Жалость унижает

Жалость унижает

На обшарпанном диване сидела молодая женщина, с худого потолка капала вода, волосы от этого у сидящей становились мокрыми.

Прижимая мокрую тряпку к только проявляющемуся кровоподтеку под глазом, женщина испуганно следила за недавно избившим ее мужем.

— Чего пялишься на меня, курва?

Женщина хотела промолчать, боялась снова не то сказать, но через несколько секунд решилась.

— Мне больно, а тебе неужто совсем меня не жалко?

— Жалко? — зло оскалился мужчина. — А чего тебя жалеть-то, тварь подзаборная? Во-первых, жалость унижает. А во-вторых, сама напросилась, мокрая курица! Будешь вякать, еще не так получишь. А если он еще раз ночью орать начнет, обоих на улицу вышвырну. Мой дом, мои правила.

Стоило несчастной выйти на улицу, увидела участкового. Попыталась ему на глаза не попасться, не вышло.

— Ну что это такое! Безобразие! Ты только три месяца как родила, а этот урод всё бьет тебя и бьет. Напиши заяву, посадим его за нанесение тяжких телесных...

— Да что вы, гражданин начальник, не надо! Как же это я с дитем одна, без мужа... Загнусь.

— Во-первых, Вася я. А во-вторых, так разводись, приходи ко мне. Ты женщина видная, ладная, тебе нормальный мужик нужен.

Взглянула Васе в глаза Настя, головой покачала и дальше пошла.

Пять лет спустя

— Ну всё, теперь не отвертится, точно посажу гада. У тебя ж сотрясение мозга, переломы трех ребер, сломана нога. Хватит, Настя, пиши заяву!

— Я сама, поскользнулась на мокром полу, когда уборку делала. Он меня не трогал! Что ты, Вася, окстись!

Но участковый не поверил, пошел к садисту в дом, чтобы всю душу из него вытрясти.

Смотрит, а в песочнице перед домом мальчик лет пяти с самосвалом играет. В ребенке он легко узнал сына Настасьи.

"Как же он дюже на мать похож. Тоже поди забитый, несчастный. Нужно их забирать от выродка пока не поздно".

И тут к мальчику подбежал ребенок помладше, хотел савочек взять, куличи из песка лепить.

А сын Насти встал да как толкнет его. Тот упал, заплакал, а мальчик схватил свой самосвал и другие игрушки и дал дёру.

Вася поймал мальчишку, указал на все еще плачущего малыша и спросил:

— Ты чего наделал, зачем ребенка толкнул? Неужто тебе его не жалко?

— Пусти, дядя! Чего его жалеть, жалость унижает!

От неожиданности участковый отпустил мальца и тот мгновенно убежал, только его и видели.

"Эээ, да он внешне только на Настю похож, а внутри гниль как у отца. Всё, решено, забираю Настю к себе, заставлю урода развод ей дать. А щенка пускай себе оставит. Яблочко от яблоньки недалеко падает".

Сказано-сделано. Пришел Вася в дом к мужу Насти, Димке, с пятью бывшими боксерами, и через час получил согласие Дмитрия на развод.

Когда через час с садика сын пришел и увидел избитого отца, кинулся к нему, прижаться хотел, помочь бате. А получил кулаком в челюсть, чуть головой о замшелую стену ни ударился.

— Не лезь, тварь, мне твоя жалость не нужна! Жалость унижает мужика, делает его слабым. Ты тоже, как подрастёшь, никому не давай себя жалеть, особливо бабам. Иначе сразу тебе на голову залезет и поедет. Понукать станет. Пошел вон, щенок шелудивый!

Алексей Дмитриевич Сотников взглянул разок на отца и мгновенно уполз, сначала в коридор, потом в кухню. Забился под стол, так и сидел там до ночи, там и заснул.

Как ни плакала Настя, как ни просила Васю сына к себе забрать, новый муж наотрез отказался.

— Ты пойми, Настасья, он такой же, как твой бывший. Родишь мне сына или дочь, мы их в любви и ласке вырастим, а этот... Алешка, отрезанный ломоть. Отпусти его мысленно, будь добра.

Быстро снова забеременела Настя, привыкла, что Вася на руках носит и пылинки сдувает, отпустила мысленно Алёшу. Согласилась, что Вася прав.

А Алеша, и года не прошло, сбежал от отца, не мог больше выносить побои и унижение.

Однажды с такими же беспризорниками устроил Леша набег на небольшой магазин. Голод был сильнее страха, что накажут.

Более того, старшие ребята рассказывали, что в комнате милиции сытно кормят, да еще бесплатно. Потом только унитазы да полы нужно мыть, ерунда.

Выбегая из магазина с батоном хлеба и куском колбасы, увидел Леша коляску, в которой кричал ребенок, судя по розовой одежде, девочка.

А под коляской сумка стояла, дамская.

Подбежал, сунул руку, кошелек. И тут женская рука схватила его за плечо.

— Ты что ж творишь, вор малолетний! Бандит, а ну не тронь кошель, положи на место!

Перед Лешей стояла – мама, только она его не узнала.

Хотелось крикнуть, "Мам, ты чего, это я, Алеша, я голодный!", чтобы пожалела она. Да только в голове тут же грубым голосом отца зазвучали слова, "Жалость унижает, не давай никому себя жалеть!"

Леша вырвался из некрепкой бабской хватки и убежал. Пока бежал, хлеб и колбасу к себе прижимал, а желудок голодно урчал, и, казалось, слипся уже.

Добежав до подвала, где временно жил, Леша достал нож, отрезал большой ломоть хлеба, потом три куска колбасы и принялся есть, жадно, держа еду обеими руками, буквально заглатывая ее.

Потом ему плохо стало. Живот невыносимо болел, рвало, в голове гудело, все тело ныло.

И жгучие слёзы обиды щипали глаза. Как же так, как можно было не узнать родного сына.

"Ненавижу ее, ненавижу их, ненавижу их всех!"

Вася, когда дочь родилась, такой счастливый был, на крыльях парил, и плевать ему было, что там с Настиным выродком стало.

Когда узнал, что Димку зарезали ночью алкаши за бумажку в тысячу рублей, ничего ей не сказал. И Алешу никто искать не собирался.

Первая ходка по малолетке за грабеж случилась у Алексея Дмитриевича Сотникова в семнадцать лет.

Вышел он через пять лет, с уже очень богатым опытом связей в криминальном мире.

Один местный авторитет, с сыном которого чалился Алёша, взял его под своё крыло.

Жить стало богато, сытно, красиво.

Алексей вымахал в высоченного богатыря, в двадцать-три года занялся боксом, деньги теперь в его кошельке водились всегда.

Бабы висли на нем как медведи на кусте малины, а он сам предпочитал женщин на расстоянии держать. Отказал даже боссу, когда тот его на своей младшей дочке женить хотел.

— Прости, пахан, я тебя уважаю, но капризулю твою в жены не возьму, она меня разорит и по ветру пустит. Ищи ей другого мужа. Ей подкаблучник нужен, а я с ней возиться не стану.

Пожал плечами пахан, но настаивать не стал.

А когда еще не было Алеше, ставшем правой рукой пахана, тридцати лет, при дележе территории убили пахана, и жену его, и дочь.

За главного остался сын родной, Валерий.

И всё бы хорошо, да Алексей знал, что Валера – игроман и всё состояние и бизнес отца спустит в казино.

Когда на кон поставлено будущее, Алексей решил, что колебаться не стоит. Зазвал давнего кореша на охоту и недрогнувшей рукой пристрелил его.

На охоте ведь как, всякое бывает.

Долго допрашивали Лёшу, но ничего доказать не смогли. Отпустили.

А он талантливым оказался, смог не только свои позиции удержать, но и упрочить.

Видно, судьба возвращала ему всё, чего раньше не додала. Везло молодому бизнесмену, во всем везло.

Скоро другие молодые пацаны к нему на работу устраиваться стали. Он брал. Шанс им давал такой же, какой пахан дал ему самому.

Но жалости он не знал и не проявлял никому.

Госпожа Удача же дама капризная, какое-то время за руку с Лешей ходила, а потом взяла и повернулась к нему спиной. В очередной войне местного криминала потерпел Алеша поражение, и прокурор, который давно на него зуб точил, оторвался по полной программе. Повесили на Лешу все грехи, совершенные им и те, коих отродясь он не совершал.

Колония встретила с распростертыми объятиями, и наука о том, что волки не сдаются, и жалости не знают, помогала выжить.

Да вот только в какой-то момент расположенный к Леше зам начальника по зоне (Алексей ему немало в его финансовых махинациях помогал, мозгов Леше было не занимать) маякнул ему, что блатата одна его порешить хочет, и устроил Алеше побег.

Да вот только охрану начальник тоже предупредил, чтоб за побег заключенного их не наказали, и рана в бедре быстро дала о себе знать.

Было бы лето, от жары кровь долго не свернулась бы, но на счастье Леши, если можно так сказать, зима была, холод, да и ранение оказалось сквозное.

Чтобы собаки не учуяли, дополз раненый до речки, не полностью замерзшей еще, и по колено в ледяной воде километр полз против течения.

Слышал, как люди кричали, "Ушёл, гад, собаки след потеряли!"

Чувствовал, что силы оставляют, сознание вот-вот потеряет, тогда всё, верная смерть.

Выполз на берег, лег в снег, почти уже смирился, что жизнь вот-вот прервется. Вдруг чувствует, руки мягкие, теплые шеи касаются. Пульс видать щупает.

— Я живой, — напрягая связки, прошептал раненый.

—Вижу, слышу. Рана у тебя в ноге не кровит, но вот-вот воспалится. Худой весь, как Кощей. Голодом поди на зоне морили. Да не болтай, молчи, силы экономить нужно. Встать ты, дорогой, не сможешь, а я тебя не дотащу. Домишко мой недалеко, давай я за санками сбегаю, лошадку запрягу, я быстро.

А то так долго ты не протянешь, на снегу. Сепсис начнется, спасти не смогу. Если же раньше успеем, вылечу да отпущу. Мне-то ты ничего плохого не сделал...

— Пока... пока не сделал...

— И не сделаешь. Даже волк сытый ласковую руку не кусает.

— Я человек...

— Да, это несколько хуже. Ну да ничего, пока помогу, а дальше видно будет.

— Не смей жалеть меня, — взыграла в раненом отцовская наука.

— Э, несчастный, кто ж сказал тебе, что это – жалость? Найди ты меня сломанной, неужто мимо бы прошел?

И что-то в ее голосе заставило его шепнуть:

— Мимо тебя раненой я бы не прошел, от тебя теплом веет, что зимой греет.

Скорее почувствовал, как она вздрогнула.

— Я быстро.

И правда, не успел и глаза закрыть, как две сильные девичьи руки на санки его затащили, а он ей в этом как мог помогал. Потом крикнула девушка лошадке, "Пошла!", и та пошла, санки легко заскользили по снегу.

Минут пятнадцать спустя остановилось сани у небольшого домишки.

— Давай, ползи внутрь, еще немного, вот так.

Ну а теперь вот сюда, к самой печи. Скоро тепло станет, лечить тебя начну. Рану нужно будет как следует обработать, но я тебе настой дам. Уснёшь, ничего не почувствуешь.

Посмотрел на чашу с настоем и отвернулся.

— Не стану пить. Мало ли, что там у тебя. Опоишь, а потом, пока дрыхну, сообщишь про меня...

— Ай, Фома ты неверующий, не для того я тебя сюда привезла, чтобы потом предать. Пей, говорю, иначе болевой шок может убить тебя.

Не мешай мне работать, я потомственная знахарка, лечить умею.

Доверься мне. Как звать-то тебя?

— Алексей...

— Алеша... Моего братишку также звали, пока в лес не ушел пять лет назад и ни сгинул. Медведя встретил, вестимо. Ну да ладно, пей, потом наговоримся.

— Не стану я с тобой говорить...

— Ну не станешь, молчи. Пей давай, не яд это, а лекарство. Вот так. Молодец. А теперь спи. Не бойся, я тебе зла не сделаю. Спи.

***

— Давай, просыпайся, воды попей. Вот так. Рана нагноиться не успела, специальный настой пить будешь, он и кровопотерю компенсирует, и воспаление снимет. Повязку с мазью антисептиком три раза в день менять буду.

А пока давай, кашку поешь, по ложечке, не торопясь. Сейчас у тебя желудок сужен, его грузить не нужно, а силы восстановить обязательно. Вот, и водички. Пей. Теперь еще кашки. Не торопись, не заглатывай.

Хотел было Алексей огрызнуться, а девушка его по волосам гладит и говорит:

— Да зубы мне не показывай, не рычи. Я тебе добра хочу. Против шерсти гладить не стану.

Сказала же, поправишься, отпущу. Человеку воля нужна.

Сам не знал, почему, сказал ей:

— Зачем воля нужна, коли некуда податься...

— Такому красивому и некуда податься? Захочешь, со мной останешься. А выдать тебя не выдам. По заслугам посадили или нет, не мое то дело. Я вот зла в тебе не вижу. Только страх.

— Я ничего не боюсь, — тут же оскалился Алексей, а девушка его по спине погладила и говорит, — Ну как ничего, жалости боишься. Видать, кто-то злой и жестокий приучил, что жалость унижает...

— Это так.

— Это не так! Смотря что ты жалостью называешь. Не пройти равнодушно мимо чужой беды – то не жалость, а человечность.

Жалость та лишь унижает, которая снисходительно равнодушная. Ты видать долго на улице жил, ты знаешь, как это бывает.

— А ты... знаешь?

— И я – знаю. Мы с братом долго на улице жили. Сбежали от своих предков, пили они беспробудно день и ночь. Брат от голода пухнуть стал, я на кражу пошла. Была мелкая, юркая, сбежала. Забрала брата, где только мы с ним не дневали и ночевали. Скитались, побирались... А потом в лес пришли. В этом домишке знахарка жила старенькая, Маней звали. Смотрит на меня и вдруг спрашивает, "Вы что ли дети Варвары Данько, городской?"

Я говорю, "Мы, а ты кто?"

А она и говорит, "Ты я ж баба Маня, ваша прабабушка".

Историю длинную рассказала нам, пока кормила и лечила. Сама судьба нас в ее дом привела, кровь.

Леша охотником стал, а мне все знания и умения бабули перешли. Недавно бабуля умерла, братик тогда погиб уже как год. Вот и осталась я совсем одна. Только лошадка Снежа, да волчонок, которого прошлой зимой выходила. Он мне до сих пор тушки добычи приносит, жалеет...

Алексей посмотрел на девушку и заметил, что она улыбалась.

— Как звать тебя?

— Меня? Надежда.

— Мог бы и не спрашивать, только так тебя звать могли, — шепнул Алеша, а Надежда покраснела, вся пунцовая стала.

Легче Леше становилось с каждым днем, а зима вступала в свои права, и однажды случилась беда, Снежа околела.

Долго горько плакала Надюша, Леша как мог ее утешал.

— Я в колонии на плотника выучился. А еще на гончара. Наделаю разных вещей, их можно продать.

— Продать хорошо, а как до города, до рынка зимой добраться, он в пяти километрах отсюда, без лошадки-то? — причитала Надежда.

— Так ты ж меня поправила, я и туда, и обратно дойду.

— Тебе нельзя, опознают, схватят, опять посадят. А мне без тебя плохо...

И неожиданно прижалась к нему.

А в марте, когда и мороз еще стоял, и сугробы по колено в лесу, случилась беда. Проснулась Надя вся в поту, жар у нее, кашлять начала. Прижался ухом Леша к ее груди, а там все свистит.

Пневмония.

Одел ее как можно теплее, сам утеплился как смог, взял девушку на руки и понес через лес в больницу.

Тропинку давно снегом занесло, идти было тяжело, да еще с грузом в пятьдесят кило, но стоило губами ее лоб пощупать, как словно десять богатырей вселялись в Алексея Дмитриевича Сотникова, и он шептал Наде на ухо, "Терпи, дыши, скоро придем, только не умирай, не смей, слышишь?"

Слёзы катились из глаз и на щеках становились льдом.

На полпути Надя в себя пришла. А когда поняла, куда Леша ее несет, воспротивилась.

— В больницу нельзя, схватят тебя, как пить дать. Пойдем назад, я идти смогу. Травами себя вылечу.

— А коли сознание потеряешь, как я тебя лечить стану?

— Я тебе заранее все распишу...

— Нет, я твоей жизнью рисковать не стану.

— Жалеешь? — лукаво спросила девушка, прижимаясь к любящему ее мужчине.

— А если бы и так, — вдруг ответил Алексей. — Такая жалость тебя не унижает. Да и не жалею, а люблю. Больше жизни и свободы тебя люблю.

И на зоне люди живут, а ты главное поправишься. А там уж сама решишь, будешь ждать или не будешь.

Сопротивлялась Надя, плакала, уговаривала, а он всё нес и нес и принёс.

Врач сказал, куда нести больную, осмотрели, рентген сделали, капельницу, антибиотики, сразу лечить стали.

— Физраствор бы купить, у нас частенько нет, а вот в аптеке, — заговорил с Лешей врач.

— Денег у нас нет, — опустив глаза, признался Алексей.

— Вот, берите, и купите, — ответил на это доктор.

Не стал противиться Леша, когда на кону жизнь любимой, купил раствор, назад шел, смотрит, а ему навстречу замначальника идет. Мимо прошел, даже не оглянулся. Не узнал. Как когда-то не узнала родная мать.

Только больно от этого не было. Наоборот.

Бог уберег, подумал Алексей, отдал физраствор врачу и три недели почти безвылазно у больничной койки Надюши провел, а как выписали ее, рука об руку назад в лес ушли.

В тот же вечер Алексей попросил Надю стать его женой.

— Пожалей меня, не томи, скажи, будешь моей?

Настя ласково улыбнулась ему.

— Томить не стану, конечно, выйду за тебя. А ты скажи, до сих пор думаешь, что жалость унижает?

— Не думаю. Просто наверное отец моего отца сломал его. А вот меня почему-то не доломали...

— Да просто хороший ты, добрый, отзывчивый, смелый. Ради меня даже свободой своей рисковал.

— Зачем мне свобода без тебя? Слышишь?

В лесу волк завыл.

— Ему вон тоже повезло, зовет свою волчицу.

Надя подошла, ласково погладила своего мужчину по волосам.

— Всё у нас теперь будет хорошо. Как же сильно я тебя люблю, Алеша!