Железо и прах 1

Первым пришел запах...

Тяжелый, густой, многослойный. Сладковатая затхлость старой плесени, въевшийся дым очагов, кислый дух немытого тела и... что-то еще. Что-то резкое, органическое, неумолимо напоминающее общественный туалет на вокзале после отмены рейса. Ночной горшок. Он стоял где-то рядом, в углу этой каморки, нагло утверждая свое присутствие в мире.

Алисия застонала, пытаясь открыть глаза. Веки слиплись, будто их склеили, голова раскалывалась — казалось, по ней проехал асфальтовый каток. Каждый вдох обжигал горло сухостью и той самой мерзкой смесью ароматов. Она попыталась пошевелиться — тело отозвалось тупой болью в висках и спине, а грубая ткань простыни скребла кожу, как наждачная бумага.

Где я?

Мысли путались, как спутанные нитки. Последнее, что она помнила... операционная, восьмой час сложной операции, яркий свет ламп... а потом — резкая боль, темнота.

Аневризма?

Но это не объясняло каменных стен, ночного горшка и...

Она заставила себя открыть глаза.

Тусклый серый свет пробивался сквозь узкую щель в ставне. Комната была крошечной, с низким потолком и голыми каменными стенами. Мебель — шаткая кровать, на которой она лежала, грубый табурет и сундук. На стене — потускневшее зеркало в тяжелой раме.

Алисия медленно поднялась, игнорируя протест мышц и головокружение. Ноги дрожали, но она дошла до зеркала, цепляясь за холодные камни стены.

В отражении смотрела на нее незнакомая девушка.

Бледная, почти прозрачная кожа. Огромные серые глаза, запавшие от недосыпа или болезни, с темными кругами под ними. Русые, спутанные волосы спадали на худые плечи. На левом виске — желто-зеленый синяк размером с куриное яйцо.

Она прикоснулась пальцами — больно.

Пальцы... тонкие, слишком нежные для...

В памяти всплыл образ: ее руки — сильные, ловкие, в стерильных перчатках, уверенно держащие скальпель.

Это не мои руки. Это не мое лицо.

Паника, холодная и липкая, сжала горло.

Она судорожно огляделась.

Грубая льняная рубаха до колен — ее единственная одежда — чесалась. На ногах — ничего. Каменный пол леденил ступни. И этот запах... Он был везде. Он въелся в стены, в постель, в нее саму.

Это не сон.

Она ущипнула себя за руку — больно.

Не галлюцинация.

Дверь скрипнула.

Вошедшая девушка лет шестнадцати в простом сером платье и чепце несла оловянный кувшин и таз.

— Доброе утро, миледи, — проговорила она безэмоционально, ставя таз на табурет и наливая мутноватую воду.

Ее взгляд скользнул по синяку на виске Алисии, но не задержался.

— Умыться изволите? Потом трапеза. Граф приказал не мешкать.

Умыться? В этой лужице? Без мыла? Без зубной пасты?

Алисия машинально подошла к тазу. Вода была ледяной. Она сунула руки — жесткая кожа на ладонях незнакомого тела непривычно отозвалась на холод.

Она плеснула воду на лицо, пытаясь смыть липкий ужас пробуждения. Грубая ткань рукава служила полотенцем, оставляя на коже ощущение песка.

Кофе... Мне нужен крепкий кофе... И душ. Горячий, долгий, с гелем с запахом моря...

— Миледи?

Голос служанки вывел ее из оцепенения.

Девушка держала деревянную миску и ложку. Запах, идущий от миски, заставил желудок Алисии сжаться.

Что-то серо-коричневое, с жирными пятнами на поверхности и кусками непонятного мяса. Похлебка. Или тюря. Рядом — ломоть темного, почти черного хлеба.

Алисия села на табурет, с отвращением глядя на "трапезу".

Консервы. Хоть бы собачьи. Или овсянка быстрого приготовления. Все, что угодно...

Она взяла ложку, зачерпнула. Запах ударил в нос — прогорклый жир, пересол.

Она поднесла ложку ко рту.

Язык взбунтовался.

Каша была безвкусной и одновременно отвратительно соленой, с жесткими волокнами мяса неизвестного происхождения. Тошнота подкатила волной.

— Миледи не по нраву кухня Марты? — в голосе служанки прозвучало нечто, похожее на злорадство. — Граф изволил сказать, что вы слишком привередливы. Велено кормить как всех.

Как всех? Люди это едят? Добровольно?

Алисия отставила миску.

— Уберите, — прохрипела она.

Голос был чужим, хриплым.

Служанка молча забрала почти полную миску. Ее взгляд говорил ясно: Глупая барынька. Голодать изволит.

Когда дверь закрылась, Алисия встала. Голова кружилась от голода и шока.

Она подошла к ночному горшку в углу. Деревянный, с грубой крышкой.

Канализация. Туалетная бумага. Ароматизированные салфетки. Всего этого здесь нет. И не будет.

Мысль была пугающе окончательной.

Она подошла к окну, с трудом отодвинула тяжелую ставню.

Свет ударил в глаза.

Внизу раскинулся грязный замковый двор. Лужи, кучи мусора, бродячие куры. Люди в грубых одеждах сновали туда-сюда. Воздух снаружи был не лучше — вонь конюшни смешивалась с дымом и все той же человеческой немощью.

Больница. Стерильный блеск. Кофе в автомате. Коллеги. Пациенты. Моя жизнь.

Слезы навернулись на глаза.

Она сжала кулаки.

Грубые мозоли на ладонях незнакомого тела напомнили о реальности.

Синяк на виске пульсировал.

Кто меня ударил? Почему? Где я?

Обрывки воспоминаний, не ее, пронзили сознание:

— Презрительный взгляд мужчины... "Ты будешь слушаться, жена"... Удар... Темнота...

Паника снова попыталась сдавить горло.

Она глубоко вдохнула.

Запах гнили и навоза.

Прекрасно. Успокаивающе.

Нет.

Она выпрямилась.

Я — доктор Алисия Вернер. Я оперировала мозг. Я вытаскивала людей с того света. Я не сдамся перед вонючей похлебкой и деревянным горшком.

Она плюнула в ночной горшок — жест бессильной злости.

Потом подошла к кувшину.

Выпила прямо из горлышка, смывая вкус тошноты.

Вода была теплой, с привкусом дерева, но лучше, чем эта похлебка.

Шаг первый. Выжить. Понять правила игры.

Она посмотрела на дверь.

За ней — служанка-шпионка, граф-мучитель и целый мир, враждебный и невероятно... грязный.

А потом — изменить их всех.

Или сжечь дотла.

Начиная с этой вонючей дыры.

Она вдохнула полной грудью вонь средневековья и тихо сказала:

— Поехали.