Жатва

2136 г., Международное космическое агентство, г. Цюрих, Швейцария

Доктор Ева Хольц не спала уже четверо суток. Кофе в её кружке остыл и покрылся радужной плёнкой. На экране компьютера была выведена спектрограмма звезды HD 164595, снятая телескопом имени Чандрасекара за четырнадцать часов до коллапса. Пальцы Евы двигались по сенсорному экрану, раздвигая пики и впадины спектра, словно она пыталась нащупать пульс мёртвого пациента.

– Ты только посмотри на линию кремния, – пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь. В кабинете, кроме неё, никого не было. – Кремний ионизирован до состояния, которого не бывает при нормальной эволюции. Двенадцать электронов сорвано с оболочки. Двенадцать! Для этого нужна температура под двадцать тысяч кельвинов, а внешние слои звезды никогда не разогреваются до такого.

За спиной скрипнула дверь. Кенджи Сато, статистик с вечно взлохмаченными чёрными волосами и привычкой ходить в тапочках даже в лабораторном корпусе, просунул голову в кабинет.

– Ева, ты обещала поспать хотя бы два часа.

– Я посплю, когда пойму, что убило эту звезду.

Кенджи вздохнул, вошёл и плюхнулся в кресло напротив. Планшет в его руках светился мягким голубым светом.

– Я, кажется, нашёл кое-что похуже твоего кремния.

Ева наконец оторвалась от спектрограммы. Глаза высохли, перед ними плыли чёрные пятна. Она потёрла переносицу и посмотрела на Кенджи.

– Выкладывай.

– Сначала скажи мне, что ты видишь в HD 164595. Только коротко. Как для студента-первокурсника.

Ева усмехнулась. Кенджи был блестящим математиком, но в астрофизике звёздной эволюции разбирался поверхностно.

– Хорошо. Слушай. Звезда класса G2V, точный двойник нашего Солнца. Масса около одной солнечной, температура поверхности примерно пять тысяч восемьсот кельвинов, светимость практически идентичная. Такие звёзды живут долго и умирают скучно.

– Что значит «скучно»?

– Представь себе огромный газовый шар, который миллиарды лет находится в равновесии. Гравитация пытается сжать его в точку, а давление термоядерных реакций в ядре распирает изнутри. Пока в ядре есть водород, звезда стабильна. Это называется главной последовательностью. Солнце сидит на ней уже четыре с половиной миллиарда лет и просидит ещё примерно столько же.

Ева увеличила изображение звезды на экране.

– Когда водород в ядре заканчивается, равновесие нарушается. Ядро начинает сжиматься и разогреваться, внешние слои расширяются и остывают. Звезда превращается в красного гиганта. Для Солнца это случится примерно через пять миллиардов лет. Оно раздуется до орбиты Земли, потом сбросит оболочку, и останется белый карлик – маленький, горячий, размером с Землю, но с массой в полсолнца. Он будет остывать триллионы лет, пока не станет чёрным карликом. Скучно. Предсказуемо. Медленно.

– А HD 164595?

– А HD 164595 сделала всё наоборот. – Ева переключила экран на покадровую съёмку. – Смотри. Вот звезда за сутки до события. Обычная G2V, пятна, факелы, всё как у Солнца. Вот за четырнадцать часов. Светимость выросла на семьсот процентов. За четырнадцать часов, Кенджи! При нормальной эволюции такой рост занял бы миллионы лет. Затем резкое падение яркости, коллапс внешних слоёв и образование планетарной туманности с остаточным белым карликом. Но масса белого карлика слишком мала. Звезда потеряла почти треть вещества, а такого не бывает при естественном коллапсе.

Она ткнула пальцем в спектрограмму.

– И вот здесь – линии ионизированного кремния и железа. Причём железо ионизировано до состояния Fe XXV. Это значит, что температура в какой-то момент подскочила до десяти и более миллионов кельвинов, а потом так же резко упала. В природе таких процессов нет. Что-то запустило в ядре цепную реакцию, которая сожгла звезду за сутки вместо миллиардов лет.

Кенджи молчал, переваривая услышанное. В тишине слышно было, как гудит система охлаждения серверов за стеной.

– А вторая звезда? Тау Кита? – спросил он наконец.

– С Тау Кита ещё интереснее. Она класса G8.5V, чуть холоднее Солнца, чуть меньше, но тоже спокойная звезда главной последовательности. У неё подтверждённые планеты в обитаемой зоне, возможно, с жидкой водой. Мы наблюдали за ней годами. И вдруг – бах.

Ева переключила экран на данные по Тау Кита.

– Звезда начала осциллировать. Период – двадцать две минуты. Это, как если бы огромный колокол раскачивали изнутри. Затем выбросила корональную массу такой силы, что поток частиц достиг бы Земли за несколько часов, будь она на месте нашего светила. И наконец, коллапс ядра с выделением нейтринного импульса, который зафиксировали детекторы IceCube-Gen3 в Антарктиде. В остатке у нас – нейтронная звезда.

– Но масса Тау Кита недостаточна для образования нейтронной звезды, – вставил Кенджи.

– Именно. Для нейтронной звезды нужно минимум восемь солнечных масс при коллапсе сверхновой типа II. У Тау Кита масса всего ноль целых семьдесят восемь сотых солнечной. Она не могла стать нейтронной звездой естественным путём, законы физики не позволяют. Но что-то позволило их обойти.

Ева отключила экран. В кабинете стало темнее, только настольная лампа бросала жёлтый круг на столешницу. Она посмотрела на свои руки, пальцы дрожали. От недосыпа или от страха, она не понимала.

– Две звезды за год, Кенджи. Две. Обе класса G, обе с планетами в обитаемой зоне, обе «убиты» одним и тем же способом, искусственной нестабильностью ядра. Это не совпадение.

– Я знаю, – тихо сказал Кенджи. – Поэтому и пошёл в архив.

Он развернул свой планшет экраном к Еве и она увидела, что там изображена звёздная карта галактического рукава Ориона. Несколько красных точек мерцали в разных секторах.

– За последние двести лет погибли тридцать две звезды главной последовательности спектральных классов G, K и M. Все они были с подтверждёнными планетами в обитаемой зоне и кислородной атмосферой на этих планетах. И все, с теми же аномалиями в спектрах. Аномальный кремний, неестественное железо, коллапс ядра при массе, недостаточной для коллапса.

Ева медленно выдохнула. В висках застучало.

– Тридцать две. За двести лет. В масштабах галактики это, как если бы в одном городе за месяц полностью сгорели тридцать два многоквартирных дома, причём только те, где живут многодетные семьи. Случайностью не объяснишь.

– Не объяснишь. – Кенджи провёл пальцем по планшету, и добавились ещё двадцать шесть точек, на этот раз синих. – А эти звёзды класса F и одна A. Горячие, ультрафиолетовые. Возле них не может быть землеподобных планет, вода бы испарилась, атмосферу сдуло бы звёздным ветром. Но если допустить жизнь на другой химической основе, например на кремниевой, аммиачной, ещё какой-нибудь, то и там могло что-то существовать.

– И их тоже убили.

– Да. Те же спектральные аномалии, те же коллапсы. Кто-то методично выжигает обитаемые миры, Ева. Все подряд. Без разбора.

Ева встала и подошла к окну. За стеклом Цюрих горел вечерними огнями, люди спешили домой, не зная, что где-то там, в глубинах космоса, тридцать две цивилизации уже перестали существовать. Она представила себе тех, кто жил у HD 164595. Может, они тоже смотрели в небо и гадали, одиноки ли во Вселенной. Может, у них были дети, которые рисовали динозавров.

– Мы должны доложить руководству МКА, – сказала она, не оборачиваясь.

– Уже. Я отправил отчёт час назад. Ответа пока нет.

– Будет. Обязательно будет.

Кенджи подошёл и встал рядом. Они смотрели на город, и каждый думал о своём. Ева о сыне, который сейчас, наверное, уже спит в своей кровати, обняв плюшевого трицератопса. Кенджи о том, что у него никого нет, и это, возможно, к лучшему.

– Ева, – сказал он тихо. – А что, если следующая цель – Солнце?

Она не ответила. Просто смотрела, как внизу, по мокрой от дождя мостовой, бегут огни машин, и чувствовала, как внутри поднимается холод, тот самый холод, который она испытала только однажды, когда в детстве чуть не утонула в горной реке. Тогда вода сомкнулась над головой, и её накрыло чувство, что она скоро умрёт.

Сейчас было то же самое.

***

Столовая штаб-квартиры Международного космического агентства в Цюрихе занимала весь двадцатый этаж. Огромные окна выходили на Альпы, но сегодня вид на горы был затянут серой пеленой – шёл дождь, мелкий и противный, какой часто бывает в ноябре. Капли стучали по стеклу, сливаясь в монотонный ритм, от которого клонило в сон. Ева взяла поднос с овощным супом и салатом и села за столик у окна. Кенджи устроился напротив, подцепил вилкой лист рукколы и замер, глядя в одну точку.

– Ты опять что-то прикидываешь в уме? – спросила Ева, разламывая хлеб.

– Пытаюсь понять, есть ли система. Если они уничтожают звёзды с обитаемыми планетами, то каков критерий отбора? Почему именно эти тридцать две, а не все подряд? В галактике сотни миллионов звёзд классов G, K и M с планетами в обитаемой зоне. Тридцать две в статистике – это не выборка. Но если отбросить статистику и подумать. Почему? Что они ждут? Может чего-то конкретного?

– Какого-то сигнала. Радиоизлучения, например. Или появления определённых техногенных маркеров в атмосфере. Хлорфторуглероды, индустриальные газы, искусственное освещение на ночной стороне.

– Мы не знаем, какие именно маркеры они отслеживают. Но если они реагируют на технологическую активность, то Земля светится, как новогодняя ёлка, уже больше двухсот лет. А наши Пионеры и Вояджеры уже давно вышли за пределы Солнечной системы и вопрос только в том, кто и когда их встретит?

Ева не успела ответить. За соседним столиком кто-то громко кашлянул, и она обернулась. Трое мужчин в серых пиджаках с эмблемами гелиофизического отдела МКА смотрели на них с плохо скрываемым интересом. Один из них, высокий седой человек с глубокими морщинами у глаз – доктор Маркус Вайс, глава отдела солнечной физики, поднялся и подошёл к их столику. От него пахло озоном, словно он только что из лаборатории, где работал с высоковольтными разрядами.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказал он с лёгким немецким акцентом. – Я невольно услышал ваш разговор. Вы обсуждаете неестественные звёздные смерти?

Ева переглянулась с Кенджи.

– Да. А что?

Маркус присел на свободный стул, не спрашивая разрешения, и положил на стол свой планшет.

– У нас тоже есть кое-что... необычное. Я слышал, вы отправили отчёт о тридцати двух погибших звёздах. И о Тау Кита. И о HD 164595.

– Откуда вы знаете? – насторожился Кенджи.

– У МКА нет секретов от гелиофизиков, – усмехнулся Маркус. – Особенно когда речь идёт о звёздах солнечного типа. Ваш отчёт прочитал директор и позвонил мне. Он хочет, чтобы мы сопоставили данные.

Он активировал на планшете объёмную модель Солнца. Звезда вращалась медленно, слои просвечивали разными цветами: синим – конвективная зона, жёлтым – зона лучистого переноса, красным – ядро. Модель была детальной настолько, что были видны гранулы на поверхности, факелы, тёмные пятна магнитных аномалий, протуберанцы по краям.

– Вы знакомы с гелиосейсмологией? – спросил Маркус.

– В общих чертах, – ответила Ева. – Изучение внутренней структуры Солнца по акустическим волнам.

– Именно. Солнце – это гигантский резонатор. Внутри него постоянно возникают звуковые волны – точнее, волны давления, порождённые турбулентностью в конвективной зоне. Эти волны проходят сквозь звезду, отражаются от границ слоёв, интерферируют друг с другом и создают на поверхности характерные колебания. Мы регистрируем их с помощью доплеровских измерений и по изменению яркости. По сути, мы слушаем, как звучит Солнце.

Маркус увеличил участок модели на границе ядра и зоны лучистого переноса.

– Волны разных частот проникают на разную глубину. Низкочастотные достигают ядра, высокочастотные затухают во внешних слоях. Анализируя спектр колебаний, мы можем восстановить профиль температуры, плотности и скорости звука в любой точке звезды. Это работает примерно, как сейсмология Земли, только вместо землетрясений непрерывный гул конвекции.

– И что вы услышали? – спросил Кенджи.

– Аномалию. – Маркус переключил модель в режим спектрограммы. По экрану побежали волнистые линии, напоминающие кардиограмму. – Вот это – нормальный профиль скорости звука в районе ядра. Плавное нарастание к центру, соответствующее росту температуры. А вот это, – он наложил второй график, красный, – данные за последние полгода. Видите провал?

Ева прищурилась. На красной линии действительно зияла впадина, скорость звука падала там, где должна была расти.

– Скорость звука в плазме зависит от температуры и химического состава. Падение означает, что либо температура упала, либо состав изменился. Но температура в ядре Солнца не может упасть, потому что термоядерные реакции идут с постоянной скоростью. Значит, изменился состав.

– Именно. – Маркус ткнул пальцем в провал. – Здесь появилось что-то, чего в нормальном солнечном ядре быть не должно. Что-то, что поглощает энергию и замедляет звук. Мы проверили нейтринные данные с обсерватории IceCube-Gen3 в Антарктиде. Нейтрино – единственные частицы, которые выходят из ядра напрямую, не взаимодействуя с веществом. Они несут информацию о том, что происходит в самом центре.

Он вывел на экран третье изображение. График распределения потока нейтрино по энергиям.

– В норме Солнце излучает нейтрино с энергией до восемнадцати мегаэлектронвольт. Это низкоэнергетические нейтрино от протон-протонной цепочки – основного источника солнечной энергии. Но за последние полгода мы зафиксировали всплески нейтрино с энергией выше тридцати мегаэлектронвольт. Такие энергии характерны для реакций углеродно-азотного цикла, который в Солнце почти не идёт, поскольку там слишком мало углерода и азота. А ещё появились нейтрино с аномальным поведением, они осциллируют не так, как предсказывает стандартная модель.

– Что это значит? – спросил Кенджи. Голос его дрогнул.

Маркус отключил планшет и посмотрел на них тяжёлым взглядом.

– Это значит, что в ядре Солнца идут реакции, которых там быть не должно. Кто-то или что-то внедрило туда изотопы, ускоряющие термоядерное горение. Представьте, что в топку паровоза, рассчитанную на уголь, плеснули реактивное топливо. Котёл пока держит, но давление растёт. Когда оно превысит критическое – котёл разорвёт.

– Когда? – спросила Ева.

– Если экстраполировать кривую роста температуры, то получаем примерно шесть месяцев. Сто восемьдесят дней, плюс-минус неделя. Конвективная зона начнёт расширяться, внешние слои раздуются, и Солнце превратится в красного гиганта. Не через пять миллиардов лет, как положено, а всего за полгода.

За соседним столиком громко засмеялись, кто-то рассказывал анекдот. Ева вздрогнула от этого смеха, такого неуместного сейчас. Она посмотрела на Маркуса. Тот сидел, ссутулившись, и вертел в пальцах чайную ложку.

– Вы кому-нибудь уже докладывали? – спросила она.

– Пока только директору МКА. Он завтра собирает экстренное совещание. Ну а теперь ещё и вам. – Маркус невесело усмехнулся. – Знаете, я тридцать лет изучаю Солнце. Я знаю каждый его чих, каждую вспышку, каждое пятно. Оно было моим другом. Надёжным, предсказуемым. А теперь я смотрю на данные и не узнаю его. Как будто в двигатель залили неправильное топливо, и он теперь уходит в разнос.

– Мы должны проверить ещё раз, – сказал Кенджи. – Может, ошибка в детекторах. Может, сбой в обработке данных.

– Мы проверили. Данные получены независимо тремя обсерваториями. IceCube-Gen3 в Антарктиде, гелиосейсмическая станция на Канарах и спутник «Гелиос-7» на орбите. Везде одно и то же. Это не ошибка.

Ева отодвинула тарелку. Суп остыл, есть расхотелось. За окном дождь усилился, струи воды стекали по стеклу, искажая очертания гор.

– Почему вы рассказали нам? – спросила она. – Мы не гелиофизики. Мы вообще из другого отдела.

Маркус посмотрел ей прямо в глаза.

– Потому что вы единственные, кто увидел закономерность там, где другие видели хаос. Вы понимаете, что это не случайность. Директору нужны люди мыслящие нестандартно, поскольку и ситуация у нас нестандартная.

Маркус встал.

– Завтра в девять утра. Подземный конференц-зал. Директор Мендес собирает узкий круг. Он включил вас в список участников.

Он развернулся и пошёл к выходу, но у двери остановился и обернулся.

– И ещё. Если у вас есть семьи – дети, родители, мужья, жёны, – заберите их из городов. Пока не началось. Когда новость станет публичной, будет поздно.

Ева и Кенджи остались вдвоём. Дождь барабанил по стеклу. В столовой было почти пусто, обеденное время заканчивалось, сотрудники расходились по рабочим местам.

– Ты веришь ему? – спросил Кенджи.

– У меня нет причин не верить. Данные выглядят убедительно.

– Что будешь делать?

Ева достала телефон и посмотрела на экран, на фотографию Лео. Светлые вихры, перемазанные краской, счастливая улыбка. В руках он держит лист бумаги с рисунком трицератопса, по детски кривоватым, но нарисованным от всей души.

– Заберу сына из школы. И увезу в горы.

– Можно с вами?

Она подняла глаза. Кенджи смотрел на неё с выражением, которого она раньше не замечала, смеси страха и решимости.

– У меня никого нет, Ева. Родители умерли, братьев-сестёр нет, с женой развёлся пять лет назад, детей не нажил. Если миру конец, я не хочу встречать его в пустой квартире.

– Поехали, – сказала она. – Места хватит.

Ева ещё раз посмотрела в окно. Горы почти исчезли за пеленой дождя, только тёмные силуэты угадывались в серой мгле. Она подумала о том, что через полгода эти горы испарятся вместе с ней, с Лео, с Кенджи, со всеми, кого она знала и любила.

Она взяла поднос и понесла его к конвейеру для грязной посуды. Руки не дрожали. Странно, но страх ушёл, уступив место холодной, ясной решимости. Она сделает всё, чтобы последние месяцы Лео прожил спокойно. Всё остальное не имело значения.

***

Подземный бункер под Цюрихом построили ещё в середине XX века, когда человечество всерьёз опасалось ядерной войны. Толстые стены из железобетона с вкраплениями свинца, автономная система жизнеобеспечения, фильтры на случай химической атаки, шлюзовые камеры с двойными дверями. Сейчас бункер использовали для особо секретных совещаний МКА и ООН, и Ева впервые спускалась сюда, хотя работала в агентстве уже двенадцать лет. Лифт шёл вниз долго, почти минуту, и с каждым метром воздух становился плотнее, холоднее, словно они погружались не в землю, а в океанскую впадину.

Кенджи стоял рядом, нервно постукивая пальцами по бедру. Он надел единственный приличный костюм, доставшийся от отца, тёмно-синий, слегка мешковатый. Ева ограничилась строгой чёрной водолазкой и брюками. Ей было всё равно, как она выглядит. Мысли занимало другое – Лео. Она оставила его у своей подруги, сказав, что вернётся к вечеру. Соврала. Не знала, когда вернётся и вернётся ли вообще, поэтому и не отправила сына в школу.

Двери лифта разошлись, и они вышли в длинный коридор, освещённый холодным светом люминесцентных ламп. Стены из голого бетона, никаких украшений, только номера помещений и стрелки эвакуации. Пахло озоном и старой пылью, вентиляция работала, но воздух всё равно казался спёртым.

У входа в конференц-зал стояли двое военных в чёрной форме МКА. Один из них сверил данные Евы и Кенджи с планшетом, кивнул и открыл дверь.

Зал оказался небольшим, человек на тридцать, не больше. Стол в форме подковы, вокруг кресла с высокими спинками. На стенах висели телевизионные панели, сейчас тёмные. В центре подковы располагалась трибуна с проектором. Люди уже собирались. Ева заметила Маркуса Вайса, который сидел в углу и нервно протирал очки, какие-то незнакомые военные с каменными лицами. На креслах вдоль подковы сидели представители стран ООН, видимо президенты посчитали экстренную встречу МКА недостаточно важной и прислали своих представителей. По центру подковы, сидела генеральный секретарь ООН Амина Диоп, высокая женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она смотрела прямо перед собой, и в её глазах не было ничего, ни страха, ни любопытства, только усталость человека, который за свою жизнь принял слишком много трудных решений.

Ева и Кенджи сели на свободные места в дальнем конце зала. Маркус заметил их и едва заметно кивнул. Лицо у него было серое, под глазами залегли тени.

В ровно девять утра дверь закрылась, и к трибуне подошёл доктор Сальвадор Мендес, генеральный директор МКА. Сухощавый испанец с седыми висками и глазами человека, который не спал уже вторые сутки. Он не стал включать проектор, не стал раскладывать бумаги. Просто встал, опёрся руками о трибуну и обвёл взглядом собравшихся.

– Дамы и господа. То, что вы сейчас услышите, не должно покинуть этот зал до официального сообщения МКА. Я прошу вас сохранять спокойствие, каким бы трудным это ни казалось.

Он выдержал паузу. В зале было так тихо, что Ева слышала, как у неё в висках стучит кровь.

– У МКА имеются данные, подтверждённые из нескольких независимых источников. Солнце находится в состоянии искусственно вызванной нестабильности. Через сто восемьдесят дней, плюс-минус неделя, произойдёт событие, которое уничтожит внутренние планеты Солнечной системы. Меркурий, Венера, Земля и Марс перестанут существовать в своём нынешнем виде.

Тишина взорвалась. Кто-то вскочил, кто-то выкрикнул ругательство, какая-то женщина в штатском прижала ладонь ко рту. Генеральный секретарь ООН не шевельнулась, только пальцы её, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак.

Мендес поднял руку, и шум постепенно утих.

– Это не природный катаклизм. Это не ошибка в расчётах. Это акт внешней силы. Той же силы, которая по нашим наблюдениям за последние двести лет уничтожила тридцать две звезды с планетами земного типа в обитаемой зоне. Мы не знаем, кто это делает и зачем. У нас нет возможности предотвратить это или эвакуировать население Земли.

Он включил проектор. На экране появилась модель Солнца – та самая, что показывал Маркус в столовой, только теперь аномалии были выделены ярко-красным. Ядро пульсировало, конвективная зона расширялась, скорость звука падала.

– Доктор Вайс, будьте добры, объясните детали.

Маркус поднялся и подошёл к трибуне. Голос его звучал глухо, но твёрдо.

– Гелиосейсмические данные показывают, что в ядре Солнца появились изотопы, ускоряющие термоядерное горение. Нейтринный поток изменил изменился, мы фиксируем частицы, характерные для углеродно-азотного цикла, который внутри Солнца практически не идёт. Температура в центре растёт на пол процента в неделю. На первый взгляд, это немного. Но процесс ускоряется. Если экстраполировать кривую, через сто пятьдесят дней температура достигнет порога, за которым начнётся неконтролируемое расширение внешних слоёв. Солнце превратится в красного гиганта. Фотосфера достигнет орбиты Земли примерно через три недели после начала расширения.

Он переключил слайд. На экране появилась симуляция Солнечной системы, в которой раздувающееся Солнце, красное, клокочущее, пожирающее пространство, поглощает планеты.

– Океаны вскипят. Атмосферу сорвёт солнечным ветром. Поверхность планеты превратится в оплавленный шар. Через месяц после начала процесса на месте Земли останется кусок базальта, плавающий внутри солнечной короны.

Кто-то из военных подал голос.

– Можно ли как-то замедлить процесс? Взорвать Солнце раньше, чтобы избежать расширения? Отклонить орбиту Земли?

Маркус покачал головой.

– У нас нет технологий, способных повлиять на процессы такого масштаба. Энергия, необходимая для изменения орбиты Земли, сравнима с полной энергией, которую Солнце излучает за несколько лет. Человечество не производит столько энергии и не сможет произвести за оставшееся время. Что касается взрыва Солнца, то это только ускорит нашу гибель.

– А эвакуация? – спросил штатский с нашивкой Европейского Союза. – Колонии на Марсе, лунная база, орбитальные станции?

– Марс будет уничтожен вместе с Землёй. Лунная база – тоже. Орбитальные станции сгорят. У нас есть несколько автоматических станций в поясе астероидов и за его пределами, но на них нет систем жизнеобеспечения для людей. Мы не сможем построить корабли для эвакуации даже малой части населения за оставшееся время. Да и куда им лететь? Ближайшая пригодная для жизни планета – Проксима Центавра b, до неё четыре световых года. У нас нет кораблей, способных преодолеть такое расстояние быстрее, чем за несколько тысяч лет.

В зале снова поднялся шум. Люди говорили одновременно, перебивая друг друга, кто-то требовал немедленно начать строительство ковчегов, кто-то предлагал обратиться к другим странам за помощью, кто-то просто сидел, закрыв лицо руками.

Генеральный секретарь ООН поднялась. Шум мгновенно стих.

– Доктор Мендес, – сказала она спокойно, – вы упомянули, что это акт внешней силы. У вас есть предположения, кто именно и почему?

Мендес переглянулся с Маркусом, потом с Евой. Она почувствовала, как внутри всё сжалось.

– Есть только один способ узнать это, госпожа генеральный секретарь. Мы должны обратиться к Наблюдателям.

По залу прокатился ропот. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Штатский с нашивкой ЕС вскочил.

– Вы серьёзно? Так слухи о базе в Антарктиде – правда?

– Да, – ответил Мендес. – Наблюдатели находятся на Земле с тридцатых годов двадцатого века. А то и раньше, просто это документально подтверждённая дата выхода на контакт с ООН. Их база расположена подо льдом в районе озера Восток. Они никогда не вмешиваются в наши дела, но изредка выходят на связь, предупреждая о глобальных катастрофах. О падении Челябинского метеорита в 2013-м они предупредили за сутки, но мы не успели эвакуировать людей и тогда им пришлось вмешаться – они разрушили метеорит на входе в атмосферу Земли. Извержение Йеллоустона в 2041-м – они дали нам месяц, и мы спасли почти всё население региона. Пандемия «Омикрон-7» в 2114 году – они передали геном вируса за две недели до первой вспышки эпидемии.

– Почему об этом не знает общественность?

– Потому что таково их требование, – резко ответила Амина Диоп. – Они не взаимодействуют с нами, они наблюдают. Иногда помогают, но по своей воле. О Наблюдателях знает ограниченный круг лиц. Все главы государств о них знают. Это тайна, которая хранилась десятилетиями, и у нас были веские причины её хранить.

– Вы предлагаете самим инициировать контакт? Мы же никогда этого не делали, – спросили из зала.

– Да. У нас нет выбора. Если кто-то и знает, что происходит с Солнцем и как это остановить, то это Наблюдатели.

Диоп долго смотрела на директора МКА, потом перевела взгляд на военных, на штатских, на Еву и Кенджи. Её лицо оставалось бесстрастным, но Ева заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола.

– Готовьте протокол контакта. Место встречи?

– Наблюдатели сами назначат его, когда получат запрос. Обычно они выбирают уединённые места, вдали от крупных городов.

– Кто поедет?

– Я, – сказал Мендес. – Доктор Вайс как главный специалист по Солнцу. Доктор Хольц и доктор Сато – они обнаружили закономерность в гибели других звёзд. И двое офицеров для безопасности.

Ева почувствовала, как Кенджи вцепился в её рукав. Она сама едва удержалась, чтобы не вскочить. Её фамилия. Её выбрали. Она, простая астрофизик, мать-одиночка, женщина, которая ещё вчера думала только о том, как уложить сына спать вовремя, она поедет на встречу с инопланетной расой, чтобы узнать, что происходит с Солнцем.

– Доктор Хольц, доктор Сато, – обратилась к ним Диоп. – Вы согласны?

Ева встала. Ноги держали плохо, но голос прозвучал твёрдо.

– Да. Мы готовы.

– Хорошо. Заседание окончено. Все свободны. Ещё раз предупреждаю, что информация не должна покинуть стены этого зала до официального её объявления.

Люди начали расходиться. Кенджи шёл рядом с Евой, молча, глядя под ноги. Маркус догнал их у лифта.

– Я знаю, о чём вы думаете, – сказал он тихо. – «Почему я?». Потому что вы нужны. Вы увидели то, чего не увидели другие, и вы понимаете, что звёзды умирают не просто так.

Лифт поехал вверх. Стены из серого бетона сменялись блестящим металлом, потом снова бетоном. Ева смотрела на своё отражение в дверях – бледное лицо, круги под глазами, сжатые губы. Она думала о Лео. О том, что скажет ему, когда вернётся. Или не скажет. Может, лучше не говорить. Пусть живёт спокойно, пока может.

– Когда едем? – спросил Кенджи.

– Прямо сейчас, собираемся и едем в аэропорт, – ответил Маркус. – Запрос о встрече направили ещё до совещания, обсуждение этого вопроса было простой формальностью. Поэтому ждём координат и вылетаем.

Двери лифта открылись. Они вышли в вестибюль штаб-квартиры МКА. За окнами шёл дождь, тот же самый, что и вчера, и позавчера, словно природа уже оплакивала то, что должно случиться. Ева достала телефон и набрала номер подруги, у которой оставила Лео.

– Алло, Марта? Это Ева. Я задержусь. Присмотри за Лео ещё немного. Да, всё в порядке. Просто работа.

Она завершила вызов и пошла к выходу, где её уже ждали Кенджи и Маркус.

***

Самолёт МКА летел на восток, навстречу солнцу. Ева смотрела в иллюминатор на бескрайнюю казахскую степь, покрытую жухлой травой и пятнами солончаков, и думала о том, что этот пейзаж, плоский и безжизненный, удивительно подходит для конца света. В наушниках играл Бах, «Ария из оркестровой сюиты № 3», её любимая запись, старая, ещё на физическом носителе, оцифрованная дедом. Она всегда слушала Баха, когда нужно было успокоиться. Сейчас не помогало.

Кенджи сидел напротив и листал какие-то данные на планшете. Маркус Вайс дремал, откинувшись в кресле, но лицо его оставалось напряжённым, словно он и во сне продолжал спорить с кем-то.

За час до посадки Кенджи оторвался от планшета и потёр глаза.

– Я тут кое-что пересчитал, – сказал он тихо. – Вероятность того, что тридцать две звезды погибли случайно, а не в результате целенаправленного воздействия, составляет один к десяти в двадцать седьмой степени. Это число с двадцатью семью нулями, Ева. Меньше, чем вероятность выиграть в лотерею тысячу раз подряд.

– Ты это к чему?

– К тому, что если Наблюдатели скажут, что мы просто напридумывали себе проблему и они о ней не знают, то они точно врут.

Ева ничего не ответила. Она смотрела в иллюминатор, где внизу уже показались ржавые конструкции Байконура. Стартовые столы, фермы обслуживания, ангары, монтажно-испытательные корпуса. Космодром не использовали уже много лет, с тех пор как построили новые площадки на экваторе, откуда осуществлять запуски было энергетически выгоднее. Степь поглощала его медленно, но неотвратимо. Ржавчина разъедала металл, ветер заносил песком дороги, полынь пробивалась сквозь трещины в бетоне. Только стартовая площадка номер один, та самая, откуда взлетел Гагарин, ещё стояла, как памятник эпохе, когда человечество верило, что звёзды принадлежат ему.

Самолёт сел на старую потрескавшуюся полосу, подняв тучу пыли. Ева вышла на трап и вдохнула сухой, пахнущий полынью и ржавчиной воздух. Солнце висело низко над горизонтом, огромное и красное, и она впервые в жизни посмотрела на него с ужасом, а не с восхищением. Тридцать лет она изучала звёзды, мечтала о них, любила их. И вот теперь та, что дала жизнь всему на Земле, должна была стать убийцей.

Мендес уже ждал их на стартовой площадке. Он прилетел раньше, отдельным бортом, и теперь стоял, глядя на ржавую громаду, вознёсшуюся над степью. Рядом с ним замерли два офицера безопасности.

– Они уже здесь? – спросила Ева, подходя.

– Они придут, когда посчитают нужным, – ответил Мендес, не оборачиваясь. – Наблюдатели не любят ждать, но и не заставляют ждать себя.

Кенджи и Маркус подошли следом. Ветер гнал по бетону песок и сухие перекати-поле. Где-то далеко, за горизонтом, громыхнуло. Гроза шла стороной, но звук долетел, глухой и тяжёлый.

Наблюдатель появился через десять минут. Он просто вышел из-за старой мачты освещения, так буднично, как будто только того и ждал, чтоб они все собрались.

В самолёте Ева ознакомилась с фотографиями, сделанными разведкой. Размытые, нечёткие, снятые с большого расстояния. Они не передавали и части того впечатления, что сразу же складывалось при взгляде на Наблюдателя. Существо было гуманоидным, но на этом сходство заканчивалось. Рост около двух метров, конечности длиннее человеческих, с дополнительными суставами, локти и колени гнулись не в вперёд, а назад, словно у богомола. Кожа цвета тёмного янтаря, полупрозрачная, а под ней угадывалось медленное движение структур, не похожих ни на мышцы, ни на внутренние органы, ни на что, известное земной биологии. Голова вытянута вертикально, без видимых ушей и носа, только два больших глаза с вертикальными зрачками, как у кошки, но выражение не хищное, а скорее бесконечно усталое, словно это существо видело слишком многое за свою долгую жизнь. Одежды не было, но тело покрывала тонкая плёнка, реагирующая на окружающую среду, на холодном ветру она становилась плотнее, почти матовой. От Наблюдателя исходило слабое тепло и едва уловимое гудение, словно внутри его костюма работал миниатюрный генератор.

Он остановился в пяти метрах от делегации. Глаза его медленно обвели собравшихся, задерживаясь на каждом на секунду-другую. Когда взгляд упал на Еву, она почувствовала что-то странное – не страх, не боль, а скорее прикосновение, словно кто-то осторожно дотронулся до её мыслей и тут же отдёрнул руку.

Голос зазвучал прямо в голове, минуя уши. Чистый, лишённый акцента, с лёгкой задержкой, будто говорящий подбирал слова.

– Вы пришли спросить о вашей звезде. Мы ждали этого вопроса. Ответ вам не понравится.

Мендес шагнул вперёд. Голос его дрогнул, но он справился.

– Мы зафиксировали аномалии в ядре Солнца. Они искусственного происхождения. Мы также обнаружили, что за последние двести лет погибли тридцать две звезды с потенциально обитаемыми планетами. Спектры их гибели идентичны тому, что происходит с нашим Солнцем. Мы хотим знать, кто это делает и зачем.

Наблюдатель наклонил голову в жесте, напоминающим кивок, но более плавным, почти церемониальным.

– Ваши расчёты верны. Солнце будет уничтожено через сто семьдесят восемь земных суток, считая от сегодняшнего дня. Мы не можем это остановить. Мы не можем это изменить. Мы можем только объяснить.

– Тогда объясните, – сказала Ева. Собственный голос показался ей чужим, слишком громким в тишине степи.

Наблюдатель перевёл взгляд на неё. Вертикальные зрачки сузились, потом снова расширились, словно он собирался с мыслями.

– Вы называете нас Наблюдателями. Это ошибка. В первый контакт мы не могли передать мысли достаточно ясно. Ваш язык слишком груб для нашего сознания. Вы ухватили внешнее, то, что мы следим за вами, не вмешиваясь. И назвали нас Наблюдателями. Позже мы не стали вас исправлять. Незачем. Истина всё равно рано или поздно открылась вам.

Он сделал паузу, как бы собираясь с мыслями.

– Мы – не Наблюдатели. Мы – Жнецы. Такие же земледельцы, как на Земле, как на тысячах других миров, где разумные существа возделывают почву и ждут урожая. Только мы сеем не семена. Мы сеем жизнь. В безжизненные океаны, в мёртвые атмосферы, в холодные камни планет. Мы запускаем цепочку, которая через миллиарды лет приводит к появлению разума. А когда цивилизация достигает определённого уровня – приходит время Жатвы. Время сбора урожая.

– Но зачем? – воскликнула Ева.

– Зачем уничтожать цивилизации? Ответ – вера. Не религия. Не обряды. Не храмы. Вера. Высшее устремление сознания к тому, что больше него. Когда наша цивилизация достигла определённого уровня, то мы начали задаваться вопросом о смысле существования. Мы обшарили галактику вдоль и поперёк, слушали пустоту, посылали сигналы во все уголки, куда могли дотянуться. Мы искали того, кто скажет, зачем всё это. Зачем звёзды горят, зачем планеты кружатся, зачем жизнь возникает, мучается, умирает и снова возникает. Мы ждали ответа. Мы верили, что есть кто-то старше нас, кто-то мудрее, кто-то, кто уже прошёл этот путь и знает.

Жнец замолчал. Ветер гонял песчинки у его ног.

– Ответа не было. Мы слушали миллионы лет. Тишина. Абсолютная. Тогда мы поняли, что ответа нет не потому, что он скрыт, а потому, что его никто не создал. Вселенная пуста. В ней нет смысла, кроме того, который мы сами в неё вложим. И тогда старейшие среди нас задали новый вопрос, если Ответа нет, можем ли мы его построить?

Он поднял руку, и в воздухе над ладонью возникло слабое янтарное свечение. Оно не было статичным, а как будто дышало.

– Вера, доктор Хольц. Когда разумное существо верит, оно излучает психическую энергию особого рода. Вы не видите её, на текущем уровни развития не сможете измерить её приборами, но она существует. Она уходит в пространство, рассеивается, гаснет. Но если собрать веру целой цивилизации в момент наивысшего напряжения – в миг, когда миллиарды душ осознают свою гибель и устремляются к чему-то высшему, – эта энергия не рассеивается. Она схлопывается в единый импульс. Кирпичик. Мы собираем эти кирпичики уже миллиарды лет. Каждая Жатва добавляет один. И мы строим.

– Строите что? – спросила Ева, хотя уже знала ответ.

– Бога. Настоящего. Не того, кому молятся в храмах, а Того, кто однажды проснётся и ответит на наши вопросы, с чего всё началось? Зачем? Почему? В чём смысл всего?

Жнец опустил руку. Свечение погасло.

– Поэтому мы и сеем жизнь. Не из любви, не из любопытства. Мы – земледельцы, которые ждут урожая. Вы – наш урожай. И сейчас вы созрели. Ваша цивилизация сейчас на пике. Наука на пороге межзвёздных полётов. Вы познали мир, начинаете познавать Вселенную, но ещё не перестали верить в высшее. Ещё немного и ваша вера в высшее начнёт угасать, вытесненная знанием. Ещё немного и знание вытеснит веру. Вы начнёте верить в технику, в прогресс, в самих себя. Это прекрасно, но для нашей цели бесполезно. Поэтому Жатва происходит сейчас. На пике веры.

Он посмотрел прямо на Еву. В его вертикальных зрачках не было ни злобы, ни торжества, а только бесконечная, вселенская усталость.

– Мы не злы, доктор Хольц. Мы просто устали ждать Ответа. И мы решили создать его сами. Любой ценой.

Ветер усиливался, он нёс песок и запах озона от далёкой грозы. Ева молчала. Слова застряли в горле. Она смотрела на существо, которое только что объяснило смысл существования человечества, быть кирпичиком в фундаменте чужого Бога. И в этой страшной, чудовищной логике было что-то почти... утешительное. Потому что если они правы, то её любовь к сыну, её страх, её надежда – всё это не исчезнет бесследно. Всё это станет частью Того, кто однажды ответит на главный вопрос.

– А если мы не верим? – спросила она. – Если мы атеисты?

Наблюдатель снова наклонил голову.

– У вас есть хорошая поговорка: «На падающем самолёте атеистов нет!». Потому что даже атеист, глядя в лицо смерти, всё равно кричит в пустоту: «Почему?». Этот крик – тоже вера. Вера в то, что есть кто-то, кто услышит вопрос. Мы используем всё. Каждую мысль. Каждый страх. Каждую любовь. Мы не злы. Мы просто строим Ответ. Простите.

Мендес сделал шаг вперёд. Лицо его побелело, но голос оставался твёрдым.

– Вы сказали «мы не можем это остановить». Это значит, что не вы запустили процесс? Что есть кто-то ещё?

– Процесс запускаем мы. Но отменить его невозможно. Звезда уже «заряжена». Реакция идёт, и она необратима.

– Вы говорите о Боге, – как будто очнулась от мрачных мыслей Ева, – но сами ведёте себя как демоны. Вы уничтожаете миры. Убиваете детей. Ради чего? Ради надежды, что какая-то сущность скажет вам, зачем вы живёте? Вы не строители. Вы убийцы, которые прикрываются высокой целью.

Жнец долго смотрел на неё. Ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.

– Вы правы, доктор Хольц. Мы убийцы. Мы уничтожили больше миров, чем вы можете вообразить. Мы несём ответственность за гибель триллионов разумных существ. И мы будем нести эту ответственность вечно. Но если Он проснётся, если Он ответит, если в Его ответе будет смысл – тогда наша вина обретёт искупление. Если нет – мы просто чудовища. Мы знаем это. И продолжаем строить.

Он повернулся, собираясь уходить.

– Подождите! – Ева шагнула вперёд. – Вы сказали, что сеяли жизнь. Значит, человечество – ваше творение?

– Не совсем. Мы лишь направили эволюцию. Добавили несколько генетических последовательностей, ускорили развитие мозга. Всё остальное вы сделали сами. Мы не управляем вами, мы только собираем урожай.

– И сколько ещё таких «урожаев» вы соберёте?

– Пока Он не проснётся. Мы не знаем, сколько нужно кирпичиков. Может быть, ваш станет последним. Может быть, потребуется ещё тысяча. Мы строим вслепую. Но каждая Жатва приближает миг, когда Он пробудится и заговорит. И тогда мы наконец услышим Ответ.

Жнец повернулся и пошёл прочь. Его фигура начала растворяться в дрожащем мареве над бетоном, словно его никогда и не было. Только слабое гудение ещё несколько секунд висело в воздухе, а потом стихло.

– Сто семьдесят восемь дней, – произнёс Маркус глухо. – У нас есть сто семьдесят восемь дней.

Мендес повернулся к ним.

– Возвращаемся. Нужно подготовить обращение к человечеству.

– Какое обращение? – спросил Кенджи. – Что мы скажем? «Извините, мы все умрём через полгода, потому что инопланетяне строят Бога из наших душ»?

– Скажем правду, – ответил Мендес. – Не всю. Но достаточно, чтобы люди поняли, что это конец. И чтобы успели попрощаться.

Ева не слушала их. Она достала телефон, посмотрела на фотографию Лео. Светлые вихры, перемазанные краской, счастливая улыбка. Рядом с ним – нарисованный трицератопс, кривоватый, но старательный. Она думала о том, что её сын станет кирпичиком в фундаменте Бога. Его вера, его страх, его любовь, всё это будет собрано и использовано. И она ничего не может с этим поделать.

Кроме одного.

Она может сделать так, чтобы его последние дни были наполнены не страхом, а любовью. Чтобы его вера была не в Бога, которого строят Жнецы, а в неё, в маму, которая держит его за руку и говорит, что всё будет хорошо. Даже если это неправда.

За их спинами, на стартовом столе, ветер гонял песок, заметая следы Жнеца, словно его никогда здесь и не было. И только орёл всё кружил в выцветшем небе, высматривая добычу в мёртвой степи.

***

Самолёт приземлился в Цюрихе глубокой ночью. Город спал, не зная, что завтра проснётся другим. Ева вышла из терминала и остановилась на мгновение, глядя на огни, рассыпанные по холмам. Тёплые, жёлтые, такие земные. Она вдруг остро почувствовала запах мокрого асфальта, прелых листьев, близкой реки. Запах жизни. Через полгода ничего этого не будет.

Кенджи тронул её за плечо.

– Подбросить до дома?

– Я сначала за Лео. Он у подруги.

– Я с тобой.

Они сели в электромобиль Кенджи и поехали по пустым улицам. Дождь кончился, но асфальт ещё блестел в свете фонарей. Ева смотрела на витрины магазинов, на припаркованные машины, на одинокого прохожего с собакой и всё это казалось ей уже нереальным, как декорация, которую вот-вот уберут.

Марта, её школьная подруга, жила в старом районе, где дома помнили ещё двадцатый век. Ева позвонила в дверь. Марта открыла – заспанная, в халате, с книгой в руке.

– Ева? Три часа ночи! Что случилось?

– Прости. Я за Лео.

Марта вгляделась в её лицо и, видимо, что-то там увидела, потому что больше не задавала вопросов. Только кивнула и пошла будить мальчика.

Лео вышел через пять минут, взъерошенный, сонный, прижимая к груди рюкзак с альбомами. Увидел маму, улыбнулся и уткнулся ей в плечо.

– Ты долго, – пробормотал он. – Я уже думал, ты не приедешь.

Ева и обняла его так крепко, что он пискнул.

Лео уснул на заднем сиденье почти мгновенно, свернувшись калачиком. Кенджи вёл машину молча, только иногда бросал взгляд в зеркало заднего вида на мальчика, который не знал, что его мир уже приговорён.

Дома Ева уложила Лео в кровать, поцеловала в лоб и долго стояла в дверях, глядя, как он спит. Потом прошла на кухню, где Кенджи уже заваривал чай.

– Завтра Мендес выступает, – сказал он. – В девять утра. Вся планета узнает.

– Знаю.

– Какие у нас планы?

– Утром выезжаем. Я повезу Лео в горы. В дедову обсерваторию. Там тихо, и никто не сунется так далеко.

Кенджи кивнул.

– Приглашение в силе?

Ева посмотрела на него. Маленький, взлохмаченный, в мятом пиджаке, с вечно испуганными глазами. Он был похож на воробья, который залетел в комнату и не может найти выход.

– Да. Места хватит на всех.

***

Утром Ева не стала включать телевизор. Она собрала вещи – немного, только самое необходимое: тёплую одежду, консервы, аптечку, альбомы Лео, старую книгу сказок, которую читала ему с младенчества. Кенджи помог загрузить всё это в автомобиль.

Лео проснулся поздно и удивился, увидев сборы.

– Мы едем в обсерваторию? Сейчас? А школа?

– Школа подождёт, – сказала Ева. – У нас каникулы.

– Ура! – Лео подпрыгнул и побежал собирать свои вещи. – Я возьму динозавров? И книжку про звёзды? И краски?

– Бери всё, что хочешь.

Она смотрела, как он носится по комнате, радостный, беззаботный, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Через полгода его не станет. Через полгода всё исчезнет. Смех Лео, его рисунки, его вопросы про звёзды и динозавров, всё превратится в «кирпичик» для чужого Бога.

Она вышла на балкон и впервые за много лет закурила. Дым горчил, но помогал думать. Внизу, на улице, уже собирались люди. Они смотрели в телефоны, что-то кричали, размахивали руками. Видимо, пресс-конференция Мендеса уже шла.

Ева затушила сигарету и вернулась в квартиру.

– Поехали. Прямо сейчас.

***

Дорога из Цюриха в горы заняла бы три часа в обычный день. Сегодня она заняла шесть.

Трасса была забита машинами, фургонами, мотоциклами, даже велосипедами. Люди бежали из городов кто куда – одни на север, к морю, другие в горы, третьи просто в поля, подальше от бетона и стекла. На заправках выстроились очереди в сотни метров, хотя в современном мире большинство машин были электрическими, но видимо люди закупали топливо для генераторов.

Ева вела машину медленно, объезжая пробки по обочине. Лео сидел на заднем сиденье, прижавшись носом к стеклу, и смотрел на беженцев.

– Мам, а почему они все уезжают?

– Потому что в новостях сказали кое-что страшное.

– Что сказали?

– Что Солнце скоро умрёт. И мы вместе с ним.

Лео замолчал. Она видела в зеркало заднего вида, как он нахмурился, переваривая услышанное.

– Как динозавры?

– Да, малыш. Как динозавры.

– Только вместо астероида – Солнце?

– Да.

Лео снова замолчал. Потом сказал.

– А динозавры не знали, что будет астероид. Они просто жили. Может, нам тоже просто жить?

Ева сглотнула комок в горле.

– Может быть, ты прав.

***

Горная дорога петляла между скал, уходя всё выше. Снег на вершинах уже начал таять, хотя была зима. Солнце, умирая, грело сильнее обычного. Ева опустила стекло и вдохнула холодный, чистый воздух. Здесь, на высоте, дышалось легче. Может быть, потому что небо было ближе.

Обсерватория показалась из-за поворота – каменное здание с вращающимся куполом, пристройка с жилыми комнатами, сарай с дровами, старый колодец. Дед построил её в молодости, когда ещё верил, что наука спасёт мир. Он умер десять лет назад, но Ева каждое лето приезжала сюда с Лео – чинить крышу, красить стены, смотреть на звёзды. Но не смотря на все усилия обсерватория всё равно выглядела заброшенной. Купол потихоньку ржавел, краска на стенах облупилась, но внутри было сухо и тепло. Ева растопила печь, Кенджи принёс дрова из сарая, Лео разложил свои вещи в маленькой комнате под лестницей – он всегда спал там, потому что там было «как моего любимого героя из книг».

– Тут хорошо, – сказал Кенджи, оглядывая гостиную с книжными шкафами до потолка и старым телескопом у окна. – Тихо.

– Дед говорил: «Если мир рушится, иди в горы и смотри на звёзды. Они помнят, каким мир был до нас, и будут помнить после».

– Мудрый был человек.

– Он был астрономом. Как и мы.

***

Первая ночь в обсерватории прошла тихо. Ева почти не спала – лежала с открытыми глазами, слушала, как ветер гудит в расщелинах купола, как потрескивают дрова в печи, как дышит Лео в своей комнатке под лестницей. Под утро забылась тяжёлой дремотой, а когда проснулась, солнце уже стояло высоко, заливая комнату холодным зимним светом.

Кенджи возился на кухне. Он включил старую газовую плиту и варил овсянку. От каши пахло детством, безопасностью, чем-то, чего больше не будет.

– Ты спала всего ничего, – сказал он, не оборачиваясь. – Иди ещё полежи. Я справлюсь.

– Не хочу. Сон – это как репетиция смерти. Лучше бодрствовать, пока можно.

Кенджи промолчал, только помешивал кашу деревянной ложкой. Ева села за стол, налила себе чай из термоса. Чай был вчерашний, едва тёплый, но она пила его мелкими глотками, согревая ладони о кружку.

Лео проснулся позже, вышел заспанный, в пижаме с динозаврами, и сразу полез обниматься. Ева прижала его к себе, вдохнула запах его волос – детский шампунь, дым от печи, всё родное, неповторимое.

После завтрака Кенджи включил радио. Старый приёмник, дедов ещё, ловил только одну волну – государственную, экстренное вещание. Диктор говорил ровным, безжизненным голосом, перечисляя города, где введён комендантский час, где остановлен транспорт, где раздают продукты по карточкам. Ева слушала вполуха, пока не прозвучало слово, заставившее её вздрогнуть.

– ...секты. В Рио-де-Жанейро возникло массовое религиозное движение, называющее себя «Церковь Последнего Кирпичика». Лидер движения, бывший телепроповедник Мигель Сантуш, утверждает, что получил откровение от Жнецов и призывает верующих к круглосуточным молитвам. По сообщениям очевидцев, на стадионах и площадях собираются сотни тысяч людей. Власти призывают сохранять спокойствие...

– Это именно то, что нужно им. Вера. Массовая, истерическая, искренняя. Как они и говорили, что страх и надежда – лучшее топливо.

Ева ничего не ответила. Она подошла к окну и долго смотрела на горы. Снег на вершинах таял, обнажая серые скалы, и в этом было что-то неправильное, пугающее. Здесь снег не должен таять.

***

Следующие недели слились в один бесконечный, тревожный день. Ева, Лео и Кенджи жили в обсерватории простой жизнью: рубили дрова, топили печь, готовили на старой газовой плите, читали книги при свете керосиновых ламп. Генератор включали только для телескопа и радио – берегли топливо.

Кенджи почти не разговаривал. Он целыми днями сидел с планшетом, пересчитывал данные, хотя связи с МКА уже не было – спутниковая сеть деградировала, интернет работал с перебоями. Иногда он выходил на крыльцо и просто стоял, глядя на горы. Ева не трогала его. Она понимала: каждый справляется с концом света по-своему.

Лео рисовал. Он почти не спрашивал о том, что происходит в мире, но иногда, глядя на очередной рисунок, говорил что-то, от чего у Евы перехватывало дыхание.

– Мам, смотри, это трицератопс. Он не знал, что будет астероид. Он просто ел траву. А потом стало темно.

– И что? – спрашивала Ева.

– Мне кажется, он был счастлив. Потому что не думал о завтра.

Ева обнимала его и молчала. Она не умела не думать. Её мозг, заточенный на анализ, на поиск закономерностей, на прогнозирование, продолжал работать даже сейчас, когда никакие прогнозы уже не имели значения. Она ловила себя на том, что мысленно рассчитывает орбиту Земли, температуру фотосферы, скорость расширения короны. Бесполезные вычисления. Просто привычка, от которой не избавиться.

По вечерам они слушали радио. Новости становились всё страшнее.

В Нью-Йорке вспыхнули беспорядки – не политические, не расовые, просто люди, обезумевшие от страха, крушили всё вокруг. Город горел третий день, тушить было некому, пожарные разбежались по домам – умирать с семьями.

В Токио, наоборот, царила тишина. Японцы организованно уходили из жизни – запирались в домах, в храмах, в офисах. Улицы опустели, только ветер гонял обрывки газет.

В Лагосе шла резня. Никто не понимал, кто с кем воюет и зачем, но кровь лилась рекой. Армия пыталась вмешаться, но солдаты дезертировали целыми подразделениями.

На этом фоне расцветали секты.

«Церковь Последнего Кирпичика» из Рио распространилась по всей Латинской Америке, перекинулась на юг США, добралась до Европы. Миллионы людей выходили на площади и пели гимны, сочинённые Мигелем Сантушем. Ева слышала отрывки этих гимнов по радио – простые, навязчивые мелодии, слова про «урожай» и «великий фундамент». От них становилось не по себе.

«Орден Молчаливой Веры» уходил под землю. В Скандинавии, Канаде, северной Японии люди спускались в заброшенные шахты и бункеры, где проводили дни в абсолютной тишине. Радио передавало рассказы очевидцев: «Они сидят в темноте, не двигаясь, не говоря ни слова. Иногда кто-то умирает – просто перестаёт дышать. Остальные не реагируют. Они ждут».

«Движение Отказа» объединило атеистов, учёных, инженеров – всех, кто не мог смириться с ролью «кирпичика». Они жгли храмы, взрывали церкви, устраивали массовые самоубийства в состоянии медикаментозного отрицания. Их лозунг: «Мы не дадим им ничего». Но Ева понимала, что даже их ярость, их отрицание будет зафиксировано как форма веры – вера в ничто, в собственное право отказать.

«Культ Небесного Стража» поднялся в России и Восточной Европе. Смесь православия, язычества и военной риторики. Они верили, что Бог, которого строят – Антихрист, и молились Истинному Богу, чтобы тот уничтожил и Жнецов, и их творение. Круглосуточные бдения у храмов и древних монастырей, крестные ходы и непрерывные богослужения.

Ева слушала всё это и чувствовала, как внутри растёт пустота. Человечество умирало некрасиво, грязно, истерично. Она надеялась, что люди встретят конец достойно – с тихой грустью, с любовью к близким, с благодарностью за прожитую жизнь. Но реальность оказалась иной. Страх превращал людей в зверей или в фанатиков. Третьего не дано.

Однажды вечером, когда Лео уже спал, Кенджи обратился к Еве.

– Знаешь, что самое страшное? Не смерть. Смерть – это просто конец. Страшно то, что мы никогда не узнаем, зачем всё это было. Зачем мы жили, любили, растили детей, строили города, писали музыку, если всё это просто кирпичик в чужой стене?

Ева подбросила дров в печь. Огонь вспыхнул ярче, осветив усталое лицо Кенджи.

– Может, в этом и есть смысл. Быть кирпичиком. Частью чего-то большего.

– Ты правда так думаешь?

– Не знаю. – Она посмотрела на дверь, за которой спал Лео. – Но я знаю, что люблю сына. И пока я его люблю, всё это имеет смысл. Даже если никто никогда не узнает.

Кенджи долго молчал, потом кивнул.

– Наверное, это и есть та самая вера, которую они собирают. Не в Бога. В любовь.

Они сидели у печи до глубокой ночи. Говорили о детстве, о первой любви, о любимых книгах, о звёздах, которые они изучали и которые теперь умирали одна за другой. Кенджи рассказал о своей бывшей жене – они развелись пять лет назад, детей не было, и теперь он радовался этому. «Меньше боли», – сказал он глухо.

***

Прошло две недели с тех пор, как они поселились в обсерватории. Время текло странно, то растягивалось, как резина, то сжималось в тугой комок. Ева перестала считать дни, хотя где-то в глубине сознания тикал невидимый счётчик – сто шестьдесят четыре, сто шестьдесят три, сто шестьдесят два. Она заставляла себя не думать об этом, сосредотачиваясь на простых вещах: дрова, еда, уроки для Лео, наблюдения за небом.

Солнце менялось медленно, почти незаметно для глаза, но приборы фиксировали перемены. Ева каждый день направляла телескоп на звезду, надевал плотный фильтр и записывала данные в старую дедову тетрадь в кожаном переплёте. Кенджи помогал с расчётами, хотя оба понимали, что эти записи никто никогда не прочтёт. Просто привычка. Просто способ занять руки и мозг, чтобы не сойти с ума от бездействия.

– Светимость выросла на три десятых процента, – сказала Ева, отрываясь от спектрометра. – По сравнению со вчерашним днём. Это много, Кенджи. Очень много.

Кенджи сидел за столом, обложившись распечатками старых данных, и что-то считал на планшете. Он поднял голову, потёр глаза.

– Если экстраполировать, то через месяц рост станет заметен невооружённым глазом. Через два – снег в горах растает полностью. Через три...

– Не надо, – перебила Ева.

Кенджи кивнул и замолчал. Он понимал: цифры не утешают. Цифры только подтверждают то, что они и так знают.

Лео вошёл в комнату с альбомом в руках. Последние дни он рисовал только Солнце – огромное, красное, с протуберанцами, похожими на крылья.

– Мам, смотри, – он протянул ей новый рисунок. – Это Солнце сегодня. Оно стало какое-то... лохматое.

Ева взяла альбом. На рисунке солнечный диск был окружён неровной, дрожащей каймой – Лео изобразил корону, которая действительно стала шире и ярче за последние дни.

– Очень красиво, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты настоящий художник.

– А когда Солнце взорвётся? – спросил Лео, глядя ей прямо в глаза.

– Малыш. У нас ещё много времени.

– Сколько?

Она хотела соврать, назвать большой срок – год, два, десять лет. Но не смогла. Лео смотрел на неё серьёзно, по-взрослому, и ложь застряла в горле.

– Несколько месяцев. Может, чуть больше.

Лео кивнул, словно услышал то, что и так знал. Потом подошёл и обнял её.

– Я не боюсь, мам. Честно. Ты же рядом.

Ева прижала его к себе, чувствуя, как колотится его сердце – маленькое, быстрое, живое. Она закрыла глаза и постаралась запомнить этот момент. Запах его волос, тепло его тела, биение сердца. Если когда-нибудь, где-нибудь, в каком-нибудь ином мире ей дадут сохранить только одно воспоминание, она выберет это.

Вечером они сидели на крыше обсерватории, завернувшись в одеяла. Солнце садилось за горы, огромное, красное, с раздутой короной. Даже без телескопа было видно, что с ним что-то не так, края диска дрожали, словно звезда пыталась вырваться из невидимых оков.

Кенджи достал старую губную гармошку – неизвестно, где он её нашёл, может, в дедовых вещах, – и начал играть что-то простое, печальное. Мелодия плыла над горами, смешиваясь с шумом ветра и далёким гулом тающего ледника.

На севере, над вершинами, разливалось зеленоватое свечение. Полярное сияние. Здесь, в Швейцарских Альпах, на широте, где его никогда не видели. Оно колыхалось, как занавес на ветру, переливалось изумрудными и алыми всполохами.

– Солнечный ветер, – прошептала Ева. – Корона выбрасывает частицы. Магнитное поле Земли ещё держит, но...

Она замолчала. Лео смотрел на небо широко раскрытыми глазами.

– Красиво, – сказал он. – Как будто небо горит.

Ева прижала его к себе. Да, небо горело. И это был только первый признак того, что конец ближе, чем они думали.

Утром они проверили приборы. Магнитометр зашкаливал. Радио молчало – все частоты были забиты помехами. Кенджи долго крутил ручку настройки, но ловил только шипение и обрывки далёких голосов, то ли молитв, то ли проклятий.

– Связи больше нет, – сказал он, выключая приёмник.

Ева кивнула. Она ожидала этого. Рано или поздно инфраструктура рухнет, и они останутся одни. Так даже лучше. Меньше новостей – меньше страха.

Лео рисовал полярное сияние. Он смешал краски, добиваясь нужного оттенка зелёного, и старательно выводил изогнутые полосы. Ева смотрела на него и думала о том, что её сын, возможно, последний художник в истории человечества. Последний, кто пытается запечатлеть красоту умирающего мира.

– Мам, а почему оно зелёное? – спросил Лео, не отрываясь от рисунка.

– Потому что солнечный ветер сталкивается с кислородом в атмосфере. Кислород светится зелёным. Азот – красным или синим.

– А если бы атмосфера была из другого газа, сияние было бы другого цвета?

– Да. На других планетах оно другое. На Юпитере, например, ультрафиолетовое, мы его не видим.

Лео задумался.

– Жалко, что мы не увидим другие планеты.

Ева не нашлась, что ответить. Она сама жалела об этом. Всю жизнь она мечтала увидеть кольца Сатурна вблизи, Большое красное пятно Юпитера, ледяные гейзеры Энцелада. Теперь эти мечты не сбудутся. Но у неё есть сын, и он рисует полярное сияние, и это важнее всех колец Сатурна вместе взятых.

Дни шли. Снег на вершинах таял стремительно, обнажая серые скалы, которые, казалось, сами удивлялись внезапной наготе. Ручей за обсерваторией, всегда замерзавший в это время года, превратился в бурный поток, несущий ледяную воду в долину.

Вечерами они собирались на крыше обсерватории и смотрели на небо. Полярное сияние зажигалось на севере, но теперь к зелёному добавился красный – атмосфера насыщалась азотом, выбитым из верхних слоёв солнечным ветром. Красиво и страшно. Как всё в этом мире.

Ева смотрела на небо и впервые за долгое время мысленно обратилась не к звёздам, не к науке, не к разуму. Она обратилась туда, куда, по словам жнецов, уходили все молитвы.

«Если Ты есть, – сказала она беззвучно, – если Ты строишься из наших страхов и надежд, то запомни одно. Запомни, как мать любит сына. Запомни, как пахнут его волосы. Запомни, как он рисует динозавров и спрашивает про звёзды. Если Ты будешь состоять из этого – тогда, может быть, Ты получишься не злым. Может быть, Ты получишься... добрым».

***

Дни сжимались. Солнце теперь росло не по дням, а по часам. Оно уже занимало четверть неба. Жара стала невыносимой даже в горах, температура поднималась до тридцати градусов, и снег на далёких вершинах исчез окончательно. Ледники растаяли, рождая новые реки, которые несли в долины камни и грязь.

Кенджи перестал выходить на улицу днём – жара вызывала у него головные боли и тошноту. Он лежал в самой прохладной комнате, с мокрым полотенцем на лбу, и что-то считал в уме. Ева поила его водой, разведённой с солью, – помогало ненадолго.

Лео, удивительно, переносил жару лучше всех. Он бегал босиком по нагретым камням, ловил ящериц, которые выползли греться, и отпускал их. Рисовал Солнце и теперь оно занимало весь лист, огромное, красное, с протуберанцами, похожими на руки, тянущиеся к Земле.

– Мам, а когда оно взорвётся, мы увидим?

– Да, малыш. Мы будем на крыше. Вместе.

– А больно не будет?

– Нет. Всё произойдёт очень быстро. Мы даже не успеем испугаться.

Она говорила это каждый день, и каждый день верила себе чуть меньше. Она не знала, будет ли больно. Она не знала, как именно умрёт звезда и вместе с ней Земля. Но она знала, что скажет сыну именно эти слова, потому что они давали ему покой. А покой был единственным, что она могла ему дать.

***

Сто семьдесят восьмой день начался без рассвета. Солнце и не думало садиться, оно висело над горами третий день подряд, огромное, багровое, пульсирующее, как сердце, которое вот-вот разорвётся. Тени исчезли совсем, мир стал плоским, двухмерным, словно сошёл с рисунка Лео. Камни обсерватории нагрелись так, что к ним невозможно было прикоснуться, воздух дрожал и плавился, и каждый вдох обжигал лёгкие.

Ева проснулась первой. Она спала всего пару часов, да и то урывками – жара не давала провалиться в глубокий сон. Лео лежал рядом, раскинувшись, дышал часто и поверхностно. Кенджи сидел у стены, завернувшись в мокрую простыню, и смотрел в одну точку. Он не спал вообще – говорил, что боится пропустить конец.

– Сегодня, – сказала Ева. Это был не вопрос.

– Сегодня, – подтвердил Кенджи. Голос его звучал спокойно, почти умиротворённо. – Солнце... оно на пределе. Ядро больше не держит.

Ева подошла к окну. За стеклом расстилался багровый ад. Скалы, лишённые теней, казались ненастоящими, нарисованными. Ручей давно пересох, только тёмная полоса камней напоминала о том, что здесь когда-то текла вода. Небо было белым у горизонта, с провалами в фиолетовое и чёрное в зените, где сквозь истончившуюся атмосферу проглядывали звёзды. Днём. В полдень. Звёзды среди бела дня.

Лео проснулся, потёр глаза и сел на матрасе.

– Мам, сегодня?

– Да, малыш. Сегодня.

Он кивнул и начал одеваться. Спокойно, без суеты, словно собирался в школу. Ева смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Двенадцать лет. Ему всего двенадцать. Он должен был прожить долгую жизнь, влюбиться, завести детей, состариться, глядя на закаты. Вместо этого он умрёт сегодня, на крыше старой обсерватории, глядя, как взрывается Солнце.

– Я не боюсь, мам, – сказал Лео, словно прочитав её мысли. – Честно. Ты же рядом.

Она обняла его и долго не отпускала. Кенджи отвернулся к стене – дал им побыть вдвоём.

Утро, если можно назвать утром время, когда Солнце висит на одном месте и не двигается, прошло в молчании. Ева приготовила последний завтрак, разогрела консервы, заварила чай. Ели медленно, растягивая каждую ложку, каждый глоток. Говорили о пустяках, о вкусе чая, о том, как красиво блестели звёзды прошлой ночью, о динозаврах, которых рисовал Лео. О главном молчали. Главное и так было понятно.

К полудню Солнце начало меняться быстрее. Пульсация усилилась, по диску побежали волны – быстрые, судорожные, как агония. Протуберанцы взлетали один за другим, огромные арки плазмы, и опадали, оставляя в небе светящиеся полосы. Корона раздулась на полнеба, клокочущая, рваная, и сквозь неё стали видны звёзды даже у горизонта.

Ева вышла на крыльцо и посмотрела на небо. И без приборов было ясно, что конец близок. Звезда агонизировала, и вместе с ней агонизировала Земля.

– Пора, – сказала она, вернувшись в дом. – Давайте поднимемся на крышу.

Они вышли втроём, поддерживая друг друга, на крышу обсерватории, под багровое небо.

Они сели на старые деревянные ящики, которые заранее расположили под навесом. Ева держала Лео за руку, Кенджи сидел рядом.

Солнце пульсировало, дышало, и с каждым «вдохом» становилось ярче. Багровый цвет сменялся оранжевым, оранжевый – жёлтым, жёлтый – ослепительно белым. Ева надела плотные фильтры на глаза – себе, Лео, Кенджи. Даже сквозь них свет резал, заставлял щуриться.

– Мам, а что мы увидим? – спросил Лео.

– Сначала свет станет очень ярким. Потом – вспышка. А потом... потом ничего.

– И мы ничего не почувствуем?

– Ничего. Всё будет очень быстро.

Она снова соврала. Она не знала, почувствуют ли они что-нибудь. Но эта ложь была нужна не ему – ей. Она хотела верить, что её сын не испытает боли. Что последним, что он почувствует, будет её рука в его руке.

Кенджи поднял голову и посмотрел на Солнце.

– Красиво, – сказал он. – Страшно, но красиво. Как и вся жизнь.

Лео прижался к Еве.

– Мам, а ты боишься?

– Немного. Но больше – грущу. Грущу, что не увижу, каким ты станешь взрослым. Не увижу твоих детей. Не увижу, как ты смотришь на звёзды и рассказываешь им то, что я рассказывала тебе.

– Я бы рассказывал им про динозавров, – улыбнулся Лео.

– Обязательно. И про звёзды. И про то, как мы сидели на крыше и ждали конца.

Они замолчали. Солнце наливалось белым светом, пульсация ускорялась. Ева чувствовала, как дрожит воздух, как нагреваются камни под ногами, как где-то глубоко в земле гудят тектонические плиты – планета тоже умирала, не в силах выдержать жар раздувающейся звезды.

Кенджи достал губную гармошку. Поднёс к губам и заиграл простую, печальную мелодию, что и много дней назад. Она плыла над горами, над мёртвой землёй, над пустыми городами, над миллионами людей, которые сейчас тоже смотрели в небо. Ева закрыла глаза и слушала. Ей казалось, что в этой мелодии – всё. Вся её жизнь, вся любовь, вся боль, вся надежда. Всё, что было важно. Всё, что останется.

Мелодия стихла. Кенджи отложил гармошку и взял Еву за руку.

– Спасибо, – сказал он. – За всё.

Солнце вспыхнуло.

Не ослепительно, как она ожидала. Сначала свет стал просто ярче, словно кто-то медленно поворачивал ручку диммера. Затем он сделался невыносимо белым, как первый снег, как молоко, как чистый лист бумаги. В этом свете исчезли все тени, все цвета, все контуры. Мир стал светом, и ничего больше.

Ева почувствовала, как рука Лео сжимает её пальцы. Она сжала в ответ. «Я здесь, – хотела сказать она. – Я с тобой». Но голос исчез, растворился в белизне. И единственное, что она успела подумать: «Пусть ему не будет больно».

И свет стал всем.

***

Где-то вне пространства и времени, в месте, которое не является местом, очередной импульс вплетается в структуру. Тот, кого строят, ещё не завершён. Но каждый кирпичик приближает миг, когда Он сможет ответить.

Первый, Второй и Третья стояли у карты интересующего их сектора. Карта была пуста, только мерцала одинокая точка там, где когда-то была Солнечная система.

– Урожай собран, – произнёс Первый. – Качество – высокое. Эмоциональный спектр – богатый. Особо отмечены, страх перед неизбежным и любовь к потомству.

Третья медленно обошла карту, и в воздухе перед ней развернулась тонкая спектрограмма того, что они называли «тканью веры». Она долго вглядывалась в переплетение линий, и янтарные зрачки её сужались и расширялись, следуя за каким-то внутренним ритмом.

– Также зафиксирована аномалия, – произнесла она наконец. – Я назвала её – аномалия Хольц.

– По имени женщины с Байконура? – уточнил Второй.

– Да. Она была в группе осознанного контакта. Я касалась её сознания напрямую, когда объясняла суть Жатвы. В тот момент я почувствовала нечто... незнакомое. Тогда я не придала этому значения – слишком слаб был сигнал на фоне общего мысленного шума. Но теперь, в момент сбора, её паттерн проявился полностью.

Она увеличила фрагмент спектрограммы. Линии на ней были не такими, как у остальных, не рваными от страха, не лихорадочными от экстатической веры, не тусклыми от отрицания. Они были ровными, тёплыми, и цвет их напоминал свет звезды класса G2V в спокойный полдень.

– Паттерн зафиксирован, – продолжила Третья. – Любовь, не нуждающаяся в объекте поклонения. Чистая, беспримесная. Она не верила в Бога, которого мы строим. Она не молилась. Она просто любила сына. И этой любви оказалось достаточно, чтобы породить импульс, сравнимый по силе с верой миллионов.

Первый всмотрелся в спектрограмму.

– Мы собираем урожаи миллиарды лет. Тысячи цивилизаций, триллионы душ. И никогда мы не встречали такого. Вера, обращённая к высшему, – да. Вера, вывернутая в отрицание, – да. Экстатический психоз толпы, тихая молитва одиночки, предсмертный крик атеиста – всё это мы видели и собирали. Но чистая любовь, не требующая ответа, не ищущая награды, не боящаяся кары... Такого не было.

– Почему? – спросил Второй. – Почему за все циклы ни одна цивилизация не дала такого паттерна?

Третья задумалась. Её длинные пальцы медленно перебирали линии спектрограммы, словно она играла на невидимом инструменте.

– Возможно, потому что мы никогда не вступали в контакт до Жатвы. Мы наблюдали, собирали данные, ждали созревания, но не говорили с ними. А с людьми заговорили. И одна из них, Ева Хольц, услышала нас, поняла, что конец неизбежен и не сломалась. Не ушла в безумную веру, не провалилась в панический страх. Она просто продолжила любить. Осознанно. С полным пониманием, что её любовь не спасёт сына. И именно это сделало её любовь... чистой.

– Это изменит конструкцию? – спросил Второй.

– Не знаю. Возможно. Кирпичик с таким паттерном может сместить всю структуру. Сделать Его... другим.

– Каким? – спросил Первый.

Третья посмотрела на пустую карту, где мерцала одинокая точка – всё, что осталось от человечества.

– Теплее, – сказала она. – Ближе к тому, что люди называют... добротой.

Они долго стояли молча. Затем Первый развернул новую карту – сектор Тау Кита, четвёртая планета.

– Продолжаем работу, – произнёс он. – Следующий кандидат: Тау Кита, планета 4e. Статус: раннее земледелие. Ожидаемое время созревания: шесть тысяч лет.

Они вернулись к работе. Им предстояло собрать ещё много урожаев, прежде чем Он проснётся. Но сегодня, впервые за миллиарды лет, в фундаменте Бога появился кирпичик, который отличался от всех предыдущих. И никто из Жнецов не знал, что из этого выйдет.

А где-то ещё дальше, за гранью пространства и времени, там, куда не дотягиваются даже Жнецы, три фигурки на крыше старой обсерватории всё ещё сидят и смотрят на звёзды. Мальчик рисует динозавров. Женщина гладит его по голове. Мужчина играет на губной гармошке простую, печальную мелодию.