Железный Хан Волги

Боль в висках была такой, будто по черепу ударили кувалдой.

Артём Воронин разлепил веки и вместо белого потолка испытательного полигона увидел низкий войлочный свод юрты, пропитанный дымом и запахом конского пота. Руки — не его: моложе, загорелые, с мозолями от поводьев. Тело слушалось, но как чужая машина — крепкое, но не привычное.

Он попытался сесть. Мир качнулся, и желудок вывернулся раньше, чем Артём успел повернуть голову.Желчь — желудок был пуст уже не первый день.

Контузия? Нет. Контузия пахнет гарью и бетонной пылью. Здесь пахнет кумысом и навозом.

Он поднял руки. Повернул ладонями к себе. Пальцы — чужие. Короче, шире, с тёмной кожей, которая никогда не была его. На тыльной стороне левой ладони — тонкий белый шрам, которого он не помнил.

Ладно. Спокойно. Оценка обстановки.

На полигоне в Кубинке он стоял у терминала управления «Филином-3М». Отказ двигателя. Дрон пошёл вниз. Потом — белая вспышка. Всё.

А теперь — юрта. Чужое тело. И женский голос, от которого это тело дёрнулось рефлекторно, как собака на зов хозяина:

— Кара-Тимур! Ты очнулся? Сын?

Она опустилась рядом — лет пятидесяти, скуластая, в шёлковом халате, потёртом на локтях. Серебряные серьги тяжело качнулись. Глаза тёмные, сухие — из тех женщин, что не плачут, потому что разучились.

Мать. Это его мать.

Знание пришло не из головы — из тела. Мышечная память, рефлексы, ощущение на уровне позвоночника. Айша-ханум. Он знал это имя, как знал, что дышать надо через нос — не думая.

— Воды, — сказал он.

Слово вышло на татарском. Он не выбирал язык — язык выбрал сам. Где-то в глубине черепа два набора памяти перемешивались, как масло и вода: не сливаясь, но рядом. Артём Воронин, тридцать восемь лет, инженер, Кубинка. Кара-Тимур, двадцать шесть лет, нойон, дельта Волги. Два человека в одной голове, и один из них мёртв.

Вода была тёплой и отдавала глиной. Он пил и одновременно считал. Привычка: в любой непонятной ситуации — считай. Числа не врут и не паникуют.

Год: 962-й по хиджре. Пересчёт в голове — медленнее, чем хотелось бы, — дал 1554-й от Рождества Христова.

Астраханское ханство. Последние два года существования.

Айша-ханум смотрела на него, и Артём видел в её взгляде то, чего не должно было быть: надежду. Осторожную, привыкшую прятаться.

— Три дня, — сказала она. — Три дня ты лежал без памяти. Бекбулат уже сказал людям, что ты не встанешь.

Бекбулат. Имя всплыло вместе с волной чужой — Тимуровой — ненависти, густой и старой, как дёготь. Дядя. Брат отца. Тот, кто месяц назад подсыпал что-то в еду — и три дня Тимура выворачивало так, что он уже прощался с жизнью.

— Он созывает совет, — продолжила Айша-ханум. — Сегодня, после полуденного намаза. Хочет, чтобы ты при всех отказался от старшинства. Говорит — ты слишком слаб.

— А если не откажусь?

Мать не ответила. Но и отвечать не нужно было. Артём уже знал расклад — частично из обрывков Тимуровой памяти, частично из логики, которая работает одинаково и в шестнадцатом веке, и в двадцать первом: если не отдашь власть добровольно — отберут. С кровью.

— Сколько людей у Бекбулата?

Айша-ханум чуть подалась вперёд. Что-то изменилось в её лице — как будто она впервые услышала от сына вопрос, который имел смысл.

— Двенадцать, что точно его. Двое — из людей покойного Юсуф-бия, отчаянные, им терять нечего. Ещё человек восемь в улусе — смотрят, куда ветер.

— А за мной?

— Тулен. Арслан. Трое молодых, но те скорее за тебя, чем за кого-то.

Пятеро против двенадцати. Плюс двадцать, которые могут качнуться в любую сторону.

Силой не решить. Значит — головой.

— Расскажи мне про Бекбулата, — сказал Артём. — Не то, что все знают. То, что знаешь ты.

И по тому, как Айша-ханум выпрямилась — медленно, с достоинством женщины, которую двадцать лет никто не спрашивал, — он понял, что попал в точку. Эта женщина знала много. Просто прежний Тимур никогда не слушал.

Она говорила двадцать минут. Артём слушал, и с каждой фразой картина из мутной каши превращалась в схему — не политическую карту, а инженерный чертёж, где каждый элемент связан с другим нагрузками и напряжениями.

Бекбулат — не просто жадный дядя. Он получает серебро от Исмаила-бия, главы про-московской партии ногайцев. За что — Айша-ханум не знала точно, но догадывалась: за сведения. Кто из мурз поддерживает хана Ямгурчея, где стоят заставы, сколько воинов. Информация текла из дельты на север, к ногайцам, а от ногайцев — в Москву.

Бекбулат — не враг. Бекбулат — канал утечки. И если его просто убить, Исмаил поймёт, что канал закрыт, и начнёт искать новый. Или ускорит события.

— Что слышно о русских? — спросил Артём.

— О русских? — Айша-ханум нахмурилась. — Какие русские?

— Ямгурчей схватил московского посланника. Сколько времени назад?

— Откуда ты…

— Мать. Сколько?

Пауза.

— Две недели. Может, три.

Артём закрыл глаза. Посланник Севастьян Авраамов — он помнил это имя из университетского курса, который брал факультативно, потому что преподаватель был из тех редких людей, что умеют делать историю интересной. Авраамов был схвачен Ямгурчеем зимой или ранней весной 1554-го. После этого Иван IV получил формальный повод. Войско князя Пронского вышло из Москвы и спустилось по Волге. Тридцать тысяч. Астрахань пала почти без боя — Ямгурчей бежал.

Значит, русские уже собираются. Или уже вышли. Сколько у меня времени — месяц? Два? Четыре? Я не помню точных дат.

— Ещё, — сказал он. — Караваны. Кто идёт с юга?

Айша-ханум посмотрела на него так, как, вероятно, смотрела бы на мужа, если бы тот встал из могилы и заговорил чужим голосом. Но ответила:

— Хаджи-Мурад, ширванский купец. Каждую весну поднимается с Каспия. Шёлк, железо, пряности. Ждут его через десять-двенадцать дней. Но Ямгурчей в этом году берёт четверть вместо десятины. Хаджи-Мурад зол.

Злой купец с караваном железа. Это можно использовать. Но — потом. Сначала — сегодня.

Тулен пришёл, когда Артём уже стоял на ногах, держась за шест юрты. Ноги подгибались — тело было обезвожено и ослаблено после отравления, — но голова работала чисто.

Десятник был невысокий, жилистый, весь в застарелых шрамах. Лицо — как сушёная кожа, натянутая на кость. Глаза — умные и настороженные. Он остановился у входа и не сел, пока Артём не кивнул.

— Тулен. Ты знаешь, что Бекбулат работает на Исмаила?

Тишина. Тулен смотрел на него, и Артём видел, как за этими глазами идёт быстрый, привычный расчёт: что безопаснее — правда или ложь?

— Все знают, — сказал Тулен наконец. — Все молчат.

— Сегодня я не буду молчать. Мне нужно, чтобы ты и Арслан стояли за моей спиной на совете. Не для драки — для веса. Если станет совсем плохо — уходим через заднюю стенку, кони должны быть готовы.

— А если не совсем плохо?

— Тогда к вечеру у нас будет улус. Весь.

Тулен помолчал.

— Господин… Тимур, которого я знаю, не говорил так.

Артём посмотрел ему в глаза. Можно было соврать — болезнь изменила, видение было, Аллах надоумил. Вместо этого он сказал правду. Не всю — но ту часть, которая работала:

— Тимур, которого ты знаешь, чуть не сдох от яда собственного дяди. Это вправляет мозги быстрее любого учителя.

Тулен усмехнулся — коротко, одним углом рта.

— Я буду за спиной.

Большая юрта — юрта совета, отцовская — пахла кислым войлоком и потом. Артём вошёл и первым делом пересчитал людей. Привычка — как на полигоне перед испытаниями: сначала считаешь всё, что может пойти не так.

Бекбулат — в центре, на хозяйском месте. Грузный, бородатый, с маленькими быстрыми глазами. Рядом — двое юсуфовцев: сухие, жёсткие, с лицами людей, которым давно нечего терять. У обоих сабли на виду. Ещё десять бекбулатовских — вдоль стены, расслабленные, уверенные. Имеют право: их больше.

Человек двадцать нейтральных — сидели дальше, молча. Ждали.

Бекбулат поднял голову и улыбнулся. Улыбка была из тех, что Артём видел у закупочных генералов в Минобороны: я уже всё решил, но давай изобразим процедуру.

— Племянник! Поднялся! Аллах милостив. Мы уже боялись худшего.

Мы. Не «я». «Мы» — значит, он уже присвоил себе коллектив.

Артём не сел на боковое место, которое ему указали жестом. Он прошёл к центру и опустился рядом с Бекбулатом. На равное. Полог за спиной шевельнулся — Тулен и Арслан встали у входа.

Бекбулат перестал улыбаться. Ненадолго — на полсекунды, — но Артём заметил. На полигоне он тренировался замечать микротрещины в корпусах при стресс-тестах. Человеческие лица читались не сложнее.

— Я сяду здесь. Это место моего отца.

Тишина. Потрескивание очага.

— Тимур, — Бекбулат развёл руками, — я понимаю, ты ещё слаб после болезни. Может, не стоит…

— Стоит. Я хочу, чтобы все слышали. Ты предлагаешь мне отказаться от старшинства. Верно?

Бекбулат не ожидал прямоты. Прежний Тимур, видимо, мялся и уступал. Но дядя быстро перестроился — опытный интриган, не первый совет.

— Не отказаться. Разделить ответственность. Ты молод, ты болен. Улусу нужна твёрдая рука, пока ты не окрепнешь.

Хорошо. Не «забери власть» — «раздели». Звучит разумно. Половина нейтральных уже кивает.

Артём посмотрел на эти лица. Мужики, воины, всю жизнь на конях. Им не нужны политические речи. Им нужно понять одно: за кем безопаснее.

Он заготовил разоблачение — про серебро Исмаила, про предательство. Но сейчас, глядя в эти лица, понял: не сработает. Доказательств у него нет. Слова Тимура-слабака против слов Бекбулата, который кормит улус. Его просто не услышат.

Другой подход. Думай.

— Хорошо, дядя, — сказал Артём. — Допустим, ты берёшь старшинство. Что дальше? Что ты будешь делать через три месяца, когда по Волге спустится русское войско?

Тишина стала другой. Плотнее.

— Какое войско? — Бекбулат усмехнулся, но усмешка была на полтона ниже, чем нужно.

— Ямгурчей схватил московского посла. Ты это знаешь. Все знают. Русский царь этого не простит — он никогда не прощает. Тридцать тысяч стрельцов пойдут по Волге. Ямгурчей побежит — он трус и все это знают тоже. Астрахань падёт. А потом русские начнут разбираться с улусами. С каждым.

Он говорил не для Бекбулата — для тех двадцати вдоль стен. И видел, как слова попадают. Не потому что верили ему — потому что боялись этого. Слухи о русских ходили давно. Казань пала два года назад. Все помнили.

— Мальчишка пугает, — бросил один из юсуфовцев. Худой, с рваным шрамом через щёку. — Каждый год кто-то кричит про русских. А мы всё живём.

— Казань тоже жила, — ответил Артём. — До позапрошлого года.

Юсуфовец сплюнул, но замолчал. Казань была аргументом, который крыть нечем.

Бекбулат почувствовал, что совет уходит не туда, и сделал то, чего Артём не предвидел. Он не стал спорить. Он согласился.

— Вот именно! — Дядя хлопнул ладонью по колену. — Вот именно поэтому улусу нужен опытный вождь, а не мальчик, который три дня лежал пластом. Я знаю, как говорить с ногайцами. Я знаю, с кем договариваться. А ты, Тимур, что ты знаешь? Книги? Торговые счета?

Смешок прошёл по юрте. Негромкий, но Артём его услышал. Репутация Тимура — «хромой жеребёнок» — работала против него. Двадцать шесть лет человек был слабаком, и одна речь этого не перечеркнёт.

Слова не работают. Нужно действие.

Он встал.

— Ты знаешь, с кем договариваться? Хорошо. Тогда скажи всем — здесь, сейчас, при свидетелях — от кого ты получил серебро этой зимой. Ногайское серебро. С клеймом Исмаила.

Бекбулат застыл. На одну секунду — но этой секунды хватило. По юрте прошёл шорох, и двадцать пар глаз впились в дядю.

— Ложь, — сказал Бекбулат. Спокойно, ровно. Профессионально. — Бред больного мальчишки.

Артём понятия не имел, есть ли на серебре клеймо Исмаила. Он это выдумал. Но реакция Бекбулата сказала ему всё, что нужно, — и не только ему.

— Покажи руки, — сказал старик из нейтральных. Сухой, морщинистый, с седой бородой до пояса. — Если лжёт — поклянись на Коране.

Бекбулат облизнул губы. Потом — медленно и спокойно — улыбнулся.

— Хорошо. Давайте поговорим про серебро.

Он обвёл взглядом юрту — не затравленным взглядом, а хозяйским, тяжёлым.

— Да, я говорил с людьми Исмаила. И знаете почему? Потому что Исмаил — единственный, кто нас защитит, когда Ямгурчей всё развалит. Вы все видите, что хан безумен. Он хватает послов, он грабит своих, он пьёт. Когда русские придут — а они придут, тут мой племянник прав, — Ямгурчей побежит. И что тогда? Кто будет говорить за нас? Кто скажет русскому воеводе: этот улус — мирный, не трогайте? Исмаил. Только Исмаил. А мой племянник предлагает — что? Воевать? С тридцатью тысячами? Пятьюдесятью саблями?

Он повернулся к нейтральным. Голос был ровный, весомый — голос человека, который действительно верит в то, что говорит. И Артём с неприятным холодком понял: Бекбулат не врёт. Он действительно считает, что предательство — это спасение. Что лечь под сильного — единственный способ выжить. И половина юрты думает так же.

— Спроси их, племянник. — Бекбулат кивнул на нукеров. — Спроси, чего они хотят — умереть героями или жить?

Тишина. И в этой тишине Артём услышал то, чего боялся: согласие. Молчаливое, трусливое, но настоящее. Бекбулат был прав — по логике степи, по логике выживания. Лечь под сильного, заплатить дань, сохранить скот и детей.

Он прав. По его логике — прав. Но его логика не учитывает одного: русские не остановятся на дани. Они заберут всё. Казань это доказала.

Вслух он не успел ответить. Потому что ситуация развернулась быстрее, чем он рассчитывал

Юсуфовец со шрамом — тот, что сплюнул минуту назад, — качнулся вперёд. Не к Артёму. К выходу. Его напарник — тоже. Оба двигались одновременно, синхронно, как люди, у которых был план на случай провала. Рука первого юсуфовца пошла к сабле, и Артём понял: это не побег. Это зачистка. Бекбулат дал команду — не сейчас, раньше, до совета. Если что-то пойдёт не так — убить Тимура и уйти.

Тулен среагировал первым. Шагнул вбок, перекрыл выход, сабля вышла из ножен с коротким металлическим звуком, от которого все в юрте рефлекторно напряглись.

Юсуфовец остановился. Смотрел на Тулена. Тулен смотрел на него. Два профессионала оценивали друг друга — секунда, две.

Артём не стал ждать.

Нож лежал в рукаве с того момента, как он вошёл. Паршивый нож — костяная рукоять, короткое лезвие, — но в Хмеймим инструктор Гнатюк говорил: «Нож — не оружие. Нож — это намерение. Покажи человеку, что ты готов его использовать, и в семи случаях из десяти тебе не придётся.»

Это был восьмой случай.

Юсуфовец повернулся к нему, и Артём ударил. Не в горло, не в грудь — в бедро, изнутри, туда, где бедренная артерия ближе всего к поверхности. Удар был не красивый — тычок снизу вверх, без замаха, чисто механический. Лезвие вошло на три пальца и провернулось.

Юсуфовец посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из ноги, и выражение его лица сменилось — не от боли, а от удивления. Он не ожидал. Никто не ожидал от Тимура-книжника удара ножом.

Кровь пошла сразу — тёмная, густая, толчками. Артерия. Юсуфовец сел, потом завалился набок. Через минуту он будет мёртв, и обе стороны это понимали.

Второй юсуфовец замер, глядя на напарника. Тулен стоял между ним и выходом. Арслан — широкоплечий, молчаливый — шагнул из-за спины Артёма и положил руку на рукоять сабли. Не вытащил. Просто положил.

Юрта молчала. Слышно было, как умирающий хрипит на кошме, и как за войлочными стенами ржёт конь.

Артём повернулся к Бекбулату. Дядя сидел неподвижно, и впервые на его лице не было никакой маски — ни улыбки, ни уверенности, ни хитрости. Голый страх. Он смотрел не на племянника — на окровавленную руку племянника.

— Дядя, — сказал Артём ровно. Голос не дрожал. Руки — да, чуть-чуть, но это адреналин, не страх. — Ты уйдёшь сегодня. Возьмёшь коня, еду на три дня и четверых, кто захочет с тобой. Поедешь к Исмаилу, раз уж вы так дружны. Если я увижу тебя после заката — убью. Без совета и без разговоров.

Бекбулат открыл рот. Закрыл. Посмотрел на своих нукеров.

Артём тоже посмотрел на них — и увидел то, что ожидал. Двенадцать человек, которые ещё десять минут назад были «людьми Бекбулата», теперь смотрели в пол. Ни один не двинулся. Ни один не встал за спину дяди.

Потому что лояльность в степи — не к человеку. К силе. Они были с Бекбулатом, пока он был сильнее. Сейчас на полу лежит мертвец, а мальчишка-книжник стоит с окровавленным ножом и не моргает. Арифметика изменилась.

Не все. Четверо поднялись и ушли с Бекбулатом — молча, не глядя на Артёма. Один из них, уходя, обернулся, и во взгляде было обещание: мы ещё встретимся.

Восемь остались. Плюс двадцать нейтральных, которые теперь были уже не совсем нейтральные.

Артём стоял над трупом, чувствуя, как кровь стынет на пальцах. Тёплая, потом тёплая, потом липкая. Первый человек, которого он убил руками. На Хмеймиме были дроны — экран, джойстик, тепловизорная картинка, а потом точка на земле, которая была человеком, перестаёт двигаться. Чисто. Далеко.

Здесь — не далеко. Здесь запах железа, хрип, и мокрая кошма под ногами.

Работает. Следующий пункт.

Он вытер руку о халат и повернулся к тем, кто остался.

— Мне нужен кузнец. Хасан — он ещё жив?

Кто-то кивнул.

— Приведите. И принесите всё железо, что есть в улусе. Всё. Подковы, гвозди, сломанные наконечники. Несите.

Они смотрели на него — тридцать с лишним пар глаз — и не понимали. Зачем нойону кузнец? Зачем гвозди? Но он стоял над мёртвым телом с лицом человека, который знает, что делает. И этого пока хватало.

Тулен подошёл, когда юрта начала пустеть.

— Четверо ушли с ним, — сказал он тихо. — Керим, оба его сына и одноглазый Юнус. Керим — плохо. У него родня в стойбище Исмаила.

— Знаю.

— Он расскажет, что ты сделал. Исмаил узнает.

— Я на это рассчитываю.

Тулен посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты или безумец, или… — Он не закончил. — Ладно. Я за тебя. Но мне нужно понимать — что дальше? Бекбулат — мелочь. Ямгурчей в городе, русские где-то на севере, ногайцы кругом. Мы — пятьдесят человек в камышах. Что ты собираешься делать?

Артём вышел из юрты. Тулен — за ним.

Снаружи был вечер. Солнце садилось за плоский, бесконечный горизонт — ни холма, ни дерева, только камыш, вода и небо. Улус Кара-Тимура: полсотни юрт, разбросанных по островку в дельте. Костры, кони на привязи, женщины у котлов. Крики детей. Собачий лай. Запах варёной рыбы и конского навоза.

Пятьдесят человек. Может, шестьдесят с подростками. Пара десятков сабель, луки, копья. Ни стен, ни пушек, ни даже нормального железа.

А где-то на севере — тридцать тысяч.

Артём стоял и смотрел на этот жалкий лагерь, и в голове — непрошеная, дурацкая — всплыла мысль, которую он однажды записал на стенде в Кубинке: «Задача инженера — не жаловаться на условия, а строить из того, что есть».

Коллеги считали это пафосом.

— Тулен, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты когда-нибудь видел, как горит вода?

Тишина за спиной.

— Нет.

— Увидишь.