Железный Голос

Глава 1: Чужое Тело, Чужой Ад

Смерть Гая Маркова была глупой, быстрой и грязной. Ссора у помойной ямы из-за краюхи заплесневелого хлеба. Толчок в грудь. Голова, ударившаяся о каменный угол конюшни. Короткая вспышка боли, а потом — лишь нарастающий гул в ушах и холод, пожирающий тело изнутри. Последнее, что увидели его глаза, — серое, вечно плачущее небо над лагерем VII Легиона «Железная Стена».

А потом была пустота. Тишина, растянувшаяся в бесконечность.

И взрыв.

Сознание ворвалось в череп Гая, как прорвавшая плотину вода. Но это было не его сознание. Оно было другим — перегруженным, кричащим от нестыковок, разорванным на части. Оно видело сны о гигантских стеклянных зданиях, упирающихся в чистое голубое небо. Слышало рев невиданных механизмов. В нем жили знания о вещах, названия которых язык Гая не мог выговорить: интернет, электричество, антисептик.

Я — Алексей Петров. Мысль прозвучала ясно, как удар колокола в тишине. Инженер. Москва. Падение с лесов...

И тут же, набегающей волной, хлынули другие воспоминания. Грубые, примитивные, пропахшие дымом и навозом. Воспоминания Гая. Восемнадцать лет в нищей деревушке у Черного Леса. Похороны матери, умершей от «гнилой лихорадки» после укуса москита. Рекрутский набор. Долгая дорога в повозке вместе со скотом. Унижения. Голод. И эта последняя, тупая ссора из-за хлеба...

Два потока памяти столкнулись, смешались, начали войну за владение одним черепом. Алексей закричал. Вернее, крикнул рот Гая. Звук вышел хриплым, слабым, искалеченным болью в голове.

Он лежал не на земле у помойки, а на жестких досках в помещении, пропитанном запахом, от которого его новое/старое сознание содрогнулось. Запах. Это была не просто вонь. Это был аромат этого мира, въевшийся в дерево, солому, кожу. Запах немытых тел, пропитанных страхом и кислым потом. Запах дегтя и ржавого железа. Сладковато-гнилостный дух старой раны и плесени. И над всем — вездесущая, тяжелая нота дыма от сырых дров и чадящих факелов.

Алексей — Гай — застонал и открыл глаза. Вернее, открыл глаза Гая. Зрение было слегка затуманенным, в левом виске пульсировала адская боль. Он видел низкий, прогнувшийся потолок из почерневших балок. Факелы в железных скобах отбрасывали пляшущие, зловещие тени на стены, сложенные из грубого камня и глины. Казарма. Слово пришло из обоих наборов памяти, но у Алексея оно ассоциировалось с чем-то более чистым, упорядоченным. Здесь же это была землянка, слегка приподнятая над вечной грязью.

Он был не один. Вокруг, на таких же голых нарах, лежали, сидели, копошились фигуры. Изможденные, грязные, с пустыми или полными животного страха глазами. Молодые, старые. Некоторые пытались чинить обмотки, другие просто смотрели в никуда. Это были не солдаты в его понимании. Это были крестьяне, загнанные в форму. Тиро. Новобранцы. Пушечное мясо.

Его собственное тело... тело Гая... он почувствовал его. Худое, жилистое, с прощупывающимися ребрами. Ладони, покрытые свежими мозолями и старыми шрамами от серпа и мотыги. В волосах — слипшаяся от грязи и крови прядь. Он был в грубой, колючей тунике из неотбеленного полотна и таком же плаще. На ногах — портянки и простые башмаки из недубленой кожи.

Это не мое, — панически подумал Алексей. Мне 28. У меня есть квартира, ноутбук, кофе по утрам...

Но воспоминания Гая настойчиво вползали в его сознание, как вода в трюм тонущего корабля. Голод. Вечный, точищий голод. Страх перед Лесом, где шепчутся и воют не псы, а нечто. Унизительная пощечина декуриона в первый день. Имя: Гай Марков. Возраст: восемнадцать. Род: из ниоткуда. Статус: некто.

Внезапно снаружи, сквозь монотонный, тоскливый стук дождя по крыше (он услышал его теперь обоими ушами, и память Гая подсказала: «Так всегда»), прорезался рог. Звук был пронзительным, тревожным, как крик раненой птицы из железа.

В дверном проеме, заливаемом серыми струями, возникла тень. Высокая, широкая в плечах. Кожаный панцирь, потертый и поцарапанный. На шлеме — короткий, промокший красный султан. В руке — гибкая, с виду тяжелая палка. Декурион. Лицо его было грубым, с обветренной кожей и маленькими, блестящими, как у кабана, глазками. Его взгляд, скользнув по казарме, намертво зацепился за Алексея-Гая.

— Ты! Гай! — голос был хриплым, привыкшим перекрывать грохот и вой. — Встать! Или я припомню тебе твою вчерашнюю драку!

Голос Гая внутри подсказывал: подчиниться. Немедленно. Иначе будет больно. Очень больно. Тело Гая, повинуясь древнему инстинкту, уже пыталось приподняться, но заныла голова, закружилось в глазах.

— Я... голова... — прохрипел Алексей чужими голосовыми связками. Речь была на том же гортанном наречии, но теперь он понимал его. Полностью. Как будто это всегда было его родной языком.

— Голова? — декурион фыркнул и шагнул внутрь. Грязь хлюпнула под его тяжелыми, подбитыми гвоздями калигами. — Сейчас я проверю, насколько она крепкая.

Палка свистнула. Алексей, движимый рефлексами Алексея (никогда не битого палкой) и Гая (битого часто), инстинктивно рванулся в сторону. Удар пришелся по плечу, не в полную силу, но боль была яркой, жгучей.

— Рерзкий! — взревел декурион, и в его глазах вспыхнуло удовольствие. — Значит, можешь!

Второй удар был бы точнее, но раздался новый звук — низкий, властный голос с порога.

— Хватит, Децим. Его завтра на стену поставят. Пусть хотя бы стоять сможет.

На пороге стоял центурион. Тот, чье лицо Гаю внушало даже больше страха, чем Лес. Лицо, изрезанное шрамами так, что казалось собранным из кусков. Глаза цвета мокрого камня. Он не кричал. Он просто стоял, и его присутствие вымораживало воздух.

Декурион, мгновенно съежившись, отскочил. Алексей, хватаясь за стену, поднялся. Его тело Гая дрожало мелкой дрожью.

— На плац, — бросил центурион, уже поворачиваясь. — Все. Сегодня вы увидите, что будете вас убивать. Если, конечно, доживете до завтра.

Палками и криками нас выгнали на плац. Плац это грязевое месиво под вечным дождем. Нас жалкую сотню тиро, построили в неровные шеренги. Алексей стоял, чувствуя, как вода затекает за шиворот, как ноет плечо, как болит голова. Он смотрел на небо — бесконечную, однообразную пелену свинцовых туч. Ни просвета. Ни намека на солнце. Вечная тьма. Воспоминания Гая подтверждали: таким небо было всегда. Под таким небом родились его бабка и дед, под таким умрет он.

— Вы — расходный материал, — начал центурион, не повышая голоса стоя на грубо сколоченой дерявяной требуне перед нами. И его слова, падая в грязь под стук дождя, звучали страшнее любого крика. — Ваша задача — занять место павшего. Держать щит. Не бежать. Умереть там, где стоите. Ваши имена никого не интересуют. Интересует только дыра в строю, которую надо заткнуть.

Он говорил не о войне с людьми. Он говорил о войне с миром. О сквайлерах, что роют ходы и отравляют колодцы. О брютах, что ломают ворота. О варгах, что заставляют сходить с ума одним своим воем.

— А теперь, — центурион кивнул, — познакомьтесь.

К плацу подкатили клетку на телеге, накрытую рогожей. Два легионера с факелами дернули ткань.

В клетке сидело существо. Алексей почувствовал, как по спине Гая побежал ледяной пот. Инженерский ум Алексея отчаянно пытался классифицировать: аномалия, мутант, химера. Это было размером с крупную собаку, но сложено неправильно, отвратительно. Голая, покрытая буграми и струпьями кожа. Длинные, тонкие, почти паучьи лапы с крючковатыми когтями. И морда... вытянутая, крысиная, с рядами мелких, острых, желтых зубов. Но самое жуткое — глаза. Маленькие, красные, горящие не звериным, а каким-то осмысленным, ядовитым интеллектом.

Чудовище бросилось на прутья, тряся клетку, и издало звук — пронзительный, визгливый, полный чистой ненависти. Визг впивался в уши, скреб по нервам.

— Сквайлер, — сказал центурион. — Убивайте их быстро. Не думайте. Не жалейте. И не давайте себя укусить. Их укус — медленная смерть в болезне и безумии.

Волна первобытного ужаса, знакомого Гаю и незнакомого Алексею, накатила на него. Его ноги, ноги Гая, задрожали. Это невозможно. Такого не бывает. Но оно было тут. Пахло гнилью и металлом. И смотрело на него.

Алексей зажмурился, отчаянно пытаясь найти внутри себя точку опоры. Формулы? Чертежи? Код? Ничего, кроме страха Гая и отчаяния Алексея.

И в этот миг, в самом центре его груди, прямо там, где, по ощущениям, должно было биться сердце, вспыхнул ледяной шрам.

Боль была не физической. Она была тоньше, глубже. Как будто в его сущность ввинтили кристалл абсолютного нуля. Он вскрикнул внутренне.

И из этого ледяного эпицентра родился Голос.

Он был лишен тембра, эмоций, принадлежности. Это был просто поток информации, вливаемый прямо в сознание. На том же языке, но с четкостью выгравированной на стали инструкции.

«Обнаружена аномалия сознания. Слияние идентичностей: Гай Марков (носитель, статус: неактивен) и Алексей Петров (вторжение, статус: доминирует). Перезапись... Ошибка. Симбиоз установлен.

Инициируется протокол адаптации. Система «Vox Militaris» активирована.

Пользователь: Симбиот Марков-Петров.

Первичный императив: ВЫЖИТЬ в текущей локации.

Статус: Тиро, VII Легион. Достижения: 0.

Выявление угрозы: Сущность «Сквайлер» в поле зрения. Уровень опасности: низкий (в клетке). Рекомендация: наблюдение, изучение поведения.»

Голос умолк. Ледяная точка в груди продолжала пульсировать ровным, мертвенным холодом.

Алексей стоял, ошеломленный. Голос в голове. Система. В теле римского новобранца в мире, где небо мертво, а в клетках сидят кошмары. Сознание Гая в его памяти тихо плакало от страха. Сознание Алексея отчаянно цеплялось за эту ледяную, логичную нить в мире безумия.

— Довольно зрелищ, — сказал центурион, и клетку увезли. — Завтра начнется настоящяя тренеровка. А сегодня... сегодня вы научитесь хоть как-то держать скутум.

Нам в руки начали совали деревянные болванки — имитации скутумов, легионерских щитов. Даже муляж был чудовищно тяжелым для тощего тела Гая.

Тренировка превратилась в адское унижение. Дождь. Грязь по колено. Крики декурионов. Удары палками за каждый промах, за каждый крен щита. Алексей, используя остатки спортивной памяти своего старого тела и понимание рычагов, держался чуть лучше других. Но его руки, руки Гая, горели огнем, спина немела.

Рядом с ним, захлебываясь слезами и дождем, пытался удержать свой щит худой паренек. Луций. Имя всплыло из памяти Гая. Деревенский, как и он. Боится еще больше.

Под вечер всех начали разводит по казармам, в казарме съев выданую вечернюю пайку: похлебку с неопознанными кусками мяса и жесткую как камень лепешку, Алексей сидел, прислонившись к стене. Он изучал свои руки — чужие руки. Смотрел на лица вокруг — чужие, изможденные лица. Слушал вой, доносившийся со стороны Леса. Не волчий. Другой. Низкий, вибрирующий, полный ненависти. Вой варга. По спине снова побежали мурашки.

«Внешняя угроза идентифицирована: Варг. Дистанция: за периметром. Прямая атака маловероятна. Состояние пользователя: стресс, легкое сотрясение, истощение. Рекомендация: сон. Шансы на выживание в первый бой без отдыха снижаются на 40%».

Голос был безжалостно логичен. Как инженерный расчет. В этом был жуткий покой.

Алексей-Гай медленно лег на доски. Он сжимал и разжимал кулак — чужой кулак. Внутри него жили два человека, и оба были в ловушке. Но теперь у них был третий сожитель. Ледяной, безэмоциональный, говорящий на языке приказов и вероятностей.

Он смотрел в потолок, чувствуя, как воспоминания Гая о деревенской жизни, о матери, о страхе перед Лесом смешиваются с его собственными воспоминаниями о бетоне, свете экрана и падении в темноту.

Vox Militaris проговорил последнее на эту ночь, и его слова звучали как приговор и единственный маяк:

«Симбиоз стабилизируется. Императив «Выжить» активирован. Первая цель: пережить завтрашний день. Начало отсчета: рассвет».

А рассвета, как знали и Гай, и теперь Алексей, в этом мире не было. Была лишь чуть менее густая тьма. И в этой тьме им предстояло выжить. Вместе.