Жареная картошка

В лесу Марьяна жила одна. Почему же в лесу, да одна?

А дело в том, что сначала семья у Марьяны была большая. Большим было и хозяйство: гектар хорошей земли, луговой, засаженной кабачками и картофелем, дойная корова Юлька, пасека на десять пчелиных семей посреди медоносов-полей, птичий двор с упитанными курами. И на себя хватало, и в город возили, продавали.

Всё кончилось, когда мать вдруг заболела сердцем и умерла. Отец с горя уехал в город, там утешился другой женщиной, старший брат подстригся в монахи, младшая сестра утопилась из-за несчастной любви к алкоголику. С тех пор Марьяна внутри как оцепенела, с одиночеством смирилась сразу безвольно, словно упала замертво от выстрела. Где взять сил на хозяйство, если от уныния сил жить не было? Помощи не ждала, не просила, не верила. Если что и просила, то только жизни недолгой, смерти быстрой.

С тех пор прошло двенадцать трудных лет. От одинокого, тяжёлого труда подступили болезни, за болезнями — голод. Часто в бреду и лихорадке она лежала неделями, от слабости сил подняться не было. Картошка заросла, куры одичали, недоенная корова сдохла. Но пчёлы выжили, выжила и Марьяна. Бледная, похожая на рыбный скелет, она вышла из дома и вдохнула жасминовый запах весны с горечью: зачем ей жизнь? Зачем эта весна?

Говорить она любила, да было не с кем. Беседовала с курами, с тихо растущими под землей клубнями картофеля, ругала траву, разросшуюся на грядках шубой. Однажды, комаров упрекая, что в тайге они выросли как кони, она бельё в реке полоскала с причала, но увидела отражение своё и замолчала. Горько ей стало: красота её увяла, тело иссохло, лицо изморщинилось.

Тут к причалу пришвартовалась лодка. В ней — незнакомый мужчина.

Марьяна испугалась так, что выпустила полотно, и течение его понесло. Что за незваный гость? Опасный ли?

Мужчина вёл себя странно: неподвижно сидел и молча смотрел на Марьяну. Марья и так всю жизнь боялась пришлых странников, тут камуфляж и шапка до бровей добавляли паники. Под банкой — длинный чехол, похожий на оружейный, пугал воображение. Она взвизгнула и отступила, когда мужчина только рот открыл, но он тихо хлеба попросил.

Хлеба? Удивление страх превысило. Марьяна осмелилась посмотреть в глаза мужчине, и вдруг смутилась: глаза красивые, голубые, глубокие… но голодные. А что такое голод – она хорошо знала, потому-то его животный блеск в больном от страданий взгляде и узнала.

— Прости, хлеба нет, но… погоди! — пролепетала она и бросилась в дом, схватила сковороду с жареной для себя картошкой, вернулась, подала ему.

Он ел молча, не быстро, а доев, всё аккуратно подобрал с краёв ложечкой до последней шкварочки.

— Спасибо, так вкусно. Что это?

— Это?! — изумилась вопросу Марьяна. — Это — жареная картошка!

— Жареная картошка… — повторил мужчина и улыбнулся.

От его улыбки Марьяна потеряла сердце.

— Как имя тебе? — спросил он.

— Марьяна. А как звать тебя?

— Как хочешь, так и зови.

— Хорошо… — Марьяна и на миг задумалась. — Иван да Марья… Я буду звать тебя Иван!

— Спасибо за жареную картошку, Марья! Чем за добро тебе отплатить?

Сказал и снова улыбнулся. Поверила Марьяна в улыбку его простодушно. Так Иван у неё и остался.

В первые годы счастью своему не верила, словно счастье боялась спугнуть, ничего у него не спрашивала. Кто он, откуда – не знала. О себе он молчал, не рассказывал и оружие своё не показывал. Было лето, и была зима, прошёл год и прошли года. Жизнь, похожая на счастливый сон, не заканчивалась. Жили они неразлучно, всё делали вместе. Вместе сажали картошку, окучивали вместе, вместе копали, вместе сидели и шкурку стружкой снимали, а потом вместе жарили. Он правил сарай – она подавала гвозди. Он откачивал из сот мёд — она закатывала в банки. Он косил траву – она сгребала в копны.

Нравилось ей смотреть, как он обедает. Сидела, подперев щёку, ждала, что стряпню начнёт нахваливать. Ведь хороша картошечка жареная: сегодня с грибочками, завтра с огурчиками, послезавтра с лучком-чесночком. Но неразговорчив он был, она же, рта не закрывала, щебетала.

Никогда разговора по душам у них не было. Делали всё вместе, кроме этого. А когда невмоготу от молчания стало, она разговорами его засыпала, как мучила. Но от отвечал, не мучаясь.

— Вань, а Вань!

— Да, Марьяна?

— Поговорим, давай?

— О чём, Марьяна?

— Как о чём? Смотри, как мир дивно устроен: птицы между собой щебечут, петух и куры кудахчут. Только рыбы молчат, рыбы не разговаривают. Разве мы рыбы с тобой, Вань?

— Нет, не рыбы.

— Да, не рыбы мы с тобой, Ваня! Люди мы! А раз люди, должны разговаривать! Расскажи что-нибудь?!

— Рассказал вроде всё. Что рассказывать?

— Новое расскажи!

— Мы всегда с тобой вместе, ты и так всё знаешь.

— Расскажи тогда, как вчера мы с тобой вместе колодец копали!

— Хорошо, Марья, послушай: ты нашла место в низине. Заточил я лопату, углубился штыков на десять – и вода уже показалась. Дальше копал в воде по пояс, ты же воду ведром вычёрпывала. Так пять метров вглубь и прошли.

— Постой, ты забыл рассказать, как поскользнулась я и упала, и сандалю в грязь засосало! А ты за руку хвать меня – и вытащил! Я ничуточки не испугалась.

— Но рта не успела закрыть – нахлебалась.

— А помнишь, как мокрое платье к телу моему прилипло?

— Да, так всё и было. Молодец, что напомнила, а то я забыл. Ты не простыла?

И вот как разговоры с ним разговаривать, если память у него девичья?

Трудно было ей, когда он — красавец голубоглазый светловолосый, сильный и молодой— подолгу смотрел на неё. Тогда смотрела она на себя его глазами и вспоминала себя в отражении — бледную, высохшую. Поэтому под взглядом его сильно мучилась. Не могла от боли смотреть на себя в зеркало, била бельём по воде, чтобы разбить отражение.

Но ночью приходил он к ней и любил так жарко, что забывала она свои страхи и сомнения. Он был первым её мужчиной, сравнивать было не с чем. Она не знала, как у людей бывает, но знала, что лучше, чем у них — у людей не бывает. Но с утра опоминалась и покидала его сонные объятия ещё до рассвета, чтобы не видел он при свете зари её тела.

Но шли годы, и она привыкла, перестала его стесняться. Приняла неизменность своего положения. Это как солнце восходит всегда на востоке и садится всегда на западе, это как после весны всегда наступает лето, так и всякий день их был безразмерно счастлив.

Привыкла даже к его странностям, а они у него всё же были. Не для хозяйства поставил сарай он, а для уединения. Что там делал он, было неясно, ведь ничего кроме соломы в сарае не было. Беспокоить его запретил строго-настрого. Запирался в ночь на воскресение. Ничего в ту ночь не могла она делать, лишь сидеть у сарая и плакать.

А ещё не хотел он с ней ездить торговать мёдом в город. Довезёт на лодке до излучины, там на автобус посадит, сам – назад. Обижаться Марьяна себе не позволила. Но так хотелось перед товарками мужем похвастаться!

Ведь смеялись над ней, поносили. Говорили: мрёт род ваш – семья ваша проклята. Нагрешили вы где-то, когда-то. Дыма без огня не бывает. Не зря, поди, прадеда репрессировали да на шахты работать отправили, а прабабку с детьми не зря в тайге с вагонов выгрузили, чтобы жили в морозы в землянках, странно вот, что в живых твоя бабка осталась. А потом-то пошло разрушение! Мамка твоя померла, дура-сестра утопла, батя с падшей женщиной спутался. Пусть хоть брат твой дурашка-монашек да грех рода собою отмаливает. На тебя не посмотрит никто, не надейся, только если сама под кого-нибудь ляжешь. А кто ляжет с тобой – за тебя будет проклят, иль детишки уродами станут.

Она долго терпела, помалкивала, слушала Гальку - товарку грудастую. Но однажды не вынесла, вскрикнула:

— Есть муж у меня! И живём мы долго и счастливо!

— Верно, леший тебя заприметил. Где в тайге мужика ты нашла?

— Это он нашёл меня, приплыл в лодке. С тех пор вместе живём и в согласии.

— Где же он? Чего не показываешь?

— Он не хочет в город…

— Ясно всё. Каторжник беглый пришёл к тебе харчеваться или монашек сбежал, чтоб с тобой по…

— Нет! Не каторжник он, не монашек! — вскрикнула Марьяна от страха, что Иван именно каторжник или монашек, ведь даже имени его не знает, но решила, что любит его, любит — и ей всё равно!

Галька глянула на неё придирчиво.

— Другой бы с тобой не стал. Да и этот только с тобой, поколе бабу пола́дней не увидит.

— Не правда… — с отчаянием Марья прошептала. — Иван верен…

— Да ладно! Проверим? — Галька огладила бёдра. — Придётся спасать тебя, дуру. Открыть глаза на заблуждение. Ты ещё «спасибо» мне скажешь, когда спадёт наваждение.

Привязалась Галька к ней, окаянная, да обратно с ней и поехала. Встретил Иван их с автобуса, хмурился. Галька, увидев красавца такого, рот открыла — так и осталась. Поболтать с ним пыталась, но молчал он, и Марьяна впервые этому радовалась.

Галька всю дорогу вела себя вызывающе. На корме лодки вальяжно валялась, голые ноги на борт задирала. Иван грёб рывками сильными и смотрел на неё внимательно. А Марьяна через борт без сил свесилась, пальцы в своём отражении полоскала, от волнений тошнота приступала.

Как прибыли, вошли в дом — Галька совсем с умы спрыгнула. На стене гладкоствол дедов как увидела, так давай его нежно оглаживать, на Ивана бесовски поглядывать. А Иван с Марьей чистил картошку и смотрел на неё внимательно.

Сели кушать картошку с огурчиками. Они ели — Марьяна обслуживала. Всё валилось из рук – вилки, ложки, звонко брякнулась о пол поварёшка. Галька каждый огурчик обсасывала, да Ивану в глаза заглядывала. Ваня ножик в руке проворачивал и смотрел на неё внимательно.

Как только Галька не изголялась! Совсем голая в речке купалась, за ветки, опущенные в воду, цеплялась, барахталась, визжала, словно русалка течением реки омывалась. А на высоком берегу Иван баньку правил, так аж бедный работу оставил, опустил топор в руке могучей и смотрел на неё внимательно с кручи.

На закате Галька картинно на холме стояла, чтобы солнце сквозь прозрачное платье сияло. Комары-кони подобострастно её жрали. Галька мученически терпела, себя не чесала, соломенную шляпку к затылку прижимала, с оскалом улыбки глядела вдаль — героическая пастораль! Иван долго смотрел на всё это внимательно, но потом вздохнул — видно, сжалился: тихонько под ноги охапку дымящейся травы подкинул, чтобы комар полоумную всю не высосал.

Но был вечер субботы, а значит, пришло время с Иваном прощаться, а ему в свой жуткий сарай запираться. Он ушёл и в сарае закрылся, бросив Гальку в недоумении.

Ночь холодной была, печь не топили. Марья с Галькой в одной постели под одним одеялом согрелись еле-еле. Галька вся искрутилась: «Как он там в сарайчике? Ведь один-одинёшенек, бедненький, зайчик наш! Ведь замёрзнет и вдруг заболеет? Отнесу-ка ему одеяло, о мужчинах заботиться надо».

Зря Марьяна ей говорила, про сарай и запрет в воскресенье. «Ха!— на это ей Галька сказала. — Это чтоб отдохнуть от тебя, деревенщина!» Сорвала одеяло с Марьяны, а другого у Марьи и не было. Галька хлопнула дверью, а Марья в плечи руками крест-накрест вцепилась, съежилась вся и заплакала навзрыд.

Вдруг пронзительный визг. Марья встала, на улицу побежала. Увидела Гальку голую. Та к речке неслась и истошно орала:

— Я его не убивала!

У самого берега Марья ее поймала.

— Что случилось?

Галька как помешанная глазами вращала.

— Дверка была заперта изнутри. Я сбоку дощечку ножиком отковыряла, внутрь – шасть! Он лежит, спит. А потрогала – весь холодный. Ну, замерз, бедолага, подумала. Одеяло набросила, под него – юрк! Женским телом всего его накрыла, греть стала. А он мёртвый! Не дышит! Даже сердце уже не колышется! На допросе упрусь, не докажете, а заяву подашь – на тебя свалю всё!

Галька вырвалась. Оголтелая, в лодку впрыгнула да на вёслах ушла как на дизеле, быстро, хоть и против течения.

Марья на сарай обернулась. Дверь раскрыта, внутри тихо, как пусто. Сразу ноги ватными стали, побрела еле-еле к сараю. Заглянула внутрь — о, Всевышний! Муж лежит на спине и смотрит перед собой неподвижно, рука, сжатая в кулак торчит из-под одеяла. Марья прошептала еле слышно:

— Ванюшка…

Села рядом и до зари счастье своё оплакивала. Но к утру Иван зашевелился, бледные щёки цветом налились. Марья руки к лицу прижала и закричала.

— Что ж ты сделала, дорогая? — Ваня сказал, вставая. — Ты зачем здесь, в сарае?

Вдруг небо зарницей полыхнуло, замерцало. Молнии ударили в землю… хотя нет, это из земли в небо как вдарило! Грома нет — что за война атомная? — молнии жужжат как будка трансформаторная!

Марья ни жива, ни мертва, повалилась на землю от страха, сердце трепещет как птаха. А на небе тучи раздвинулись, что-то огромное и чёрное снизилось. Посмотрела Марья – самолёт-не самолёт? Слышала она когда-то про вертикальные посадку и взлёт. Только куда тут самолёту садиться? Только на поле с картошкой, да и то, если лес подвинется! И действительно вся эта махина, оплетённая молний паутиной, такая страшная, что даже в кошмарах не снилась, на поле опустилась.

В брюхе ее дверка открылась и на фоне слепящего света фигурка мужика появилась. Ваня в соломе покопался, вытащил весь в сухих травинках оружейный чехол.

— Ваня… это за тобой ИНТЕРПОЛ?

— Нет, дорогая,— сказал Ваня, странное ружьё из чехла доставая.

Тут мужик приблизился:

— Ну что, спрятаться не получилось?

— Как ты меня запинговал? — Ваня спокойно сказал, но ружьё своё поднял.

— Я в ночь на воскресенье сервера перезагружал, реквеста на заход от тебя ждал. Фильтровал твой логон-тайп с эвент-ай-ди, выслеживал среди респонзов, среди ненужной информации, событий от служб среди! Потом — не повезло тебе, уроду! — я вычислил твой тип входа. Только ответь мне, энписишка дурацкая, как ты умудрился совершить взлом и покинуть локацию?

Ваня стоял, белый, без сил, но оружие наготове держать не забыл.

— Знаю тебя, Юст, как игрового хоста админа. Знаю замашки твои властелина. Вроде умный ты, но тебе не вестимо, как жаждет живая душа запах жасмина. Ты создатель наш, бог, только убогий: не владеешь души технологией. Монстров, что твой мозг больной создавал, я ходил для тебя, убивал. Только очки опыта, которые я зарабатывал, не в скилы убийцы, ни в скорость, ни в меткость не вкладывал, а в музыку души.

— Вот же ж, блин, говорили мне: ни в коем случае — просто ни-ни! — не создавай кода энписишек на основе компенсаторного ИИ! Что же я коллег, баран, не послушал, и создал в энписишке… душу?!

Иван усмехнулся:

— Ты баран? Ты это сам сказал, командир. Хочешь знать, как я вышел из игры твоей в мир? Я всего лишь задался вопросом…

— Ты? Задался? Вопросом?!

— Да, я задался вопросом: как и зачем вы, люди, входите в наш мир? Очки опыта вкладывал и в интеллект, так и узнал, как пройти через твой тоннель, захватив корвет. Вижу, ты нашёл его в тайге удачно.

Юст посмотрел на Марьяну мрачно:

— А это что за баба невзрачная? Я женилку тебе не программил. Ты ещё скажи…

— Да. Очки опыта вложил я не только в интеллект и в музыку души.

— Ах вот как! Смерть, тебе, тварь непонятная: я вернусь и устрою тебе сбой аппаратный!

Юст к кораблю побежал. Иван дождался взлёта и пальнул с ружья как из огнемёта. Залпом плазмы осветились небо и земля, на поле рухнули горящие обломки корабля, аж на метр пропеклась земля.

Иван положил ружье на плечо, вздохнул:

— Марья, как хорошо! Всё лето теперь ни комара, ни мошки. Айда копать жареную картошку?