Железная рубашка из синяков Книга 1.

Москва. Девяностые. Не город, а гигантская градация серости. Спальные районы - её эпицентр, царство бетонных коробок в пять этажей, разбитых асфальтовых дворов, ржавых качелей и вечно пасмурного, низкого неба. Красота? Она существовала где-то там, в двадцати минутах на электричке - в фешенебельных районах с высокими стеклянными многоэтажками, сверкающими витринами бутиков и иномарками. Там жизнь била ключом, звенела бокалами и ревела моторами. Здесь же она просто сочилась, как вода из проржавевшей трубы.

Между этими двумя мирами, как заноза…, болтался Иван Блицин. 19 лет. Самый обычный парень на первый взгляд.

Родителей он не помнил. Они ушли из жизни, рано, когда он их не помнил, оставив после себя лишь потёртую фотографию и чувство глубокой, фундаментальной пустоты. Воспитывал его дед.

Дед, Аркадий Степаныч, был глыбой. Не метафорической, а почти что минералогической. Бывший военный, кадровый офицер, списанный на гражданку после того, как осколок старой, забытой мины решил проверить на прочность не только его бронежилет, но и рёбра, лёгкое и что-то ещё очень важное в районе живота. Врачи разводили руками, но дед не сломился. Он не стал инвалидом, ждущим у моря погоды и повышения пенсии. Он стал… предпринимателем. Открыл своё агентство. Название выбрал без затей, но с железобетонным намёком - «СИЛЫ ЖИЛЫ». Звучало солидно, по-хозяйски. Потому что там их, в основном, и рвали. В прямом смысле. На тренировках. Там воспитывались будущие охранники, вышибалы и прочие специалисты по силовому убеждению.

- Жизнь, Ваня, - говаривал дед, - это не санаторий «Барвиха». Это джунгли. Грязные, вонючие, где каждый второй мечтает сожрать тебя, даже не поперхнувшись. А в джунгли без силы не ходят. Запомни: сила - не в этих буграх. Он шлёпал ладонью по своему бицепсу.

- Сила - в духе.

- Я думал, в правде? - почесывая затылок, говорил Иван.

- Тьфу на тебя, насмотрелся киношек ваших, тут вам не там, - ворчал дед.

Воспитание было спартанским, если спартанцы регулярно получали подзатыльники и учились бить грушу. Без сюсюканья. Философия, замешанная на боли и железной логике выживания в условиях тотального дефицита всего, кроме проблем. - Не плачь. В драке слезами только захлёбываются.

Улицы добавили свои, ещё более мрачные краски. Грязные приёмы стали азбукой: горсть песка в кармане всегда на случай, если нужно ослепить, отвлекая противника; удар кастетом не из-под тишка, а как закономерный, логичный промежуточный этап между блоком и ударом.

Дрались часто. Двор на двор, компания на компанию, реже один на один… Сходились стенка на стенку в промозглых осенних сумерках, и в ход шло всё, что плохо лежало в сарае или гараже: молотки, отрезки ржавой цепи, арматура. Иногда появлялись и топоры - больше для антуража и запугивания. Милиция? Она приезжала редко, в основном к нам во дворах не совались, что со шпаны взять. Денег не состричь. Улица жила по своим законам.

Из этой круговерти тумаков, драк и грязных приёмов Иван вышел жёстким. Но, как ни странно, честным. По своим, дворовым понятиям. Сильного не боялся, слабого не обижал. Считал это признаком убожества и отсутствия фантазии. Обижать слабых — это мерзко.

Однажды, лет в четырнадцать, под давлением школьной учительницы физкультуры (она твердила, что ему «нужно направить энергию в мирное русло, а то вырастет бандитом») он попробовал записаться в модный клуб каратэ. Дед фыркнул, но отпустил:

- Японцы… У них своя школа. Чайная церемония, сакура. У нас - своя. Но сходи, погляди. Только смотри в оба. И если будут деньги клянчить, сам себе мамочка.

После третьего занятия Ивана вежливо, но настойчиво попросили больше не возвращаться. Он разбил нос какому-то пареньку в белом кимоно с зеленым поясом. Тот, видимо, решил, что раз Иван новичок, «белый пояс», можно поиздеваться, показать свою значимость, отрабатывая технику на живом, неопытном манекене.

- У нас здесь дух самурая, Будды и дисциплины, а не гопоты с подворотни! - кричал тренер. Японец только на вывеске, а на деле - дядька Слава из Мытищ.

Иван, вытирая окровавленные костяшки о штаны (кимоно ему не выдали, сказали - заработай или купи), лишь пожал плечами:

- Он первый начал. Кричал кия и щипался. А про дух самурая… не слышал, если честно. Я ему всего лишь нос поправил. По-гуманному. Бесплатно даже.

Была потом секция бокса. Денег на регулярные занятия не было, ходил урывками, когда удавалось подработать - разгрузить вагон или постоять в дозоре. Выгнали и оттуда. Официально - за «систематическое неспортивное поведение». А неофициально - за удар ногой. Его спарринг-партнер, крепкий парень, имел привычку после гонга сразу лезть в дикую, неконтролируемую атаку, забывая о защите. После третьего такого захода, когда у Ивана уже звенело в ушах, он просто пропустил очередной размашистый удар, шагнул вперёд и ударил ногой в колено, в противоход. Парень с хрустом и истошным девчачьим визгом рухнул, хватая колено и матерившись на весь зал. Ну не вышло с него Тайсона.

— Это же бокс, Блицин, ё-моё! - орал тренер, бывший мастер спорта с пивным брюхом, в котором, казалось, утонул его былой чемпионский пояс. - Ногами не бьют! Не по правилам!

- А если в жизни нападут? - спокойно, уже привычно спросил Иван, отплёвываясь в угол. - Я скажу: стой, мужик, дай мне правила прочитать, посмотреть, куда тебе можно бить? Или сам подскажешь? Мол, бей только в голову и корпус, а ноги и пах - святое?

Кикбоксинг тогда ещё был в диковинку, экзотикой, как ананас в советском универсаме. Иван махнул на всё рукой. Система Деда и улицы стали его единственными университетами. Дипломом была способность пройти через тёмный двор, не став донором для местных любителей лёгкой наживы.

И вот однажды, возвращаясь с подработки, Иван шёл через свой двор. Было уже темно, ветер гонял по асфальту обёртки, а также чьи-то несбывшиеся надежды. Из знакомого закутка возле трансформаторной будки донёсся сдавленный смех, приглушённые всхлипы и отборный, грязный мат, который мог бы обогатить словарь даже матёрого зэка.

На виду трое. Знакомые лица, хотя имён Иван не знал и знать не хотел. Пьяные, развязные, с туманными от хмеля и глупости глазами. Окружили девочку. Худенькая, тщедушная, в больших круглых очках. Она прижимала к груди потрёпанный рюкзак, набитый, судя по очертаниям, книгами. Классика жанра. Развод на «пойдём, поболтаем», а по факту - подготовка к изнасилованию.

- Пойдём, культурно пообщаемся, - сипел самый крупный, с татуировкой волка на шее, которая при каждом движении его шеи словно оживала и глупо ухмылялась.

Иван никогда слабых не обижал. Рука сама потянулась к карману, где лежал кастет.

- Мужики, - хотя какие они мужики, шпана, - отцепитесь от девочки. Идите свою водку допивайте в подъезде, как культурные люди.

Трое обернулись, щурясь.

- Ты кого мужиком назвал, а? - сказал с татушкой волка.

- О, Блицин! - засмеялся третий, и его смех был склизким, неприятным. - Ты чего, защитник сирот и девиц, али? Рыцарь наш нашёлся в рваной телогрейке? Иди своей дорогой. Не лезь не в своё дело.

- Мы тут… культурный диалог ведём, - сказал второй.

Иван вздохнул. Он реально устал. Подработка измотала, а в кармане лежали жалкие бумажки, которые не хотелось просто потерять. Жизнь - копейка.

- Последний раз говорю по-хорошему. Отвалите. А то будет как в прошлый раз с вашим Шнырём.

Шнырь - их приятель, которому Иван как-то «случайно вывихнул» руку в ситуации, когда тот пытался «одолжить» у него деньги на хлеб.

Волк перестал улыбаться. Его глаза стали плоскими, как у рептилии. Он махнул гривой как знак, чтоб разобрались, и оглянулся в темноту.

Драка была короткой, но методичной, как инструкция по выживанию от деда Аркадия. Первый, тощий, с сигаретой за ухом, рванулся. Иван встретил ногой в пах. Надежно. Кастет выпорхнул из кармана. Второй, покрупнее, махнул кулаком. Иван нырнул под удар и впечатал кастет в солнечное сплетение. Послышался звук блевоты. Ваня кинулся к главарю.

Волк был серьёзнее. Он не бросился сломя голову. Он выждал, оценивая, как кот перед прыжком. Они кружили, не решаясь идти ва-банк. Девчонка осела на землю и прижала портфель и смотрела в темноту. В итоге вцепились друг другу в руки, не давая преимущества.

Свет, падавший от фонаря, освещал лишь лицевую часть строения, чем и пользовалась компашка, а дальняя часть была темной.

Вдруг из тени мелькнул четвёртый силуэт, и острая боль обожгла бок.

- Ну что, рыцарь? Довыеживался, - послышалось сзади.

А Волк посмотрел за спину и сказал:

- Бля.

Волк оттолкнул меня, оставляя нож в теле.

- Валим, валим, - и зарычал на четвёртого, - ты чё, сука, это же макруха? Это серьёзно.

Девочка издала тонкий, леденящий душу вопль, похожий на пилку по стеклу. Волк оглядел своих: один блевал, второй скулил, держась за пах.

- Да сдохнешь ты тут, гнида…, и никто не найдёт. Ребята, валим. Быстро, пока мусора не припёрлись, привлеки внимание.

Они моментально исчезли, волоча друг друга.

Девочка подбежала, её лицо за стёклами очков было искажено ужасом, а сами очки запотели.

- Кровь… О боже… Я скорую… милицию…

- Не надо, - прохрипел Иван. Голос его был удивительно спокоен, как будто он комментировал погоду. - Беги домой. Быстро. И больше… одной… по таким местам… не шляйся, дура… С умными книжками… Сразу видно…

Он чувствовал, как сила уходит из ног вместе с кровью, вытекающей сквозь пальцы. Печень. Попал чётко в печень. Вместе с пониманием пришла адская боль.

Девочка что-то ещё кричала, но звуки доносились как из-за толстого стекла, глухие и бессмысленные. Она развернулась и побежала, спотыкаясь о разбитый асфальт. Белые кроссовки мелькнули в последний раз, как крылья испуганной птицы, и исчезли.

И вот тогда на него накатило. Сначала слабость. Ледяная, всепоглощающая, вымывающая всё изнутри - и страх, и злость, и саму мысль. Он прислонился к холодной, шершавой стене трансформаторной будки, почувствовав, как леденящий холод бетона проникает сквозь куртку и смешивается с внутренним холодом. Медленно, как в замедленной съёмке, сполз по стене на землю. Сидеть было легче, чем стоять, хотя асфальт был мокрым и противным. В ушах шумело. Серые стены пятиэтажек поплыли, расплылись, превратились в одно большое мутное пятно, как акварель, на которую пролили воду. Фонарь над головой растекался жёлтым масляным кругом, словно яичный желток на сковородке.

Мысли приходили обрывками, нелепые, отвлечённые.

«Дед… прости… - подумал он, глядя, как красное пятно становится всё больше и темнее, будто тень. - Жилы… не выдержали… подвёл… Вроде качал…»

«И за что?.. За какую-то… очкастую дуру… которая даже «спасибо» нормально не сказала…»

«Какая же… всё-таки… говённая… смерть… В подворотне… в луже… и даже никого рядом…»

Темнота наступала не с краёв зрения, как в кино. Она возникала изнутри с района живота, заполняя его, как чёрная, густая, тёплая вода, заливая всё: и звон в ушах, и холод, и чувство дикой, детской обиды за эту тупую, бессмысленную концовку.

Потом не стало ничего.

***

Я открыл глаза от боли.

Это было первое и главное чувство. Не зрение, не слух - БОЛЬ. Всё тело ныло, гудело, словно по нему проехал не КамАЗ, а целый танковый батальон, да ещё и с пехотой, которая прошлась по нему в тяжёлых сапогах строевым шагом. Каждый мускул, каждая кость, каждый сустав заявлял о себе отдельным, изощрённым сигналом страдания. В груди было особенно тяжко, будто её сжали в гигантских, ржавых тисках и забыли отпустить. В голове стучал чей-то молот, ритмично и безжалостно, отбивая такт: «Жив. Мёртв. Жив. Мёртв».

Первая мысль, просочившаяся сквозь этот адский хор ощущений, была простой и злой, как удар кирпичом: «Гопники… сволочи… Нагнули… Значит, не добили… Отпинали, пока отходил… Дед… наверное, поругается… что зевал…»

Он попытался приподняться на локтях. Мышцы спины и пресса взвыли в унисон, протестуя против такой наглости. Комната… Это была комната? Скорее, хижина. Низкий потолок из тёмных балок, между которыми висели какие-то связки сушёных трав, похожие на веники для бани. Стены - не штукатурка, а что-то вроде утрамбованной глины, смешанной с соломой. Земляной пол, прохладный и твёрдый под тонкой, потрёпанной циновкой. Пахло… странно. Дымом, но не сигаретным, а древесным, печным. И травами. Горькими, терпкими, лекарственными, от которых воротит желудок. И ещё чем-то старым, затхлым - бедностью.

Рядом, на низкой табуретке, сидел старик. Не дед Аркадий. Чужой. Лицо жёсткое, словно вырубленное из старого, морёного дуба, изрытое сетью глубоких морщин, которые складывались в карту неизвестных сражений. Волосы были седыми и щетинистыми, как проволока для чистки казанов. На нём простая, грубая одежда тёмного, землистого цвета, но сидел он с прямой, неестественно прямой спиной, будто лом проглотил.

Увидев, что Иван шевелится, старик не проявил ни радости, ни удивления. Его чёрные, глубоко посаженные глаза, похожие на две угольные ямки в потрескавшейся земле, лишь сузились, оценивая.

- Лежи, дурак! - рявкнул он, и его голос был низким, хриплым. - Дёргаться начнёшь - от тебя и костей не соберут! И без того вся грудь в синяках, три ребра треснули, а селезёнку еле упас! Кто тебя, недоросля бестолкового, так отделал? Опять полез на рожон? Сынки старосты?

Иван хотел ответить. Хотел сказать: «Я не знаю, о чём вы, дед. Меня ножом ткнули, в печень, в Москве, а не на рожон». Но из горла вырвался лишь болезненный хрип, похожий на звук точильного камня. Горло было сухим, как пустыня Каракумы после засухи. И жар. Откуда-то изнутри поднимался жар, волнами, сменяясь леденящим холодом, будто внутри него решили устроить баню с ледяной купелью, но без его согласия. Сознание снова поплыло, понеслось в странном вихре образов, не принадлежавших ему.

Он провёл в горячке, как позже узнал, почти неделю. Время текло странно, обрывочно, как плохо склеенная киноплёнка. Ему мерещились то серые московские дворы, где гопники бегали за ним с ножами, превращаясь в демонов с красными глазами, то дед Аркадий с его железной хваткой и лаконичными советами вроде «Дыши, Ваня, дыши, а то помрёшь», то та самая девочка в очках, которая теперь смеялась над ним, указывая пальцем. А ещё он видел странные, яркие сны-галлюцинации: будто внутри его тела течёт не кровь, а что-то золотистое, тёплое, как жидкий мёд, и старик, сидящий рядом, направляет это течение своими грубыми, мозолистыми руками, ворча что-то непонятное на странном, гортанном языке, похожем на матерную брань, но со странными интонациями. Иногда боль отступала, и тогда он слышал отрывки речи, долетавшие сквозь пелену бреда:

«…ци почти угасла, еле тлеет, как уголёк… дух слаб, как у мокрой курицы…»

«…не Лин Бэй ли ты? Лин никогда не сдаются! А ты? Ты сдался! Тряпка!»

«…пей эту дрянь, если жить хочешь…»

Его поили чем-то невероятно горьким, от чего сводило скулы и хотелось выплюнуть всё, включая собственную душу. Мазали едкими, вонючими мазями, от которых кожа горела, как после встречи с крапивой и солью, но потом боль под ними странным образом притуплялась, уступая место расслаблению. Старик, которого, как позже выяснилось, звали Лин Джань-Фен (это имя просочилось в сознание сквозь бред, как вода сквозь решето), выхаживал его с упорством и злостью старого фронтовика, который ненавидит, когда его подопечные отступают без приказа, а тем более - умирают без его разрешения.

Постепенно, сквозь обрывки чужих воспоминаний, чувств и странных образов, которые явно принадлежали не ему, Ивану Блицину, стала прорисовываться картина. Её словно собирали из осколков разбитого зеркала, в котором отражался чужой парень.

Он был больше не Иван. Теперь он был - Лин Бэй Цин. Четырнадцать лет. Местный изгой, «сирота с дурной кровью и несгибаемым дедом». Родители, простые охотники, погибли, как и его родители в его прошлой жизни, только не в автокатастрофе, а в Запретном Лесу, что на окраине этих земель. Воспитывал дед - тот самый Лин Джань-Фен. И вот здесь начиналось самое интересное. Дед был не просто бывшим военным имперской армии. Он был бывшим культиватором. Воином, что шёл по таинственному пути Восхождения, о котором Иван смутно слышал только в плохо переведённых китайских романах, которые иногда попадались на барахолке. Но его Основание - тот самый фундамент, на котором строится вся мощь этих странных ребят - было жестоко разрушено в каком-то давнем, жестоком бою. Циркуляция Ци, той самой внутренней энергии, о которой все тут, видимо, только и говорили, нарушилась, стала хаотичной и слабой, как водопровод в их же хрущёвке. Его списали. Отправили доживать век в эту глухомань - деревню Каменный Ручей на самой задворках империи. Место тихое, нищее, ничем не примечательное, если не считать вечных склок за скудные ресурсы. Кто сильнее - тот и прав. Очень напоминало родной двор, только вместо бетона - глина, а вместо гопников - сынки старосты.

Но дед не сдался. Его кости, прокачанные годами тренировок, оставались крепче местного гранита, а «жилы» (Иван едва не прыснул в бреду от этой иронии!) - прочнее стальных канатов. И он тренировал. Сначала - местных мальчишек, надеющихся попасть в армию императора, чтобы там их убили более цивилизованно. Потом клановых, а сейчас - только внука. Прежний Лин Бэй Цин… он был не дурак, судя по воспоминаниям. Дед загнал его на 2-ю стадию Закалки Тела - уровень, когда мышцы и кости уже намного крепче, чем у сверстников, и можно хоть как-то выдерживать побои. Готовил к пути Восхождения, к тому, чтобы вырваться из этой дыры. Но у того парня было слабое место: дух. Его сломила не боль от тренировок, а боль от унижений. От насмешек сынков старосты и прочей деревенской шушеры, которые презирали его за бедность, за то, что он живёт со старым калекой-дедом, и за то, что он, несмотря на все тренировки, всё ещё не мог разобраться с ними всеми разом. Очередное, особенно жестокое избиение - его отпинала компания этих самых сынков, пока он шёл с речки, - стало последней каплей. Он не умер сразу от ран. Он умер здесь, на этой лежанке, от горячки, обиды и… он сдался. Он просто перестал бороться. Перестал хотеть. Дух угас, как свечка на сквозняке. А в опустевшую, ещё тёплую, избитую оболочку, как джина в бутылку, втянуло душу Ивана Блицина с разорванной печенью из московского подворотни. Обмен, прямо скажем, неэквивалентный: московская печень на кучу проблем в мире, где даже драться нужно по каким-то своим, загадочным правилам.

Через несколько дней, когда жар окончательно спал, превратившись в тлеющие угольки под лбом, а синяки на его тощем, но уже пронизанном едва ощутимыми потоками чужой силы теле, начали желтеть и сходить, словно некрасивые обои, к Бэю (так он решил называть себя теперь, в этом теле, в этом мире, потому что «Иван» тут явно вызвал бы лишние вопросы) вернулась некоторая подвижность. Мази и отвары старика делали своё дело. Но долго отдыхать и «валяться, как мешок с костями», как выразился дед, ему не дали. Видимо, и основную работу по дому он делал сам.

Однажды утром Лин Джань-Фен вошёл в хижину.

- Вставай, фантун! - огрызнулся он, даже не глядя на внука, словно разговаривал с нерадивой собакой. - Цветы отцвели, а ты всё лежишь. Есть работа. На ногах окрепнешь быстрее.

Бэй с трудом приподнялся. Каждое движение по-прежнему отдавалось глухой, тупой болью в грудной клетке, будто внутри у него был колокол, и кто-то в него медленно, но методично бил.

- Какая работа? - его голос звучал чужим, более юным. - Иду, дед.

«Дед» — это слово сорвалось с языка само собой, по инерции. И оно, к удивлению, не вызвало у старика протеста или удивления. Тот лишь бросил на него тяжёлый, оценивающий взгляд, словно проверял качество только что купленной, но уже подозрительной скотины.

Да и мне уже хотелось посмотреть чуть больше, чем осточертевший потолок. Интересно же, куда я попал и, главное, за что! Потому что я понял сразу, что попал. Пускай и в китайскую хрень.

Ладно, стиснув зубы, покорно, шатаясь, как новорождённый телёнок, поплёлся за стариком в небольшой дворик перед хижиной. Там, под навесом из старых досок, лежала та самая поленница. Колода и весьма потрёпанный топор. Видно, что за инструментом ухаживали, но и не простаивал без дела.

Тело было тощим, жилистым, но не слабым. Видимо, у прежнего хозяина была насыщенная жизнь. Жилы были натруженными. Понятное дело, их раскачивали с детства, а детства, как и у Ивана, у этого парня, судя по всему, тоже не было. Одно сплошное выживание.

- Начнём с малого, раз разум ещё не до конца в башку вернулся, - сказал Лин Джань-Фен, указывая на поленницу пальцем. - Разрубишь всё к закату - поешь горячего. Не какой-то дряни, а нормальной похлёбки. Нет - будешь спать голодным, а завтра начнём в два раза больше. И так до победного. Пока не поймёшь, что работа - она лечит лучше любой травы. А потом, когда окрепнешь, начнём настоящее лечение.

- Ещё лечение? - Бэй с тоской, граничащей с отчаянием, посмотрел на неподъёмные, как ему в его состоянии казалось, чурбаки. - Я думал, мази и отвары — это и есть оно.

Старик подошёл ближе, и его тень накрыла Бэя, как крышка гроба. Его глаза, чёрные и пронзительные, впились в Бэя, словно пытаясь прочитать написанное на внутренней стороне черепа.

- В тебе застоялась Ци, надо ее разогнать по телу. Она укрепит твоё основание и излечит травмы, когда ты, дурья башка, научишься уже малому кругу Ци, - сказал дед.

Что кровь застоялась, это я и сам понял, она больше даже залежалась, а ци это… из сознания всплыли уроки. Медитации, путь культивирования. Ещё бы знать, как её собирать…

Он ещё немного поворчал, а я слушал, и в сознании, ещё затуманенном и разбитом, происходило странное, почти мистическое наложение. Оба деда говорили. «Сила - в жилах». «Боль - твой учитель». «Закаляйся, как сталь, и тогда тебя не согнёт». Дед Аркадий говорил почти то же самое, просто другими, грубыми, русскими словами, без этой мистической «ци» и пафосных сравнений. Но суть… Суть была одинаковой, как два сапога пара. Выживание. Упрочнение. Преодоление.

Бэй медленно подошёл к колоде, взял в руки топор. Рукоять была потёртой. Бэй взглянул на свои руки - тощие, покрытые жёлто-синими пятнами старых синяков, но на них уже виднелись старые, загрубевшие мозоли, а пальцы сжимались в кулак уверенно, без дрожи. Руки бойца. Руки работяги. Руки того, другого Бэя, который уже прошёл часть пути и оставил ему этот инструмент и эту боль в наследство.

Он плюнул в ладони, по старой, дедовской привычке, сжал топорище до хруста в костяшках. Внутри что-то дрогнуло. Не страх. Не отчаяние. Знакомое, старое, почти родное чувство - упрямство. Тупая, бессмысленная, животная злость на всё: на эту долбаную судьбу, которая кидает его из подворотни в какую-то хижину, на гопников с ножом, на боль, на этих сынков старосты, которых он ещё даже не видел, на этот нищий, вонючий мир, на этот топор, на этого старого, свирепого громилу-деда, который смотрит на него, как на бракованное изделие. Злость, которую можно было превратить только в одно - в движение. В удар.

- Ладно, - хрипло, почти беззвучно, сказал он, глядя не на деда, а на древесину, как на своего личного, главного врага на данный момент. - Где русские не пропадали… Там и китаец… значит, выживет…

Топор взмыл вверх, описав короткую, жёсткую дугу, и с тяжёлым, сочным, удовлетворяющим звуком «чвяк!» вонзился в бревно. Щепки полетели в стороны. Боль в груди вспыхнула с новой, свежей силой, но он её проигнорировал, вцепившись мысленно в это ощущение. Замахнулся снова. И снова. Ритмично, методично, превращая ярость и недоумение в механическое действие.

Лин Джань-Фен, наблюдавший за ним с каменным, бесстрастным лицом, поднял бровь. Что-то новое читалось в глазах парня. Не пустая хвальба, как он отомстит всем сильным мира сего, ни бессильную злобу на окружающий мир, а что-то иное. Что-то тяжёлое, упорное, несгибаемое. Он увидел ту самую искру. Ту самую свинцовую, негнущуюся волю, которую не смогли - или не успели - воспитать в прежнем, погибшем Бэе. Уголок его рта дрогнул. Возможно, это была усмешка. Возможно, просто нервный тик. А возможно - начало чего-то нового.

Собственно, так и началась моя новая, вторая жизнь. Не с полётов на мечах, не с изучения таинственных манускриптов в пыльных библиотеках, не с встречи с прекрасной незнакомкой, а с тупой, тяжёлой, адски болезненной работы через боль. В мире китайского фэнтези, где, как я позже с удивлением и разочарованием узнаю, в ближайшее время не предвидится ни фей, ни драконов, ни прочей романтической лабуды вроде демонов, воюющих за Небеса. Пока что его миром был этот глиняный дворик, эта всепроникающая боль и этот старый, свирепый дед, который, как и его прежний, московский, верил в простую, железобетонную истину: чтобы выжить в джунглях, будь они московскими или этими, фэнтезийными, нужно сначала стать сильнее джунглей. Или, по крайней мере, крепче самого крепкого в них дерева. А для этого нужно взять в руки топор и начать рубить. Даже если кажется, что сил нет. Особенно если кажется, что сил нет.