итак, — произнесла она, и в её голосе зазвучал металл. — Хватит прелюдий. Вчера вы были художником, которого никто не понимает. Сегодня я хочу узнать, готовы ли вы стать художником, которого все хотят.

Официант разлил шампанское по бокалам. Золотистая жидкость зашипела, поднимая вверх цепочки крошечных пузырьков. Марго подождала, пока он отойдет на почтительное расстояние, и, не притронувшись к напитку, подалась вперед. Она положила локти на крахмальную скатерть, нарушая этикет, но делая это с такой грацией, что жест выглядел как начало сокровенной беседы.

— Давайте говорить начистоту, Артём, — её голос стал тише, ниже, вибрируя от скрытой силы. — Вы талантливы. Я не лгала вчера. Но в Москве, да и в Лондоне, и в Нью-Йорке, талант — это как песок. Его много. Мир ждет не таланта. Мир ждет скандала. Гения нужно не просто найти, его нужно назначить.

Артём нахмурился, сжимая ножку бокала.

— Назначить? Это звучит как должность в министерстве.

— Именно, — кивнула Марго, не отрывая от него взгляда. — Я предлагаю вам это назначение. У меня есть то, чего вам не хватает. Не техника, не идеи. У меня есть «Взрыв».

Она сделала паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе.

— О чем вы?

— О картине, — просто сказала она. — Это полотно, от которого перехватывает дыхание. Когда я увидела его впервые, я забыла, как дышать. Это не просто краски, Артём. Это оголенный нерв. Там есть боль, есть страсть, есть история, которую каждый, кто взглянет, захочет присвоить себе. Она безупречна.

— И... вы хотите, чтобы я её купил? — неуверенно спросил Артём. — Для коллекции отца?

Марго усмехнулась. Улыбка вышла холодной, но в уголках глаз затаилось лукавство.

— Нет. Я хочу, чтобы вы её продали. Но не как дилер. Как автор.

Артём замер. Смысл её слов доходил до него медленно, как звук далекого взрыва.

— Что? — он отпрянул, едва не опрокинув стул. — Вы предлагаете мне... выдать чужую работу за свою?

— Я предлагаю вам стать её отцом.

— Это плагиат! — Артём повысил голос, и несколько голов за соседними столиками повернулись в их сторону. Он тут же перешел на яростный шепот. — Это мошенничество! Вы принимаете меня за кого? Я художник, а не вор! Это... это просто оскорбительно!

Он схватился за салфетку, комкая её в кулаке, готовый встать и уйти. Его лицо пылало. Вчерашняя муза превратилась в дьявола-искусителя.

Но Марго не шелохнулась. Она наблюдала за его вспышкой с интересом энтомолога.

— Оскорбительно? — переспросила она спокойно. — Оскорбительно — это стоять в сыром подвале и слушать, как дилетанты с розовыми волосами называют вашу душу «детским лепетом». Оскорбительно — это быть никем, имея всё для того, чтобы стать всем.

Она отпила глоток шампанского и продолжила, не давая ему вставить слово. Её голос стал мягким, обволакивающим, гипнотическим.

— Представьте, Артём. Утро после выставки. Настоящей выставки, в «Гараже» или в Третьяковке. Ваше лицо на обложке ArtNews и Forbes. Заголовки кричат: «Новый русский авангард», «Гений, которого мы ждали». Очередь коллекционеров расписана на год вперед. Кристис и Сотбис дерутся за право выставить ваши эскизы.

Артём моргнул. Картинка, которую она рисовала, была слишком яркой, слишком желанной.

— А те, кто смеялся вчера... — Марго чуть прищурилась. — Они будут стоять в очереди, чтобы просто пожать вам руку. Ваш отец, который считает ваше искусство блажью, увидит, как его друзья-олигархи завидуют тому, что у него такой сын. Вы получите толчок, о котором мечтают все, но боятся сделать шаг.

— Но это ложь, — слабо возразил Артём. Гнев уходил, уступая место липкому, холодному сомнению. — А автор? Настоящий автор? Он же объявится. Подаст в суд. Это тюрьма.

Марго рассмеялась — тихо, рассыпчато, словно перебирала жемчуг.

— Авторские права? Милый мой Артём. Картина — сирота. Она ждет своего автора. Им станете вы. Никто никогда не предъявит претензий. Это я вам гарантирую. Гарантия успеха — сто процентов.

Она снова подалась вперед, и её глаза, темные и бездонные, захватили его взгляд в плен.

— Вопрос только в одном: вы хотите всю жизнь рисовать «честно» и быть посмешищем, или один раз сыграть по-крупному и войти в историю?

Внутри Артёма боролись два голоса. Один — тихий, совестливый, голос мальчика, которого учили не брать чужого, — кричал, что это безумие. Что это подлость. Что он предаст всё, во что верил, когда впервые взял в руки кисть.

Но второй голос звучал громче. Это был голос обиды. Он напоминал о вчерашнем смехе в лофте. О пренебрежительных взглядах критиков. О том, как отец, приходя в его студию, морщил нос от запаха растворителя и спрашивал, когда Артём «наиграется в художника» и займётся «настоящим делом» в семейном холдинге.

Артём представил лицо отца, читающего о сыне в Forbes. Не как о наследнике империи, а как о самостоятельной величине. Это было сладкое, пьянящее видение.

— Я... я не знаю, — прошептал он, но в его голосе уже не было твердого отказа. Только страх. — А если кто-то узнает?

— Узнает что? — Марго чуть наклонила голову, словно птица. — Что вы гений? К этому быстро привыкнут.

— Сколько? — вырвалось у него.

Марго не изменилась в лице. Она достала из сумочки тонкую золотую ручку, написала цифру на краешке льняной салфетки и медленно, двумя пальцами, придвинула её к Артёму.

Артём опустил глаза. Увидев число, он невольно вздрогнул, будто коснулся оголенного провода.

— Это... — он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Это огромные деньги. Я думал, вы хотите помочь, а не...

Это была сумма, которую даже он, привыкший к роскоши, не мог выложить из кармана прямо сейчас. Ему придется залезть в трастовый фонд, возможно, даже продать свой спорткар. Это была не покупка — это была жертва.

— Вы ошибаетесь, Артём, — голос Марго стал жестким, отсекая пути к отступлению. — Это не плата за холст и краски. Картина — это лишь ключ. А вы платите за дверь.

Она перехватила его растерянный взгляд.

— Это инвестиция в легенду. В вас. В то, что завтра ваше имя будут произносить с придыханием. Разве ваша мечта стоит дешевле?

Артём смотрел на цифру на салфетке. Она гипнотизировала. Она была точкой невозврата. Если он скажет «нет» — он выйдет отсюда честным, но никому не нужным неудачником, который вернется в свой сырой подвал. Если скажет «да»...

Он вспомнил холодный, равнодушный взгляд отца. Вспомнил смех той девушки с розовыми волосами.

Злость перевесила страх. Жажда признания заглушила совесть.

Артём медленно поднял голову. Его лицо стало бледным, но решительным.

— Где и когда? — глухо спросил он.

Губы Марго тронула едва заметная, торжествующая улыбка. Но в её глазах не было радости — только холодный расчет игрока, который знал исход партии еще до первого хода.

— Завтра. Адрес придет сообщением. Деньги — вперед.

Она протянула руку через стол. Её ладонь была узкой, изящной, с идеальным маникюром.

Артём замешкался лишь на долю секунды. Он протянул свою руку и сжал её пальцы.

Их рукопожатие длилось чуть дольше, чем требуют приличия. Рука Марго была сухой, твердой и пугающе холодной, словно мрамор статуи. В этот момент Артёму показалось, что воздух в ресторане стал ледяным.

— Поздравляю, — тихо произнесла Марго, убирая руку, но продолжая удерживать его взгляд. — Вы только что совершили самый важный поступок в своей жизни.

Она поднялась, бросив на стол купюру за нетронутое шампанское, и направилась к выходу, не оглядываясь.

Артём остался сидеть. Он смотрел ей вслед — на её прямую спину, на уверенный шаг королевы. Он чувствовал странную пустоту внутри, там, где еще минуту назад жило сомнение. Сделка состоялась.

Он понимал, что купил билет на вершину. Но где-то глубоко в душе, под слоем предвкушения славы и триумфа, шевельнулся липкий страх: он только что продал нечто гораздо более ценное, чем деньги. Он продал часть себя.

Артём взял бокал с выдохшимся шампанским и залпом выпил его до дна. Вкус показался ему горьким.