Жалкая боль 1942

Глава 1. Лесной волк

Февраль сорок второго запомнился Алексею Кузнецову не холодом. Холод он чувствовал всегда, с того самого дня, когда сжёг свою хату. Нет, февраль запомнился тишиной. Лес молчал так, будто все звери в нём вымерли. Даже сороки не трещали — улетели куда-то к чёрту, подальше от войны.

Лёшка шёл по целине уже четвёртый час. Ватник промок от пота и задубел коркой, когда он останавливался передохнуть. Трофейные немецкие ботинки, снятые с убитого разведчика ещё в ноябре, прохудились — портянки намокли и натирали ноги так, что каждый шаг отдавался тупой болью в ступнях. Но он не жаловался. Жаловаться было некому, да и не привык он.

Ему было восемнадцать. В паспорте — восемнадцать, а на самом деле — все сто. Та война старила быстрее, чем цыганские морозы.

Он вышел к опушке и замер. Деревня, его деревня, лежала впереди чёрными зубьями печных труб, торчащих из-под снега. От тридцати дворов остались одни головешки. Немцы сожгли её в октябре, когда пришли в первый раз. Тогда Лёшка успел увести мать и сестру в лес. Не успел только вернуться за ними.

Он помнил этот день по минутам. Вернулся затемно, а их уже не было. На снегу — кровавая полоса туда, где стояла немецкая полевая кухня. И тишина. Такая же, как сейчас.

Лёшка мотнул головой, отгоняя воспоминания. Не время. Сейчас нужно думать только о том, что видят глаза, и о том, что слышат уши.

Он внимательно осмотрел окраину. Сгоревшая деревня могла быть ловушкой. Немцы иногда оставляли в таких местах засады — ждали, когда кто-то из местных вернётся за уцелевшим добром. Но сегодня было тихо. Слишком тихо даже для мёртвой деревни.

Лёшка пересёк опушку короткими перебежками, падая в снег после каждых десяти шагов. Так учил его старый охотник дядя Коля, которого расстреляли вместе с матерью. «Лесной волк, — говорил он, — никогда не идёт напрямую. Лесной волк идёт зигзагом, потому что лесной волк живёт долго».

На краю деревни, там, где раньше стоял колодец, он нашёл то, что искал. Старый сарай, чудом уцелевший при пожаре, потому что стоял чуть в стороне от остальных построек. Дверь была сорвана, крыша провалилась, но Лёшка знал: под половицами, у самой стены, был тайник.

Он залез внутрь, разгрёб обломки досок, нащупал рукой знакомый зазор. Доски поддались с тоскливым скрипом. Рука ушла в пустоту, нащупала свёрток, обёрнутый промасленной тряпицей.

Он вытащил его, развернул.

В тряпице лежали два трофейных пистолета. «Вальтер» РР и «маузер» — тяжёлый, чёрный, с потёртой рукоятью. Рядом — обоймы и две лимонки. Это был запас дяди Коли. Старый охотник готовился к худшему, но не успел им воспользоваться.

Лёшка сунул «вальтер» за голенище, «маузер» — за пояс. Гранаты положил в вещевой мешок, туда же ссыпал патроны. Десять — к «вальтеру», двадцать — к «маузеру».

Он уже хотел вылезать из сарая, когда услышал звук.

Скрип. Размеренный, тяжелый. Снег под ногами.

Лёшка замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он медленно, бесшумно вытащил «вальтер» и передёрнул затвор. Щелчок получился тихим, но в этой тишине он показался ему выстрелом.

Скрип приближался.

Лёшка вжался в стену, глядя в щель между досками. На край деревни вышли двое. Немцы. В серых шинелях, с автоматами на груди. Один — высокий, тощий, с впалыми щеками. Второй — низкий, коренастый, с бычьей шеей, укутанной в шарф. Они шли не спеша, осматриваясь, но без той напряжённой настороженности, которая бывает у людей, ждущих засаду. Они просто шли. Обходили сгоревшие дома, иногда тыкая автоматами в почерневшие брёвна.

Патруль.

Лёшка прикинул расстояние. Метров пятьдесят. Много для пистолета, особенно с рук, особенно когда пальцы одеревенели от холода. Он мог бы их пропустить. Мог бы отсидеться в сарае, пока они уйдут. Они не знали о тайнике, не знали о нём.

А потом он увидел, что коренастый несёт в руке.

Гармонь.

Не немецкую, не трофейную — свою, русскую, с расписными мехами. Хромку. Лёшка узнал её сразу. Это была гармонь дяди Коли. Старый охотник играл на ней по праздникам, а в день, когда деревню сожгли, она висела в его хате на стене.

Коренастый нёс её как добычу, поигрывая пальцами по клавишам, извлекая нестройные, дребезжащие звуки.

Лёшка почувёл, как внутри что-то оборвалось. Не холод уже, не боль — что-то другое, тяжёлое и горячее, поднялось от желудка к груди, сжало горло.

Он выдохнул. Медленно, беззвучно. И начал считать.

Патрульные шли вдоль улицы. До сарая оставалось метров тридцать. Коренастый зачем-то остановился, достал флягу, отхлебнул, передал напарнику. Тот тоже отхлебнул, крякнул, вытер рот рукавом.

Двадцать пять метров.

Лёшка снял с пояса «маузер» и положил рядом на доски. Вальтер держал в правой руке, прижимая его к груди, чтобы не блеснул металл.

Двадцать метров.

Они шли прямо к сараю. Не к нему — просто мимо, по улице, но траектория их движения была такой, что через минуту они окажутся в десяти шагах от щели, в которую смотрел Лёшка.

Пятнадцать.

Он видел их лица. У тощего была щетина, серая, небритая, и глаза — маленькие, свинячьи, бездумные. Коренастый улыбался чему-то своему, перебирая клавиши гармони.Десять.

Лёшка понял, что сейчас. Если они пройдут мимо — он останется жив. Если они заглянут в сарай — увидят его. А они могли заглянуть. Коренастый уже косился на покосившуюся дверь.Пять шагов.

Лёшка перестал дышать. В ушах зашумело. Он сжал рукоятку «вальтера» так, что костяшки побелели. Прицелился в тощего. Потом перевёл ствол на коренастого. Потом снова на тощего.Тощий остановился.

Он повернул голову к сараю, прищурился. Коренастый тоже остановился, вопросительно глянул на напарника.

Тощий сказал что-то по-немецки. Коротко, резко. Коренастый хмыкнул, кивнул и сделал шаг к сараю.

Лёшка увидел в щель его сапог. Большой, с железными подковами. Сапог ступил на порог.

Выстрела Лёшка не услышал. Только почувствовал, как «вальтер» дёрнулся в руке, и увидел, как тощий схватился за горло, осел, выпустив автомат. Коренастый обернулся на звук падения, и в этот момент Лёшка выстрелил второй раз.

Пуля вошла коренастому в висок. Он упал лицом вперёд, на гармонь, и та издала последний, жалобный, протяжный звук — будто застонала.

Лёшка выскочил из сарая. Подбежал к тощему — тот уже не дышал, глаза остекленели, из-под пальцев, зажимающих шею, толчками вытекала кровь. Коренастый дёрнулся пару раз и затих.

Лёшка поднял автоматы. MP-40, оба. Проверил магазины — полные. Обыскал карманы убитых: нашёл флягу со шнапсом, две плитки шоколада, карту с какими-то пометками, несколько пачек патронов. С гармони он снял ремень, повесил себе через плечо.

Гармонь он забрал. Не потому, что она ему была нужна. Просто оставлять её здесь, в снегу, рядом с убитым немцем, было нельзя.

Он уже хотел уходить, когда заметил, что у коренастого на поясе висит компас. Хороший, в брезентовом чехле. Лёшка снял и его.

Потом огляделся. Деревня молчала. Ни выстрелов, ни криков, ни собачьего лая. Только ветер гулял по чёрным трубам, выл тоскливо, по-зимнему.

Лёшка поднял воротник ватника, поправил вещмешок, взял в каждую руку по автомату и зашагал прочь, в лес.

Он не оглядывался. Оглядываться было не на что.

В лесу он нашёл старую лежку — яму под выворотнем, устланную лапником. Залез туда, натянул на себя трофейную шинель, снятую с тощего, и долго сидел, сжимая в руке «вальтер» и глядя в темноту.

Потом достал гармонь, провёл пальцами по ладам, извлекая тихий, едва слышный звук. Подумал о матери, о сестрёнке Кате, о дяде Коле. О том, как сидели они вечером на завалинке, и старый охотник играл «Катюшу», а мать подпевала.

Он не заплакал. Слёзы кончились ещё в октябре.

Он съел полплитки шоколада, запил шнапсом — обожгло горло, разлилось теплом по груди. Потом свернулся калачиком, зажав автомат между коленями, и закрыл глаза.

Спать не хотелось. Мысли лезли в голову липкие, тяжёлые. Он думал о том, что теперь будет делать. Возвращаться в отряд, который разбили ещё в декабре, было некуда. Командир погиб, рация разбита, люди разбрелись кто куда. Говорили, что в соседних лесах держатся другие группы, но где они — никто не знал.

Оставалось одно: выживать. И мстить.

Лёшка открыл глаза, посмотрел на чёрное небо, проглядывающее сквозь ветки. Звёзды были холодными, острыми, как иглы.

— Я им ещё за мамку не отомстил, — сказал он в темноту. Тихо, одними губами.

И лес, будто услышав, ответил ему долгим, протяжным воем. То ли волк, то ли ветер.Лёшка уснул, сжимая в руке гранату