Женские персты и восковые лотосы

Багряный осенний лист, словно заблудшая слеза природы, робко прильнул к шершавому крыльцу старинного особняка.

Маленькая фигурка, с сердцем, бьющимся трепетной птицей в груди, робко озиралась по сторонам, словно боясь спугнуть тишину. С замиранием души протянула она руку к холодному, чугунному молотку, и тихий стук разнесся в осеннем воздухе, как несмелая мольба о спасении.

— Че́ надо? — проскрипел некто, вынырнув из полумрака дверного проема, — опять сухари несете?

Неуклюжая девчонка, словно проштрафившаяся школьница, прятала дрожащие руки за спиной.

— Что на этот раз? — не унимался тип, — мыло французское, печенье заморское, дуст ароматный? Может, керосину плеснуть?

— Пончики, — пролепетала незнакомка, выудив из-за спины плетеную корзинку. Показала пару пышных, глазированных пончиков. Аромат ванили робко коснулся затхлого воздуха.

Мужчина прищурился, разглядывая ее тонкие, измученные руки. — Деньгов нет, — отрезал он. — Идите с Богом.

— Постойте, — взмолилась девица. — Пончики в дар! Пустите переночевать, прошу вас.

— А, бесприютная! — усмехнулся хозяин. — По обноскам сразу видно.

— Не бесприютная, — всхлипнула девчушка, опуская взгляд. — Из-под венца… Жених – мешок с деньгами, а я сирота. Свадьба – обман, я и сбежала. Впустите! Всего на одну ночь…

— Ладно, залетай, — дверь распахнулась, являя сумрачные недра жилища. — Прислуга нужна. Сойдешь?

— Спасибо, — еле слышно прошептала беглянка и, боясь, что хозяин передумает, скользнула в спасительный проём.

Незнакомка, чье платье помнило пыль дорог и шепот чужих ветров, робко ступила в огромную прихожую, заваленную тенями прошлого, вещами, словно хранящими отголоски давно ушедших жизней.

— Нравится? — вопрос прозвучал хрипло, вырвав Анну из плена ее размышлений. Хозяин дома поймал ее взгляд, задержавшийся на обветшалой вешалке.

— Простите, я… Анна, — торопливо представилась она, стараясь спрятать дрожь в голосе. — Где у вас кухня?

— А! — словно очнувшись от забытья, произнес он. — Пройдемте. Корзинку-то давай сюда. Надеюсь, там не отрава какая? Я... Николо Кастелли.

— Что вы, — едва слышно ответила Анна, чувствуя, как в груди поднимается ледяная волна страха. Николо Кастелли! Знаменитый художник, мистик-отшельник.

Николо предложил Анне в качестве еды кусок старого хлеба, солёную рыбу, лук и бутылку вина. Скудный пир, натюрморт безнадежности. Хозяин дома щедро делялся с ней остатками еды.

— Мне нужно за едой съездить в харчевню. Выдержишь пару дней одна?

Его голос звучал хрипло, словно шепот ветра в пустой трубе. В глазах плескалась тревога, как в мутной воде застоявшегося пруда. Он боялся оставить ее, как путник боится заблудиться в темном лесу.

— Конечно, мука нужна и масло.

В ее ответе слышалась сталь, отблеск былой силы, затерянной в лабиринтах бедности. Мука и масло – не просто продукты, а символы жизни, надежда на будущее, пусть и призрачное.

— На заднем дворе курятник. Птицу не трогать до моего приезда.
Накануне я сварил похлёбку. Будешь?

Этот вопрос прозвучал, как музыка среди хаоса. Похлебка, сваренная от усталости, была символом заботы, последней искрой тепла в ледяной пустыне отчаяния.

Хозяин хлебал суп "жуткой" ложкой из куриной лапки. Этот уродливый предмет – символ выживания любой ценой. Костлявая конечность в роли утвари – зловещее напоминание о цикле жизни и смерти, где из "праха рождается надежда".

***
Хозяин уложил ее спать рядом с собой. Комната наполнилась запахом лука и едким дыханием крепкого вина, запахом отчаяния и безысходности, который словно давил на плечи Анны.

Он не прикоснулся к ней, но и не предложил другого ложа, оставив наедине со своим ужасом, сковав душу ледяной тоской.

А наутро, оставив ее одну в этом проклятом доме, словно забытую игрушку, он исчез, забрав с собой последние крохи надежды.

Воздух звенел невыносимо тонко, будто в хрустальную тишину ударили мириады крошечных колокольчиков, предвещая нечто ужасное.

Анна, не в силах противиться зову странного, завораживающего пения, вышла на задний двор. Сердце её сжалось от неясного предчувствия.

И вдруг земля задрожала, словно в агонии. Из разверзшейся тьмы, подобно кошмарным росткам, стали тянуться к небу костлявые, скелетные руки, молящие о помощи, о спасении, о жизни.

Одна из этих леденящих рук, дрожа от нестерпимой боли, попыталась ухватить Анну за подол платья, словно умоляя её остаться, не бросать в этом кромешном аду.

Анна, не в силах вынести этот немой крик отчаяния, захлебнулась собственным ужасом. Сердце её разорвалось от жалости и бессилия, и она, издав истошный крик, бежала в дом, преследуемая призраками прошлого и страхом перед неведомым.

Анна в одиночестве бродила по дому и случайно попала в мастерскую.

Среди хаоса красок и холстов взгляд зацепился за глиняные руки. Их были десятки, сотни. Разбросанные по полу, сломанные, с отбитыми пальцами. Каждая ладонь, казалось, хранила свою историю, невысказанную мольбу. Холод пробежал по коже.

На столе – застывшие в воске цветы, навечно пленённые в своей красоте.

Но самое странное ждало в центре. Огромная композиция из глиняных рук. Они переплетались, тянулись вверх, создавая подобие дерева.

Девушка спешно покинула комнату. Хотелось есть.

В поисках сухарей Анна прошла на кухню.

Горстка муки, немного масла, несколько овощей и суп готов.

Вскоре явился Николо. На телеге привёз продукты. И потянулись однообразные дни.

Она помнила тот день, когда художник впустил её в свой дом. Странный мир, бесконечный труд, тяжёлый взгляд художника и его мучительное ночное присутствие стали её наказанием.

Однажды она проснулась от его шепота. Его пальцы, грубые от глины, нежно гладили её ладони. Он рассматривал их, будто драгоценность, и шептал о вечности. О том, как сохранить их красоту… навсегда. Он даже покусывал их, словно пробуя на вкус.

Страх, ледяной и всепоглощающий, сковал её. В памяти всплыла мастерская. Глиняные руки. Маленькие, детские ладошки, висящие на цепочках…

Однажды он потерял контроль. Удар, темнота, ледяной пол каморки. Голод и страх сплелись в единый клубок. А потом – снова работа. Печь кексы. Много кексов. Она чувствовала, как жизнь покидает её, как силы уходят в эти бесконечные рецепты. Она боялась, что станет частью его безумной коллекции. Еще одной глиняной ладошкой, повешенной на стену.
Однажды он показал ей свои творения.
Пальцы… складывать в цветы. Кексы… цветы… все смешалось в ее голове. Она ждала, когда же этот кошмар наконец закончится.

***

Николо был одержим женскими пальцами. Маленькие и большие, нежные и грубые, фарфоровые и смуглые – он бережно собирал их, словно драгоценные камни для своих безумных украшений.

Чтобы завладеть ими, он шел на отчаянные сделки, подкупая безучастных служителей смерти.

Сначала он просто хотел рисовать, но глиняные ладошки в качестве амулетов разбирали лучше.

Николо, словно безумец, готовил эскиз нового кошмара. На бумаге роились чудовищные цветы: актиния, страстоцвет, пион, каждый лепесток – пропитан мукой и кровью.
Лотосы, похожие на сложенные пальцы.

Пышный цветок багровых и фиолетовых оттенков. Каждая деталь, словно проклятие, выписана с маниакальным вниманием.

Пион или георгин? Пион! Опьяняющий, страшный пион, полный тяжких воспоминаний. В самом сердце – кекс Магдалена, блестящий и соблазнительный, творение рук новой служанки Анны.

Внутри – алая начинка, тайна, приправленная кровью. Вместо соли – горечь слез.

И вдруг взгляд его застыл на живых частях этого ужасного пазла. Казалось, цветок решил расцвести сам, обретая жуткую жизнь.

Анна… В ней есть искра! Словно дом, измученный тишиной, снова задышал. Призраки прошлого запели свои печальные песни. А теперь – ожившие цветы. Он станет бессмертным!

Он выбрал страстоцвет. Страсть, сладкая, как мед, горечь и надежда на искупление.

***
Кексы! Горы кексов! Вишневый сироп, струящийся, словно застывшая кровь.

За окном – печальное эхо голоса, словно плач потерянной души. Анна спешит закончить, отправить противень в жар печи, дать уставшим рукам отдых. Но Николо, ненасытный, снова требует больше.

А пальцы… Как они болят! Она прячет их в ледяную воду, избегая безумного взгляда хозяина. Нет, нельзя думать о мастерской! Несколько дней голодания ничто по сравнению с постоянным ежесекундным страхом.

— Завтра… Важный день, — сухо бросает он, впиваясь взглядом в ее усталые руки. — Работай!

***
В здании необычных искусств было не протолкнуться. Целый зал был выделен нескольким стеклянным шкафчикам. Страстоцветы, увенчанные кексами. Георгины, пионы, актинии… Хрупкое, восковое подобие женской нежности, застывшее в пальцах. С распиской, что это – дар, добровольный дар.

Цветы пульсировали жизнью, пуская страшные ростки, храня ужасную тайну.
Художник сжимал руки, чувствуя зловещую боль уколов.
Один из цветков ужалил его, заразив неизвестной болезнью.

Нужно успеть многое сделать.
Скоро он расскажет Анне все. Она – его руки, его вдохновение.

Таинственный шепот манил в сад. Дом, построенный на костях, хранил мертвую память.
Проклятые руки тянули его в могилу. Он не убивал! Они уходили сами!

Длинные, короткие, утонченные и грубые – все пригодились. Не гнить же им в земле?

Холод пронизывал его до костей. Пальцы пылали болью, словно готовые дать побеги.

А потом – тьма.

***
Женский голос, грустный и красивый, звучал в саду.

Анна отложила лопату в сторону.
«Может керосину плеснуть?»
Дышалось удивительно легко, словно руки освободились от оков.

Теперь она свободна! Безумец в могиле.

Можно уйти и печь кексы где-нибудь в другом месте. А можно...

Анна увидела призрак совсем рядом.

Звуки волшебной музыки захватили ее разум.

Она останется.
По двору спокойно гуляли куры, клюя редкие побеги неизвестных растений.

***

— Купите кексы! Свежие кексы!

Девочка подбежала, чтобы лишь взглянуть на запретные лакомства.

—Сахарные ладошки! — воскликнула она.

—Для тебя в подарок, —улыбнулась девушка.

Чарующий голос, раздавшийся из ниоткуда, заставил девочку забыть о покупках.
Она вздрогнула от страха, заметив призрачную тень на пару секунд.
Затем перевела взгляд на продавца. Девушка превратилась в неживой скелет.
Девочка моргнула. Продавец опять живая.
Её охватил леденящий ужас.

Бушевал ветер на останках палатки, но никто, кроме девочки не замечал. Все радовались весне.