Женщина в белом

— Павел Алексеевич… — стажер разве лишь не приплясывал на месте. Совсем как кутенок: энергии много, соображалки мало, жизненного опыта ноль без палочки. Потому и рвался в бой. А что? Интересно ведь.

Не любому выпускнику школы милиции и всяких юридических академий светила практика в Особом отделе. Стажер же попал в него едва ли не с улицы. Забыли рассказать парню в чем именно состояла особенность раскрываемых в отделе преступлений. Невольно окружили не самую простую работу тайной, на которую стажер попался, как ротан на червяка: заглотил наживку вместе с крючком — если и вырвешь, то только вместе с требухой.

Пашка допил отвратнейший растворимый сильно переслащенный кофе, смяв стаканчик, кинул тот в урну и недобрым взглядом окинул серые девятиэтажки, то там, то сям разбавленные шестнадцати и восемнадцатиэтажными башнями. Последние понатыкали, руководствуясь известным принципом впихнуть невпихуемое. Благо хоть при этом не уничтожили все зеленые насаждения в округе. А ведь еще лет десять назад микрорайон возводился посреди леса, во дворах росли вовсе не осточертевшие пуховики-тополя, а боярышники, клены, рябинки, даже дубки попадались.

— Ты кофе точно не хочешь? — поинтересовался Пашка у стажера. Тот смешно сморщил нос. Нынешним поколениям рафы подавай, ну и черт бы с ними. И пусть останутся в неведении, отчего у сотрудников Особого отдела правильный кофе обязан быть именно крепким и сладким. Причем, если первым пунктом еще можно пренебречь, то последним уже нет. — Ну… дело твое.

На прощание Пашка подмигнул дородной блондинистой особе в окошке раздачи. Та одарила его улыбкой. Не то, чтобы мадам была в его вкусе, но те, кто по-прежнему продают в таких вот ларьках переслащенный кофе, в курсе для кого работают. Оттого и не трогают их проверялы, трясущие всякие новомодные кофейни, в которых напитки предлагают хитро…смешенные: хоть с молоком кокосовым, хоть с безлактозным, хоть вообще безкофеиновую бурду для нетоварищей, особо обеспокоенных модными тенденциями якобы здорового питания и долголетия.

В подъезде убогой пятиэтажки, обнаружившейся внутри двора-колодца, было неожиданно чисто и светло. Вообще-то в последние времена чисто оказывалось практически везде, куда ни заносило Пашку по долгу службы. Заботились жильцы и управляющие компании об общественных пространствах. И правильно делали. Но больно уж въелся в сознание Пашки вид отвратно-вонявших темных клетушек девяностых годов, которые для малой прослойки живших в то время так и остались святыми, а для абсолютного большинства — погаными. Хотел-не хотел, а внутренне всякий раз сжимался, подходя к какой-нибудь хрущевке. Отчего-то именно в этих постройках всякого рода погань гнездилась с особым извращенным удовольствием.

Сейчас погани не было: повывели в те самые проклятые девяностые. Сами не верили, что сдюжат, но справились же. Пашка к тому тоже приложил руку, кровь и иные соки своего организма, включая пот и желчь. Вот только на третьем этаже в квартире номер четырнадцать их ждало кое-что похуже в конец охреневшего братка, гонявшего по пьяной лавочке далеко не иллюзорных кикимор, или пришедшей подменить чужого ребенка своим отпрыском цыганки мавкского происхождения.

— Я думал, нам в тринадцатую, на худой конец, в нехорошую сороковую, — пошутил стажер.

Пашка на то ничего не ответил. Стажера осаживать не стал, справедливо полагая, что скоро тому станет не до глупых зубоскальств. Так, собственно, и произошло.

Когда Влад Сорока — местный участковый — отворил перед ними дверь, Пашка принялся мысленно считать. Вот они вошли, полюбовались на коридор: узкий, но с неплохим ремонтом. По левую руку, где длинная «кишка» образовывала квадрат, кроме доски с крючками, тумбочки для обуви и шкафа-купе обнаружился аж целый электрический камин у стены. Наверное, его даже включали. Места вполне доставало, чтобы поставить перед ним кресло. Вероятно, кому-то могло показаться такое времяпрепровождение уютным. Вот только сейчас ни о каком уюте и речи зайти не могло, поскольку не соотносилось это слово с кровавыми следами на паркете и… по потолку. По крайней мере, у Пашки точно не соотносилось, да и камин в его представлении обязан был быть настоящим или не быть вообще.

Как вошли в комнату, стажер из нее сразу и выскочил обратно.

— Две секунды, пять мигов, три сига, Пал Лексеич, — заметил эксперт.

— Четыре сига, Велеслав Владимирович, — поправил Пашка.

— Так и так норма, хороший опер вырастет, — эксперт ухмыльнулся в добротные, сам бы Буденов позавидовал, не поминая любого гусара, усы и хмыкнул. — Если не удерет быстрее собственной тени.

— Это вряд ли, — отозвался Пашка.

Он ведь не сбег, хотя и амбиций, и понтов у Пашки в свое время имелось побольше в разы, чем у стажера, да и свинтить из Особого хотелось невероятно. Даже тепленькое место под боком имелось и сесть на него мешал лишь пустяк в виде личной гордости: не желал Пашка быть блатным, записалась где-то на подкорке его сознания уверенность в том, что это неправильно, что только чмо последнее прогибается под маму с папой и позволяет себя пристроить вместо того, чтобы идти своим путем, совершая ошибки и на них же выучиваясь.

Пусть в то время такой жизненный принцип казался равен дурости, а большинство знакомых родоки пристраивали получше да поприбыльнее. Как показало время, Пашка был абсолютно прав: большинство из многочисленных знакомых, однокашников, сыновей и дочерей маминых подруг и папиных друзей из тех, кого пристроили, умудрялись и бизнес родительский похоронить, и с бандюгами спутаться, и в казино проиграться, и спустить все деньги в прочих сомнительных заведениях и на мошенников. А то и похуже у них складывалось.

Похуже сейчас смотрело на Пашку: одним глазным яблоком из правого угла от окна и другим — из левого. Клочки кожи на полу воспроизводили хитрый инстинктивно понятный узор. Если бы кто-нибудь попросил Пашку рассказать, о чем он, тот точно не сумел сформулировать. Бывает такое: смотришь и понимаешь, а слов не находится. На их работе — уж больно часто.

— Кельтский? Месопотамский?

Эксперт фыркнул, выудил из кармана зеленое яблоко и с удовольствием вгрызся. И не смущала его ни кровь, ни кишки, на люстру намотанные подобно новогодней гирлянде, ни… Короче, ничего его не смущало. Патологоанатомы, судмедэксперты, прочие некоторые медики особливо на скорых — каста ко всему привычных и оттого с особой философией людей, со своим особенным юмором и привычками. А Велеслав, он же Велес или даже Вел (в зависимости от количества имеющегося в запасе времени или выпитого) — нечто вообще из ряда вон. Потому, если бы стажер не убежал в самом начале (такого еще ни с кем не случалось и хорошо: пришлось бы иначе увольнять из отдела от греха подальше, поскольку психов в Особом не нужно), то сейчас бы точно не выдержал.

— Проиндоевропейский не хочешь? Времен… неандертальцев.

Пашка присвистнул.

— Зуб за зуб, если коротко, — озвучил эксперт. — Я терпеть не могу всю эту иудейскую заразу, — Велеслав осклабился, будто ожидая того, что найдется умственно-отсталый, готовый напомнить ему про толерантность с антисемитизмом вкупе, но таких здесь не нашлось. Труп тоже безмолвствовал. — Однако лучше передать написанное не могу.

— Это ж что за пакость завелась?..

Вернулся стажер — удивительно! Любой другой дождался бы коллег у подъезда, а этот вернулся. Прикрыв веки, рассказал про бабку, которая квартиру эту сдавала, поведал, что накануне (по словам подруг сдатчицы) заселились в нее две девицы. Мужиков с собой не привели, видать, эти самые… лахудры, — передав явно чужое словцо, стажер чуть покраснел. Затем таки открыл глаза, посмотрел на люстру, ойкнул и умчался снова.

— Минута, две секунды, три мига, пять сигов, — отметил Велеслав. — Недурно. Еще и местных успел поспрошать между расставанием с завтраком и… непереваренным за ужином. — Ты бедолагу разве кофеем не напоил?

— Наше дело предложить, его — отказаться.

— Суров, — эксперт покачал головой.

— Впредь наука будет.

***

Маша чувствовала себя плохо, просто ужасно. Нет, у нее ничего не болело, нехорошо было именно на душе, а душевная боль, как известно, намного хуже физической. Во всяком случае, так принято полагать в среде благополучных и не испытывающих особых лишений людей, к которым Маша себя относила.

Ей не приходилось, как некоторым дурам из университета, не спать ночами, укачивая незапланированный приплод или грызя гранит науки, а днем разрываться между учебой и работой. Нет бы захомутали какого мужика или даже легли под папика да радовались жизни на всем готовом.

Ей не приходилось ютиться в халупе с родителями и довеском в виде наполовину выжившей из ума бабки или деда, а то и с отравляющим жизнь обществом сестер и братьев. Нет, Маша была единственной кровиночкой и обласканной балованной деточкой, которой по первому же капризу сняли квартиру в хорошем районе и платили за нее справно, включая коммуналку.

Ей не приходилось очень уж напрягаться по учебе: карманных денег хватало, как и тех, кто за смешную (по меркам Маши) плату, всегда напишет за нее курсовую и сделает лабораторные. А сессия? Да стоит подъехать на работу к любимому папочке и поплакать, как ей все автоматом поставят, поскольку посещаемость на уровне, хвостов нет, а ректор — папин давнишний приятель и всегда готов помочь. Кто ж виноват, что у деточки друга столь тонкая душевная организация, и она убивается перед каждым экзаменом, хотя все и так знает?

Ничем отвратительным Маша не болела, даже зубами не страдала, при этом была суеверной, потому старательно избегала разговоров в офф- и онлайн-режимах о страшных болезнях или смертях. Их для Маши попросту не существовало, как переставали существовать любые люди, с ними соприкоснувшиеся. У одногруппницы кто-то из родственников загремел в больницу? Значит, Маша перестанет общаться с приятельницей, пока этот родственник не поправится или не исчезнет из этого сложного мира.

Подавляющее число людей, если бы узнали, отчего Маша мучается так, что аж есть не может, сочли бы ее с жиру взбесившейся. Маше было на них плевать. В ее представлении они все являлись серой безликой массой, лично ей ни за чем ненужной. Массовка, статисты, плохо прописанные и прорисованные нпс в компьютерной игрушке, почти зомби, пусть и изображавшие живых, но точно не умевшие брать от жизни главное: удовольствие!

Впрочем, вот уже три длинных недели Маша тоже не испытывала удовольствие от жизни. Не радовал даже шоппинг и подаренная мамой новая дорогущая линейка косметики. Грызла Машу самая настоящая и черная (а светлой не бывает в принципе) зависть. И ведь не испытывала Маша к объекту чувств Инки Векторовой ничего особенного. Влюбленностью или тем более любовью здесь и не пахло. Гаврик Попов за Машей с первого курса таскался и нужен был, как собаке третий хвост. Но поди ж ты: стоило Гаврику переметнуться к Инке и с нею замутить, как нечто внутри Маши перевернулось.

Нет, то была не ревность: Гаврик ей как не нравился, так и не начал, к тому же он до сих пор жил с родителями и им же отдавал большую часть зарплаты, а значит, обеспечить достойное времяпрепровождение для Маши не сумел бы при всем желании. Эдакий вечный лузер, существующий для других гораздо больше, чем для себя.

Просто Маша внезапно очень четко осознала, что Инка лучше нее! У Векторовой не имелось богатых родителей или, на худой конец, родичей. И папика у Инки тоже не было. Его и быть не могло, поскольку этой дряни ни за каким не сдалось под кого-нибудь подстраиваться. Если Маша старательно решала возникающие у нее проблемы чужими руками, то Инка все делала сама, а на таких «приспособленцев» (словцо-то какое использовала!), смотрела с презрительной жалостью. Раньше Машу такое не особенно волновало, хотя и цепляло время от времени. Но…

В прошлом месяце она подслушала, как декан именно Инку хвалил и собирался лично выдвинуть на повышенную стипендию, найти практику получше с дальнейшим трудоустройством, но так, чтобы сама девушка о том не узнала: «Больно гордая, как в старые времена, сейчас таких настоящих почти не рождается». Маше ни стипендия, ни практика, ни трудоустройство ни за чем не сдались, но вот это «настоящая» встало у нее, словно кость в горле: ни проглотить, ни выблевать.

Потому как, если Инка настоящая, то какая же Маша? Ненастоящая, что ли?

Как специально, через три дня она снова подслушала разговор. Не просто про Инку «классную девчонку и отличного друга» (именно «друга!» — в мужском роде, подчеркивающем, что нравится говорившему Инка именно как человек, а не девушка определенной внешности — среди парней их альма-матер такое дорогого стоило), но и про себя. И ее, Машу, Николай из юридического охарактеризовал просто и незамысловато: капризной потреблядью. Все, кто был в тот момент рядом с ним, согласились!

И черт бы с ними со всеми! Хотя Маша задумывалась в качестве будущего спутника определенного периода жизни именно о Николае: неплох собой, из хорошей богатой семьи, сам при деньгах, при машине, зарабатывает, а не на папином предприятии зарплату получает.

Начала грызть Машу зависть, а за ней — ненависть. В какой-то момент захотелось нанять гопников, чтобы подстерегли Инку в подворотне или за гаражами, избили и изнасиловали. Пусть не будет больше настоящей, пусть станет пустой поломанной куклой!

Машу пустой куклой называют за глаза. Вот пусть и Инка такой окажется!

Вот только не имелось у Маши знакомых гопников. Совсем. Тот единственный, который подходил под ее представление об этих отбросах и крутился возле университета, сказал, что скорее Машу изобьет до полусмерти, без насилия обойдется, поскольку противно в такую свой член пихать. Можно было, конечно, полазить по даркнету, но дурой Маша себя не считала и вполне понимала, что уголовщина наказуема. Одно дело заплатить тем, кого не только не найдут, но и искать особо не станут. Другое — наткнуться в сети на «сидящего в засаде» представителя закона, который ловит таких вот, как она, заказчиц.

От УК родители отмазывать ее не будут, а если узнают причину, попросят у судьи, чтобы упек в тюрягу или отправил в Сибирь подальше. Папа хоть слезам и верил, а был суров. Маша до сих пор помнила, как ее поносили, когда лишь обмолвилась, что хочет на восемнадцатилетие права и красивенькую машинку. А в довершении не всегда цензурной речи папа припечатал: «Отучишься и сдашь сама: не сможешь, на такси поездишь, сумеешь — твоя ответственность наступит. Станешь, как обезьяна с гранатой, себя на дороге вести — всех знакомых гайцов на тебя натравлю. Собьешь кого по дури и невнимательности, хоть бездомного пса — загремишь по полной!» Ясное дело, ни прав, ни машинки у Маши с тех пор не появилось.

Когда Маша практически отчаялась, она встретила Ларису… или Клару, может, даже Марфу или Варвару. Имя сразу после произнесения вылетело из головы. Впрочем, так с Машей бывало часто. Зато запечатлелся в памяти образ большого белого пятна. У новой знакомой имелся пунктик на этом цвете. Несколько раз, что они встречались, Татьяна-Лариса-Клара-Марфа-а все равно кто одевалась в белое и никак иначе.

***

— Привет, Пал Лексеич, — Велеслав, как обычно крепко, пожал руку Пашки и отошел от двери, жестом указав на длинную кишку коридора, уводящего в его логово и вотчину, официально прозывавшуюся моргом. — Вижу, стажера с собой привел? Похвально-похвально.

Стажеру руки никто не подал, но тот не обиделся. Не положено ему пока с живыми легендами здороваться: не заслужил. Его и по имени-то не называли. Никита Сизов уж и уверен не был, что его вообще запомнили. Однако взял же его с собой Павел Алексеевич, не бросил в кабинете со стандартной отговоркой вроде «вернусь, расскажу, чего тебе знать нужно».

Под прямым пронизывающим взглядом холодных глаз эксперта стало неуютно и почти по-зимнему морозно.

— Выглядит лучше, нежели в нашу последнюю встречу, — заметил Велеслав.

— Я не боюсь мертвецов, — сказал стажер. Субординация субординацией и уважение уважением, но терпеть отношение к себе, как к питомцу, и разговоров о себе, словно о приобретенной вещи, он не собирался.

— Был бы в страхе перед пустыми оболочками без души хоть малейший смысл, я и сам их опасался, — наставительно сказал Велеслав и повел их по коридору: светлому и стерильному даже на вид, всему в кафеле (никогда не видел Никита, чтобы плиткой еще и потолок выкладывали), а потому создающем впечатление не столько коридора, сколько колодца. В какой-то момент почудилось, будто не идут они по полу, а перемещаются, словно муравьи по стене. — Ты, стажер, вероятно, в вампиров веришь и ширпотреб про зомбаков смотришь?

— Вот еще.

— А ведь в реальности существовали и те, и другие, — огорошил его эксперт, не без удовольствия полюбовался на то, как вытянулось у стажера лицо, а рот приоткрылся, и продолжил: — Только все обстоит намного прозаичнее, чем в ширпотребной ерунде с компьютерными спецэффектами. Знаешь, кого английские писаки некоторое время назад кликали кровопийцами?

Стажер повел плечом.

— Нда… плохо у тебя с историей, — покачал головой Велеслав. — Жертва ЕГЭ?

Стажер кивнул и обижаться не стал. Смысл обижаться на правду-то? Когда весь процесс получения среднего образования заключается в муштре и натаскивании на тесты, как-то становится не до учебы. Может, его и интересовало что-то помимо обязательной программы, но постоянная зубрешка — наверное, в других школах дело обстояло иначе, это именно Никите так «повезло» — убивало любопытство в зародыше.

— Пресловутый вампирский роман, если воспринимать написанное в виде не иносказания, а в лоб, иначе, чем извращением и назвать-то язык не повернется. Любовь к еде в прямом совокупительном смысле ведь именно извращение и есть. Как и сношательства различных девиц со всякого рода тварями — я слышал подобные писульки нынче популярны — тоже извращения чистой воды и межвидовое скрещивание.

— Ты загнул, конечно, — подал голос Пашка. — Если дракон антропоморфный, то к извращению времяпрепровождение с ним уже не относится.

— Ну… — Велеслав приподнял руку и пошевелил пальцами. — Как сказать.

— И в славянской мифологии существовали всякого рода змеи огненные, соблазнявшие дщерей человеческих, — напомнил Пашка. — И это я еще о Полозе не поминаю.

— И верно поступаешь, — заметил Велеслав, как почудилось стажеру, с очень хорошо замаскированным предупреждением в голосе. — И тем не менее, кровопийцами английские писаки прямо именовали английских же плантаторов. То, что со временем стало восприниматься любовными утехами девиц-человечек с кровососущими тварями, на самом деле ничто иное, как банальные соития белых плантаторов с чернокожими рабынями: то же социальное неравенство, то же осуждение непрогрессивно настроенного общества и прочие проблемы. Иноземная погань горазда делить людей на сорта по цвету кожи да разрезу глаз. Что касается зомби, они — иносказательное представление о людях, живущих неправильно с точки зрения так называемого «стандартного носителя цивилизации». Мода на эту дрянь пришла с запада, из мест процветающей толерастии, где нормально характеризующие индивида слова — негр, женщина, мужчина и прочие — вдруг стали ругательствами. Вот и выделываются теперь, как только могут, а глупые детишки за чистую монету принимают.

— Прошу прощения, — не то, чтобы стажера возмутило такое однобокое представление о фантастико-фэнтезийном жанре и осуждение всего западного, но захотелось устранить очевидный перекос в суждениях эксперта. — Замечу, у нас, в России, в упырей всегда верили, как и во всякого рода оборотней. Это не их придумки, а наши.

Велеслав обернулся к Пашке и подмигнул.

— Думать умеет и чего-то да знает — уже неплохо.

Стажер, намеревавшийся добавить еще что-то, тотчас умолк, в голове у него будто вспыхнула лампочка с намалеванными на ней масляной краской буквами, сложившимися в слово «проверка». Прочитывать слово «издевательство», расположенное под первым, очень уж не хотелось.

— А знаешь ты хотя бы одну сказку. Именно сказку, а не авторскую отсебятину нынешних клавиатуру пачкающих фантазеров, в которой живая девица уступила бы Кощею или упырю? Да чтобы все у нее сложилось хорошо после такого? — поинтересовался Велеслав и, посмотрев на Пашку, прибавил: — Змеи — иное, даже медведи — иное. Они пусть и связаны с Навью, но начало берут не из нее.

Стажер некоторое время молчал, видать, перебирал в памяти все известные ему сказки, затем вздохнул и признался:

— Ни одной.

— И не найдешь, — убежденно заявил Велеслав. — Твои предки дюже разборчивы были и делили носителей крови по единственному признаку: горячей и холодной. Те, кто носят в себе последнюю, могут быть неплохими собеседниками, с ними даже сделки заключать можно, но вот сношательств с такими быть не может.

— Да ну? — подыграл Пашка. — И на фиг тогда Кощею добиваться любви очередной стащенной дурочки?

— Во-первых, не во всех сказках он дурочек крал именно для того, чтобы женами сделать, — наставительно заметил Велеслав. — Тот же известный мотив про царевну-лягушку перековерканный-перевранный так, что аж неудобно, вовсе не про похищение невесты, а о возвращении дочери. И, между прочим, в некоторых пересказах старой сказки о том есть прямое свидетельство. «Василиса умней, хитрей своего отца уродилась, он за то три года повелел ей жить лягушкой», — и не говори, будто не слышал. Что же касается других… — Велеслав пожевал губами, — Кощей ведь царь Нави, из старших сыновей Рода, способный выходить в мир живых, более того, его смерть, считай принесение в жертву, активирует силы природы и ему же двери открывает. Умер в Яви — угодил в Навь, погиб в Нави — в Явь перенесся. Это у правян все просто до определенного времени было, а здесь — только так. Ну а девок он добивается по простой причине: именно его кровь любовь добровольная вполне способна вновь горячей сделать. На время, пока любви красавицы хватит.

Наконец, дошли до двери. Несмотря на беседу, к слову, довольно интересную, пусть и не имевшую никакого отношения к приведшему их сюда делу, преодоление коридора по внутренним часам Никиты заняло никак не меньше часа, а то и все полтора.

— Быстро в этот раз добрались. — Пашка одобрительно хмыкнул. — Три мига, пять сигов.

Не иначе потешался над стажером.

Велеслав покачал головой:

— Бери выше: пять сигов всего. Ты в свое время чуть ли не минуту в моем лазе провел, россказни о временах ушедших выслушивая.

Стажер обернулся и тотчас о том пожалел: хватанул ртом сухой прохладный и наверняка стерильный (морг же) воздух, да и застыл на месте. Показалось, не коридор это вовсе, а очень длинная нора.

Пашка хмыкнул. Кому как не ему было знать, что почувствовал стажер. В первый раз посещение логова Велеслава оборачивалось тем еще приключением.

«Пять сигов, — подумал он, ухмыляясь. — А неплохо».

Ухватив застывшего столбом стажера за рукав, Пашка потянул того через порог, приговаривая:

— Вот не просто же говорится «иди и назад не оглядывайся!» Учат сказки придурков, учат, а без толку. Конечно, нынче в соляное или каменное изваяние не превратишься, но вот столбняк на несколько часов до суток словить — как два пальца… об асфальт.

Пашка в свое время словил, а Велеслав, гад такой, выводить из ступора не стал, преспокойно ждал, пока сам выйдет.

— А… — начал было стажер, мгновенно «оттаяв», как через порог перешел.

— Бэ! — припечатал Пашка и сел за стол, у которого уже расположился хозяин кабинета со словами, которые и Пашка-то в свое время издевательством воспринял, а у стажера — жертвы ЕГЭ и трех-богатырных мультфильмах с говорящими конями — и вовсе, вероятно, шарики за ролики зашли.

— Заходите, гости дорогие, сказывайте: дело пытаете аль от дела лытаете. — И ведь даже не улыбался, гад.

«Впрочем, некоторые коды срабатывают на уровне подсознания, — подумал Пашка. — Можно это генетической памятью обзывать или эпигенетическим наследованием, или еще как-то; вспоминать про неписьменные культуры — суть одна. Коли система отбора не дала сбоя, стажер втянется, даже если до того никакой древней сказки не знал даже в перевернутом извращенном виде, а на одном современном ширпотребе вырос. Это как с обостренным чувством правильного-неправильного: у кого-то в крови, а для кого-то законы навыдумывали, поскольку отличить хорошо от плохо некоторые люди неспособны. И если стажер из последних, то переводить его придется куда угодно, а не в Особом отделе оставлять».

***

Квартирка была убогой. По крайней мере, по представлениям Маши. Однако две бутылки «Асти Мартини», выпитых на двоих, и третья, ожидавшая своего часа в пакете под столом, примирили ее с действительностью. Черт с ней, в конце концов, с обстановкой, главное, компания хорошая.

Вера оказалась отличной собеседницей. Да что там отличной? Самой лучшей! Недаром Маша дружила с ней со времен начальной школы и продолжила, перейдя на домашнее обучение. Единственное, что в Вере раздражало — ее комплекс, касающийся белого цвета. Вот… были готы, они также фанатели по всем оттенкам черного. Но готов Маша вполне могла понять: субкультура задает моду, в конце-то концов. Хочешь тусить с выбранной компанией, будь добра, соответствуй. Это… ну как на вечеринку к Самохиной (еще одна школьная приятельница, стерва богатенькая и змея подколодная) припереться в платье, купленном на рынке, и в дешевой бижутерии вместо дорогого «гарнитура», с рожей, намалеванной продукцией (слово-то какое дурацкое!) «Орифлейм» или еще какой косметикой для бедных. А вот Веру понимать Маша отказывалась. Белое на белом, причем даже оттенков нет — жуть да и только! Белизну очень хотелось испортить хоть так, хоть иначе. А хотя бы будто совершенно случайно опрокинуть на лучшую подругу бокал. Пусть шампанское — светлое, а все равно белое запятнает. И тогда, возможно, на душе у Маши окончательно станет легко-легко и приятно-приятно.

Подруга ничего о себе не рассказывала — это было просто замечательно. Она с готовностью слушала Машу и временами давала очень дельные советы. Например, над идеей избить и изнасиловать Векторову, поохала. Когда Маша рассказала, что не сумела найти исполнителя — посочувствовала, тяжело вздохнув.

— У этой дряни парней в приятелях больше, чем подруг, — жаловалась Маша. — И при этом она не давалка. С ней… ик, им инте-рес-п-но. Прикинь! Этим тестостероновым мудакам — а в этом возрасте все такие! — интересно не просто девке присунуть без обязательств, а разговаривать. Уж о чем с ней можно вообще говорить, я не знаю. Не об учебе же? А о модных тенденциях сами мудаки беседовать не станут поскольку не разбираются — они ж тупые…

Вера качала головой и явно с Машей соглашалась, исподволь подливая и ей, и себе. И пила с ней на равных, уж в этом сомнений точно не было. Знавала Маша людей-говна, которые стремились подпоить собеседника. Некоторые рассчитывали избавиться от малоприятного общества поскорее, отправив поспать, а кое-кто и на кое-чего пикантное рассчитывал. Во всяком случае, сама Маша так несколько раз попадалась. Вот только в ее случае всегда умудрялась оставаться в выигрыше. Одному мудаку пригрозила заявой в полицию, поскольку секс по пьяни можно вполне счесть изнасилованием (да и любой можно, если документа за подписью нет, заверенного юристом, хе-хе), другого вообще «обрадовала» тестом с беременностью (очень удачно нашла дома). Вот, кстати, то, что мама залетела, Машу беспокоило: пусть, брат и сестра младше ее, но все равно ж наследники, претендующие не просто на внимание родителей (этой радости Маше было не нужно), а на место в завещании (твари мелкие!). У Маши, впрочем, медленно зрел план, как бы так устроить маме выкидыш, чтобы ни одна скотина не заподозрила неслучайность оного, но о том можно было поразмышлять и потом, время пока терпело. Инка бесила гораздо сильнее.

— И ведь, п-нимашь, Верунь… — Маша всхлипнула, — имей эта жаба хотя бы модельную внешность, я поняла бы. Но она ж… жирная корова и при этом росточком ниже среднего!

Вера покачала головой.

— Ну ла-а-адно, — протянула Маша, — не совсем корова, но явно похудеть не мешало бы. А еще она одеваться не умеет совсем, шмоток, похоже, двое джинсов да три водолазки на все случаи жизни, про украшения я и не говорю. Красится вообще дерьмом каким-то стоимостью меньше десяти тысяч за всю косметичку.

Вера тяжело вздохнула.

— Вот именно! — Маша истолковала подобную реакцию в свою пользу. — С какими кадрами мне учиться приходится, прикинь? Совсем вкусы у парней испорченные. И ладно лузерами были бы, но ведь нет. Вот как мне с этим жить? Мочи ж нет…

— Действительно нет? — поинтересовалась Вера.

— Я стала непохожа сама на себя! — воскликнула Маша. — По всем параметрам ведь лучше этой… жирной дряни, а в выигрыше — она. И…-ик, самое отвратное, ей на меня насрать. Я эту тварь ненавижу лютой ненавистью, а ей все равно!

— Зависть… — протянула Вера и улыбнулась сильно недобро.

Настолько, что Маша даже слегка протрезвела, и в ее хмельную голову заполз вдруг липкий иррациональный страх. Внезапно показалось, что вовсе не Вера сидит напротив (да и не было у Маши по-настоящему близкой подруги никогда), а некая совершенно незнакомая ей девушка. Виктория… или Валентина, или даже Тамара (отвратительное имя, всегда оно казалось Маше каким-то противным). Да и не девушка она вовсе, а женщина в хороших летах, чуть ли не старуха. И как-то по-особому неприятно резанули глаза белые одежды, уже не топик и брючки с заниженной талией, а бесформенный балахон.

Вероятно, продлись страх чуть дольше, Маша сорвалась бы с места и кинулась к двери, выбежала из этой нехорошей квартиры под номером четырнадцать и с криком понеслась бы по улице, распугивая ночных прохожих. Но… Маша моргнула, и все встало на свои места. Напротив нее сидела ее давняя подруга Марина. Они очень давно, еще до школы, жили на одной лестничной клетке: квартиры располагались дверь в дверь. Потом семья Маши переехала в квартирку попросторнее и в дом пафоснее, но они продолжили видеться и созваниваться. Вот… можно выдохнуть. Марина замечательная и всегда готова выслушать лучшую подругу, не обременяя оную собственными неинтересными проблемами. Да и семья у нее приличная, просто папа Марины несколько тупее папы Маши. Но то нормально: у Маши всегда было все самое лучшее, это справедливо и правильно.

— А и пусть будет зависть, — заявила Маша. — Хотя это не она, а обостренное чувство спр-ведливости, присущее мне. Я объективно лучше этой стервы, но окружающие так почему-то не думают! И были бы эти окружающие еще чмом… чмами… эм, ну, ты поняла — наплевать да забыть. Так нет, некоторые из них не уроды внешне, при бабле, работе и вполне могли бы меня обеспечивать… всем необходимым, — и она тяжко вздохнула, подытожив: — Мир ко мне несправедлив, Маринка. Я уже дошла до того, что готова порчу на эту дуру заказать, пусть в чушь эзотерическую и не верю. Решила — насрать, если не сработает, не так уж денег и жалко, а сработает, так я потом занесу в церковь несколько тыщ, грех с души и отвалится. Хорошую религию придумали евреи, — пропела она на манер древней песенки, которую исполнял… Маша бы сейчас не сказала кто, — просто-таки замечательную, а потом всяким гоям впихнули: отслюнявь попу бабла и спи спокойно, а он уж грех отмолит, хе-хе.

— Есть способ посущественнее поигрулек с силами, в которых здешние люди разбираются еще хуже свиней в апельсинах, — как-то совсем по-взрослому и серьезно заметила Дарья. Эх, как же Маша ее доставала в детстве, придумывая всевозможные рифмующиеся прозвища: Дашка-какашка, Дашка-букашка, Дашка-неваляшка и прочие. И они все равно дружили. Дарья на нее не обижалась. На Машу в принципе не нужно обижаться, она же не со зла. А вот Ирина с третьего курса после вполне безобидного Ирка-дырка послала Машу в дальние страны пешим маршрутом и писать курсовик отказалась даже за хорошие деньги, пусть в тех и нуждалась. Вот ведь… дрянь лимитная! Понаехали из деревень, городским жить мешают. А ведь пятки лизать обязаны хотя бы из-за того, что из коровника своего вырвались и из цивилизации их обратно не поперли…

— Это какие же способы? Наверняка? — спросила Маша.

— Навернекее некуда, — улыбнулась Ленка. — Весь вопрос в том, дорого ли ты готова заплатить.

— Готова! На все готова! — воскликнула Маша, едва не подпрыгивая от счастья.

Рука дернулась, несколько капель шампанского попали на белоснежный топ подруги, и Маше стало совсем хорошо. Полный лютой злобы взгляд она заметить не успела и, разумеется, не могла предвидеть, что успела согласиться действительно на все, даже не обговорив условий. Если бы Маша поняла, что не пройдет и суток, как ее правый глаз будет глядеть из левого от окна угла, а левый, соответственно, из правого, кишки станут свисать с убогой люстры на три мутных плафона времен позднего Союза, а из лоскутов кожи выложат некий древний символ, она пришла бы в ужас. И, вероятно, хорошо, что она не заметила, когда перестала существовать.

***

Пашка постучал по столешнице костяшками пальцев.

— Женщина в белом, значит?

— Это ее переведенное на русский дословное прозвание в древнем протоязыке, — сообщил Велеслав, — а еще есть аналоги в эфиопском, месопотамском, бурятском, адыгейском, персидском…

— Вел, не продолжай, — попросил Пашка, — я знаю, перечислять ты можешь долго. И проименовать на всех этих языках данную бабу тоже в состоянии.

Велеслав широко улыбнулся. Зубы у него оказались ровные белые — хоть сейчас в рекламу зубной пасты.

«Еще бы, если яблоки грызть на местах преступлений, — подумал Пашка. — Кого-то блевать тянет, а этому — дополнительная подпитка организма, своеобразная плодово-энергетическая диета. Но лучше уж так, чем Вел стал бы «пить» людей напрямую или голодал».

— Не стану утверждать вот прям наверняка, что именно из-за нее траур у ранних цивилизаций упорно ассоциировался с белым цветом, но не исключаю.

— Ага-ага, а также из-за нее древние елочки требухой разукрашивали, — хмыкнул Пашка. — Правда, у нас и не перемена года, и «гирлянда» на люстре повисла… Хочешь сказать, захаживала эта хтонь в наш мир еще фиг знает когда и к кому?

Велеслав развел руками, затем ушел в третью по счету от входной из расположенных по периметру комнаты дверей. Сколько бы Пашка здесь ни был, а точное число ведущих отсюда ходов сосчитать (или запомнить?) не мог. Это как с коридором. В первое свое посещение логова, брел по нему, казалось, несколько суток, а теперь, чтобы пересечь, четверти минуты достаточно и пяти шагов. Стажер, если Велеславу верить — а этот гад никогда не врет и даже не преувеличивает — будет пробегать коридор, почти не заметив: вошел и тотчас в дверь уперся носом.

«По всему выходит, не ошиблась система», — мысленно вернулся к тревожащей теме Пашка.

Показатели стажера во многом превосходили его изначальные, хоть сейчас в супермены записывай. Только никакой зависти Пашка к такому не испытывал, как не чувствовал собственной ущербности. Да, по сути, он самый простой человек, без каких-либо выходящих за норму полезных особенностей. И что с того? Зато думать умеет, накачал себе мозговую «мышцу» и полагается на нее, как иные на силу мускулов и выносливость. А зависть — отвратительнейшее из доступных людям свойств, от которой проистекает большинство гнусностей и преступлений.

Немного настораживало, правда, то, что стажер не удивлялся, но мало ли после чего в Особый приглашают?

Как и ожидалось, вернулся Велеслав через дверь другую: пятую по счету от входной. В руках держал чайник, в другой — эмалированный поднос с чашками и всякими вкусностями.

— О! Печеньки! — чуть наигранно обрадовался Пашка, косясь на стажера.

Тот позеленел, но едва-едва: припомнил, где находится.

— Брось, — шепнул ему Пашка. — Ты здесь пока ни один труп не видел и сегодня, пожалуй, не увидишь, потому расслабься.

В чашки ожидаемо полился не чай и не кофий (кофе варят из известных бобов, а Велеслав любил цикорий, потому и называл небобовый напиток подобным образом), а то ли травяной отвар, то ли и вовсе компот. Ягоды в нем точно встречались, травы — тем более. И вкусный ведь был! С очень заметным насыщающим и бодрящим эффектом. Пил и пил бы его Пашка всю ночь.

— Последний раз была замечена при царствовании твоего отческого тезки: Питера Лексеича, — продолжил рассказывать Велеслав, время от времени поглядывая на стажера, который… — Ну надо же! Не вскакивает, опрокидывая стул, и не обвиняет меня в ереси, противоречащей верному курсу партийной идеологии, всеблагому материализму, кодексу строителей коммунизма и чего-то там еще. О полнейшей ненаучности выкладок, белой горячке и психической болезни, сведениях, противоречащих здравому смыслу, тоже не заикается.

— А чего ты, собственно, хотел? — удивился Пашка. — Времена интернетов и всякого рода фэнтезятины: человеческий мозг с пеленок подготовлен к возможности всего самого абсурдного. Еще политиканы… не к ночи будь, нечисть, помянуты, творят черт не разберет чего.

— Да-да. Поговорим о смене пола… — ухватился за шанс переменить тему и вывести собеседников на эмоции Велеслав.

— Лучше о деле, — наставительно попросил Пашка.

Велеслав пожал плечами.

— Она — существо древнее, и методы у нее соответствующие. Гуляет меж мирами и воздает тем, кто лишен, пуст или сгнил душой. Только не спрашивай, сколько уже гуляет и какие миры еще существуют. Ответ на последний вопрос: разные и всякие числом в бесконечность. На первый — не в курсе. Ты же изучал, как меняется сердечный ритм и жизненные показатели у космонавтов? А они, замечу, всего лишь над планеткой нашей поднялись, даже к ближайшим звездам не отправились. Изучал? Молодец. А теперь представь каковым изменениям или, скорее, их отсутствию подвергается это существо, шныряющее туда-сюда по необъятному космосу без летающих тарелочек и прочих технических костылей. Основная ее особенность в том, что перед людьми она многолика. Вот, скажем, нужно ей, может девчонкой или девицей предстать, захочет, женщиной в летах. А перед теми, кто ей противен — древней старухой. И обязательно в белом. Белые одежды — обязательное условие, и горе тому, кто их запятнает по злому умыслу. Раздражает пустодушников ее наряд, понимаешь? Вот, помнится, один римский легат…

— За что воздает-то? — поинтересовался Пашка, заодно прервав очередной экскурс в древнюю историю, на которые эксперт был мастак.

— За худшее проявление человеческой личности, — сказал Велеслав. — За зависть, — длинный и изящный, такие еще зовут музыкальными, палец уставился на стажера. — Только попробуй удивиться и помянуть отвратные мне заповеди.

— Не собирался даже! — заверил стажер. — Я идиот, что ли?

— Может и идиот, если на выборы не ходишь, — усмехнулся Велеслав, — но то твое и только твое дело. А вообще молодец, что не соврал. Твой наставник в свое время со мной любо-дорого, как соглашался, а сам решил специальную скорую вызвать и сдать меня с рук на руки товарищам-психиатрам. Ну просто сцена на Патриарших, исполнившаяся в жизни! Только без трамваев и членовредительства. И вызвал ведь! Я сам и не заметил, когда исхитрился. Пал Лексеич ведь не знал, что главврач Канатчиковой дачи — мой добрый и давний знакомец, и все разногласия, в том числе и по научной части, мы выяснили с ним… довольно давно.

— Не роняйте мой авторитет перед птенцом, товарищ, — попенял Пашка.

— Не буду, — хмыкнул Велеслав. — К тому же твой птенец желторотый уже сам догадался отчего я недолюбливаю заповеди.

— Они — свод законов, — пискнул (поскольку голос ни с того ни с сего сорвался) стажер и тотчас сделал несколько крупных глотков из чашки: понравился ему напиток.

— Молодец, возьми с полки пирожок. Неголоден? Может хоть печенюшку? Ну значит, так сиди, — сказал Велеслав. — Да, именно. Заповеди — это законы, причем вполне и только материального мира, имущественные, я бы сказал, даже, когда касаются таких аспектов как «жена ближнего». В те времена да у иудеев, что жена, что скот — одно и то же. Ну и убийства всякие — это не про душу сгубить, а про работника-кормильца лишить. И ведь было, было в байке о Каине и Авеле здравое зерно: из зависти один брат другого замочил. А свели к банальному: якобы присвоил божеские функции, возгордился и власть над собой отверг. Ханжи и лицемеры эти законишки со временем решили натянуть на души, а это не только не по правде, покону и прочему устному преданию, по-прежнему зиждущемуся в душах лучших представителей людей, но и вредно. Прежде всего, вредно для самих душ. Пустодушники, а то и гнилодушники рождаются с заповедями такими, путающие «хорошо» и «плохо», равняющие количество доступных им денег с духовной свободой, ставящие успешность в делах наивысшей ценностью, не видящие разницы между расчетом и любовью.

— А если по покону? — спросил стажер.

— Если по нему, то худший из грехов — зависть. А следующий — намеренная ложь для получения той или иной выгоды, — охотно сказал Велеслав. Вот только ни одна церковь не станет вводить их в число заповедей по вполне прозаическим причинам: зарабатывать не сможет, из бизнес-проекта, паразитирующего на страхе перед неизвестностью — очень прибыльного и почти без рисков, поскольку если прихожанину бог не помог, то именно прихожанин плохо молился и недостаточно сильно верил — превратится снова во вместилище духа.

— Всего две заповеди? — удивился стажер.

— Завета, — поправил Пашка.

Велеслав рассмеялся.

— Ты для начала по этим двум жить начни, а там, может, и еще какие откроются. Заветы эти, не заповеди, ведь не обязанность, вон сколько народу без них в роскоши живут и тем счастливы. Они про чистоту души; не про материальное богатство, а про чистое знание. А знание не вываливается сразу все. Дорогу осилит идущий. Что же касается заповедей этих… Убивать, конечно нехорошо, особенно ради собственной выгоды. А вот татя какого или врага, пришедшего пограбить да снасильничать, наоборот, убить правильно. Фашистов в последнюю войну верно убивали и не только на нашей земле, но и опосля, когда по их земле шли, поскольку убийство иногда воздаяние, а последнее — верно и благо. Уничтожить маньяка какого, террориста или тварь кровожадную — благо вдвойне, но только если убиты действительно маньяки, террористы и твари. Воровать нельзя, если для своего или чужого обогащения. Но если с голоду дети умирают или сам, а воруешь у богача-пустодушника, а не бедняги, что за работой света белого не видит, то оно и не грех, и совесть не запятнает. Ну и далее в духе. Все это — покон и правда, интуитивно ясная всем, чьи предки издавна жили в нашей местности и почитали древних богов, а с приходом иноземца смирились, да самого важного не забыли.

— Значит, не кровожадная маньячка — уже легче, — сказал Пашка. — Философия философией, а делать ведь что-то нужно.

— Она —не зло, — проронил стажер. — Скорее… санитар леса.

— Санитар, — Велеслав кивнул, — верно сказано, да не совсем. Если бы женщина в белом уничтожала бездушников, гнилодушников да пустодушников, причем, замечу, не всех подряд, а тех, кто уж совсем берегов не видит, так никто бы и не подумал ее останавливать. По всем правилам ведь поступает верно, человечество чистит от погани всякой, нам с коллегами, опять же, возни меньше. Но есть нюанс. Тот узорчик на полу из лоскутов кожи не просто так ведь.

Пашка очень тихо и сильно матерно выругался.

— Вот-вот, — согласился с ним Велеслав. — Она ту… ну или того, хотя первое процентов на девяносто скорее, поскольку пустодушники противоположный пол воспринимают только как средство своего обогащения и конкуренции. Те же радикальные фемки, считай, каждая вторая. Мужиков это тоже касается — тех, что по домострою живут да жен после алкогольных возлияний поколачивают. Но то так… лирика. Завидуют тем, кого считают сродни себе, в ком конкурента видят, а потерпевшая у нас — девка. Выводы?

— Нужно искать. В первую очередь среди однокурсниц, — сказал Пашка. — Я печеньку слямзию? — Велеслав улыбнулся. — Ну, океюшки.

— И что она сделает, когда… — начал стажер. Вот кому не до печенья было, но хоть о напитке не забывал: цедил, глотал, не отслеживая, когда Велеслав вновь и вновь наполнял его чашку. Чудодейственными свойствами обладал этот напиток: мысли прочищал, дурные эмоции прогонял, а с их особой работой только того и надобно.

— От девчонки зависит. Если настоящая, просто уведет, девчонка и не заметит ничего, полагаю. Предвещая вопрос, не знаю куда. И о том останется ли она жива — тоже не в курсе. Я из мира в мир по туманным лабиринтам не шляюсь, знаете ли, господа оперативники, пусть и, знаю: всякие байки в вашей среде обо мне бродят. Ну, а коли на бездушницу, пустодушницу, а особливо гнилодушницу наткнется, будет у стажера очередной повод прочистить организм, благо, он за сегодняшний вечер так ничего и не отведал.

— Н-да… — Пашка постучал по столешнице костяшками, потер переносицу, отхлебнул напитка.

— Чего мечешься? — упрекнул его Велеслав. — Терехову звони. Не по Сеньке шапка, не твоего поля ягода. Да и вообще, женщина в белом, боюсь, не подпадает под юрисдикцию наших славных внутренних органов… даже особых. И не под чью не подпадает.

Стажер вздрогнул. По всему выходило, очень его подмывало спросить, но сдержал любопытство. Сообразил, что в некоторых случаях молчание — золото.

***

Терехов Олег Станиславович оказался представительным, молодым на вид мужчиной. Инфернальной жутью, как от эксперта, — Никита в его присутствии робел, как не пойми кто — от него не веяло, и вообще казался самым обычным человеком. Бизнесмен средней руки, твердо стоящий на ногах и занимающий некую свою нишу — таких сейчас немало. А вот то, что он сильно непрост, Никита понял уже позднее.

Для начала Терехов посетил «нехорошую квартиру», к тому моменту уже убранную, вычищенную и разве лишь не вылизанную. Чего-то он там явно нашел, а может, и увидел. Не бывает такого, чтобы еще недавно спокойные, безэмоциональные люди внезапно чуть ли не подпрыгивали на месте, а потом выбегали прочь, подгоняя прочих едва ли не пинками. Скороговоркой выпалил адрес, и Павел Алексеевич не задал никаких вопросов, поверив на слово — Никите такое показалось и вовсе за гранью добра, зла и всего разумного.

— Он ясновидящий? — тихо спросил Никита у Павла Алексеевича, но тот лишь шикнул, а Терехов обернулся, пусть и находился от них уже шагах в двадцати и расслышать шепот не мог, улыбнулся, не показывая зубов, и сообщил:

— Ясновидения не существует, есть только логика и интуиция, иногда… ноосфера.

— Ясно тебе? — усмехнулся Павел Алексеевич, занимая водительское сидение древней, как говно мамонта, «девятки». «Ниссан» Терехова к тому моменту уже вырулил со двора, ловко миновав почти перегородившие узкую дорожку автомобили.

«Девятка» оказалась еще ого-го. Явно кто-то рукастый покопался у нее под капотом. Во всяком случае, от полностью приводного внедорожника она не отставала ни в скорости, ни в маневренности, а гнали они, нарушая скоростной режим, просто бессовестно. «Девятка» — с мигалкой и подвыванием, а перед «Ниссаном» плотные потоки автомобилей словно сами собой рассеивались. Он умудрился пробку миновать, как раскаленный нож брусок сливочного масла.

— И штрафов ведь не боится, — сказал Никита, сам не поняв с восхищением или почти с ужасом.

— А чего их бояться? — удивился сидевший на заднем сидении Велеслав. — Это взгляд еще не всякому человеку отведешь. Тому же гаишнику, если он настроен обязательно хоть кого-нибудь заловить и штраф выписать или копеечку стрясти — еще постараться надо. А электронному оку… да легче легкого. Эту нехитрую науку, вон, даже Пал Лекчеич освоил, хотя материалист-атеист до мозга костей и не лечится.

— У меня мигалка есть. И сирена, — не отрывая взгляда от дороги, огрызнулся Павел Алексеевич.

Пусть «Девятка» и была откровенно хороша в плане технического оснащения, а против так себе обзора не попрешь. Зеркал откровенно не хватало, и оперативник постоянно вертел головой, проверяя не влетит ли кому-нибудь в бочину. Терехову, наверняка, приходилось легче.

К названному месту примчались по меркам запруженного города, побив все неофициально ведущиеся рекорды. Даже ждать пришлось: где-то с четверть часа, показавшихся Никите бесконечными. Наконец, к подъезду длинного многоквартирного дома подрулило такси, из него вышла симпатичная, но не более — таких на самом деле очень много — девушка. Окинув их компанию быстрым взглядом, она поспешила к дому, взлетела по лестнице на высокое крыльцо. Пискнул домофон, разблокировав железную дверь.

Никита было дернулся, намереваясь проследовать за ней, но Павел Алексеевич вовремя удержал, положив руку на плечо.

— К чему девчонку пугать? — сказал он. — Еще примет тебя за маньяка, перцовкой в глаза прыснет, меж ног ботинком засандалит. Вот оно тебе, стажер, зачем? Ведь сразу видно: боевая. Оттого пустодушница черной злобой и исходила. Пустодушники, привычные подстраиваться, прогибаться под обстоятельства и людей, сильно негодуют, когда кто-то живет иначе, чем они.

— Поскрести всех повылазивших в последнее время «ярых общественников-борцунов», каждый второй — пустодушник, — не преминул заметить Велеслав.

— Но как же… — начал было Никита.

— Самый идеальный случай будет, если девчонка останется в неведении и про нас, и про женщину в белом. Зачем ее волновать? — произнес Павел Алексеевич и, помолчав, добавил: — Как бы ни обернулось, волновать и пугать никого не нужно.

— А она точно не на этаже ее поджидает? — спросил Никита минут через десять. — Или, может, уже в квартире?..

— Будь так, Терехов здесь не стоял. Успокойся. Чуйка у него сверхъестественная.

— Чуйка… — усмехнулся Велеслав. — Слово-то какое использовал.

— А мы ее не пропустим? — спросил Никита еще через пять минут.

— Такую-то? — коротко рассмеялся Велеслав. — Точно не пропустишь, это уж будь уверен.

Наконец, к подъезду завернуло еще одно такси и из него вышла… нет! выплыла просто ослепительная красавица. Причем, спроси его кто-нибудь, Никита не сумел бы объяснить, что такого особенного разглядел во внешности незнакомки. Фиалковые даже не глаза, а очи? Головой он понимал, что на таком расстоянии различить цвет радужек невозможно. Лунным сиянием переливающиеся волосы? Да полно, таких ведь не бывает. Фигурка? Идеальная, но этого почему-то не рассмотреть. Пусть и одета девушка в узкие джинсы и короткую курточку, а особенности фигуры будто размыты. Походка? Ну да, как у лебедушки, правильно великий поэт чудесную царевну описал. И одежды белоснежные. Удивительно, что во всей окружающей пылище и грязище не запачкала. В том же такси — мало ли на что сядешь или наступишь. Но нет, даже подошвы белых коротких сапожек оказались чисты.

Если бы Терехов не заступил визитерше дорогу, Никита так и смотрел осел ослом, ему только рот разинуть осталось и слюни пустить.

— Отлично, — хмыкнул Велеслав и процитировал старый-престарый фильм, который Никита часто видел в детстве. Его матушка считала именно советские детские фильмы и мультики правильными и полезными для подрастающего сына. Душевными, в отличие от пустых поделок, созданных ради праздного развлечения: — Мальчик влюбился. Мальчуганам полезно безнадежно влюбляться, они тогда начинают писать стихи, а я это обожаю.

— Морок? — уточнил Павел Алексеевич.

— Да что ты, — Велеслав фыркнул. — Побойся бога… ну, какого-нибудь. Ей вот это за каким лядом сдалось? Я еще понял, если бы намеренно отвела глаза мне или тебе, или вон… — он кивнул на Терехова, — этому супчику. А стажер ей не нужен. Потому видишь ты, Ник Викитич, ее суть, которая именно тебе неожиданно глянулась.

Никита вздрогнул и, вероятно, лишь через минуту сообразил, как назвал его эксперт: не изрядно надоевшим стажером и не просто по имени. Исказив, но все-таки по имени-отчеству, хотя последнего ему и знать, казалось, было неоткуда. По крайней мере, Никита так точно не представлялся.

— Не договорятся, — цыкнув зубом, прошептал Павел Алексеевич. — Видать, против этакой древности даже Терехов мелковат со всеми его дипломатическими способностями.

— Не в том дело, — сказал Велеслав. — Откупной нужен. А Терехов откупаться не любит, да и смысла не видит. Кто ему, по сути, эта девчонка? Никто. Таких, как она, на земле-матушке — тьма тьмущая. Ну, не повезло ей, так и другим тоже не везет регулярно, и очень многим страшнее и гадостнее, если уж начистоту.

— Что за откупной? — спросил Никита.

Он не заметил, какой взгляд бросил на него Велеслав и того, как напрягся старший товарищ, чуть ли не наставник — тоже.

— Кто ж ее знает? — прошептал Велеслав. — С такими сущностями гадать не перегадать. С одних не только жизнь, но и душу стребует, да и тех мало окажется, с других — слово или службу какую, может и просто улыбнуться и тем ограничиться. По-всякому за такую прорву времени бывало.

— Тогда я пошел, — сказал Никита.

Того, как дернулся его удержать Павел Алексеевич, а Велеслав положил руку ему на плечо, отчего оперативник будто застыл, Никита не видел, да и неважно ему было.

***

Теперь с белой древней пакостью беседовали двое. Терехов как-то на удивление легко воспринял появление еще одного переговорщика, хотя, насколько Пашка его знал, сюрпризов терпеть не мог. И ведь наверняка, потом не расскажет, о чем говорили. И стажер — тоже. Даже если выйдет сухим из этого «омута», ничегошеньки не запомнит. Оставалось стоять, ждать развязки и шипеть на Велеслава, проклиная его, на чем свет стоит.

— Гад подколодный… Да нет, ты еще хуже, змей, блин, искуситель…

— Ты не меня поноси, а смотри лучше, — отвечал тот, даже слегка на слова не реагируя. — Ну гад, ну подколодный. А тебе теперь имя стажера выучивать.

И действительно, разговор подходил к завершению. Их стояние на несильно теплом и приятном ветру (хорошо хоть слякоти нет) — тоже.

«Если отдел лишится перспективного пополнения, все шишки посыпаются на мою бедную голову, — размышлял Пашка. — Да и парня будет откровенно жаль. Вот надо было его в Особый выдергивать, чтобы погиб в первое же по-настоящему нелегкое происшествие? Вести беседы с женщиной в белом — это не домовых, перебравших самогона, по чердакам гонять, это… древняя и очень опасная сущность. Против нее с оружием не выступить, если, конечно, не хочешь стать мокрым кровавым месивом, причем моментально, даже понять ничего не успев».

— Думай потише, — рыкнул на него Велеслав. — Мешаешь. И… между прочим, на поступок такого рода и в стародавние-то времена не каждый десятый отважился бы, а сейчас, после выкидыша гуманизма в виде наивысшей ценности человеческой жизни — тем более.

— Да уж… — пробормотал Пашка. — Вот же… идиот влюбленный.

— Не в намеченную жертву, замечу, — сказал Велеслав. — Втюрился бы в девчонку с первого взгляда, с него совершенно иной спрос оказался. Я непременно его удержал, не сомневайся. Но ему ведь не жертва, а та, кого ты белой пакостью зовешь, глянулась. Девчонка же Нику Викитичу твоему не просто никто, даже не знакомица. Это совершенно иное, это уже Поступок с большой буквы «П», а не планы заполучить приглянувшуюся самочку с целью размножения.

— С большой буквы «П», ага-ага. В этом согласен, — пробурчал Пашка, — проверочное слово: капец. А ты… зараза, ведь все подстроил. С Тереховым спелся?

— Когда? — уж больно хитро прищурился Велеслав. — Мы ж с ним не оставались наедине, при встрече даже словом не перемолвились.

— Таким… как вы, и взгляда достаточно.

Терехов отступил, даже отвернулся, всем видом показывая, что умыл руки и от него больше ничего не зависит. Белая дрянь со стажером говорили не больше минуты. Затем пришелица потянулась к нему и поцеловала в щеку, развернулась и… исчезла. Может, сразу сквозь землю провалилась, может, наоборот, воспарила или ступила на те самые заповедные тропы меж мирами, в туманный лабиринт — название-то какое дурацкое Вел выдумал — ушла. Пашке уже все равно было, он хотел подойти, но Велеслав снова положил тяжеленую свою лапищу, к которой слово «рука» не подходило вот совершенно, ему на плечо, словно пригвоздив к асфальту подошвы ботинок.

— Пусти, сволочь… — каким-то чудом процедил Пашка.

— Ну уж нет… Гад — это сколько угодно, но сволочью никогда не был и не стану. Истерику заканчивай, нашел время.

— З…араза, — прошипел Пашка.

Вроде бы, успокоился. Велеслав его отпустил, и Пашка даже не попробовал ему врезать — все равно из этой затеи ни черта бы не получилось. Пашка, в конце концов, не скандинавский бог, чтобы мериться силами со змеями. Тем паче, даже у Тора против Емур… а и фиг с ним, с мудреным имечком, ничегошеньки не вышло.

И все же, когда стажер… Никита, то есть, добрел до них с видом полнейшего обалдения на лице, Пашка не выдержал:

— Ты совсем идиот? Кретин! Альтернативно одаренный выкидыш массовой культуры эпохи дикого интернета!

— Кто?.. — Никита моргнул, взгляд стал чуть более осмысленный, выражение лица — менее глупым, да и вид — не такой счастливо-придурковатый.

— Того! — гаркнул Пашка. — Будешь такие кренделя отмачивать…

Велеслав хохотнул.

— Оригинальное выражение, запомню.

— Ой, да пофиг, — махнул на него рукой Пашка и уже спокойнее договорил: — Будешь всякий раз предлагать себя вместо жертвы, не доживешь не только до пенсии или отпуска, а даже до первого больничного. И на похороны твои, Никита, я не приду, так и знай.

— Это значит… — начал тот.

— А то и значит, что отжил ты свое в стажерах, придется новое прозвище выдумывать, — бросил Пашка и побрел к «Девятке».

Никита проводил взглядом «Ниссан», мигнувший на прощание алыми огнями стопорей при выезде на улицу. В спину подтолкнул Велеслав.

— Чего застыл? Кого ждем? Пашка, когда дурной, вполне один уехать может, а я терпеть не могу прохладные ночи. Брр… не май-месяц.

— Ага, —Никита вздохнул и пошел к машине. — А в мае, между прочим, снег выпадал и лежал еще целую неделю. Потому не май-месяц, и хорошо.