Жертва для дракона

— Значица так, — мрачно сказал староста, оглядев свой малый совет, который всё не мог никак проникнуться важностью дела, ради которого был собран: мельник о чём-то шушукался с Куркулём… в смысле, с Михой, мужиком прижимистым и себе на уме, старая Холера, которую никто не звал, но которая всё равно припёрлась, зыркала своими совиными глазищами так, словно выбирала, кого бы проклясть, а кузнец просто с ходу потребовал у старостихи пива — гло́тка у него, видишь ты, пересохла. Хозяйка на кузнеца посмотрела неласково, но ссориться с таким полезным человеком не стала, принесла жбан с ледника, и понятно, что пива захотели все, даже ведьма. Староста дождался, пока все выпьют по кружечке, и начал свою речь заново: — Нынче осенью наша очередь посылать девку к колдуну.

— Как наша? — всполошился мельник, у которого поспели аж три девки на выданье. — А верхнегорские?

— Окстись! — сказала Холера злорадно. — Их очередь в тот раз была, сапожникова старшая чёрный камушек вытащила, а младшая той же осенью замуж выскочила, с приданым-то, которое за старшую сестрицу собрали. Нет бы хоть годик траур поносить по сестре-то…

— Ты это, Ханна, — перебил её староста, — помолчи чуток. Потом вон моей расскажешь про сапожникову младшую, а нам надо прикинуть, кто из девок у нас камушки тянуть будет.

— А чего сразу девки? — возмутился мельник. — Пусть парни тоже жребий тянут!

Староста хмыкнул: ну, понятно — чем больше народу, тем скорее чёрный камушек вытащит из мешка кто-то другой, а не мельниковы пухленькие, сдобные плюшечки.

— Так тебе парней и отдадут, — возразил кузнец, водрузив на стол чёрные от нагара мозолистые кулаки, так что сразу стало ясно — на кузнецовых младшеньких, ещё не женатых, лучше даже не смотреть. Целее будешь.

— Приболотные в тот раз отдали, — припомнил Миха. Ему-то, в общем, было всё равно, у него и сыновья были женаты, и дочь замужем в Рыжей Глине, но ему хотелось позлить кузнеца.

— Так они кого отдали, — презрительно отозвался кузнец. — Этого, как его? Белобрысый такой дурачок-пастух, всё на дудочке играл? Болтали, что вот так заиграется, а стадо разбредётся кто куда, вот он и тёлку Жихареву, породистую, с графства соседского привезённую, волкам и скормил.

— Не скормил, — поправил мельник. Не справедливости ради, а чтобы в свою очередь позлить ведьму. — Потерялась она, а Нутины парни её тогда нашли на болоте и хозяину пригнали. Не задаром, понятно, вот он и орал, что всё до последней нитки с дудочника взыщет.

Нута была знахаркой в Болотищах, и болтали, будто Ханна-Холера таких, как Нута, с костями сожрёт и не поперхнётся. Ну, может, и так. Кто их знает, этих ведьм, как они силами меряются? Да только у Нуты было двое сыновей- первостатейных охотников, а от стрелы под лопатку, как ни крути, никакое колдовство не спасёт. И оба были женаты, а младшая невестка, говорили, тоже того… поколдовывала. А уж внуки по болоту шастали, как по своему подворью, не боясь ни трясины, ни нечисти, так что народ шептался, будто к деду они бегают по ягоды, не от человека Нута своих парней родила… А вот Холера не сподобилась ни родить, ни ученика завести, и в одиночку ей тягаться с болотниковой полюбовницей явно было не с руки, могла она там её с костями сожрать или не могла.

Холера на мельника глянула злобно и подозрительно, но он сделал вид, будто Нутиных сыновей помянул просто так, будто нечаянно к слову пришлось, и она постучала кружкой по столу, подзывая старостиху.

— Деточка, — сказала она нестерпимо-сладким голосом, — принесла бы ещё старухе пивка твоего, а? Уж до чего оно тебе нынче удалось, до чего удалось…

«Деточка», у которой было уже четверо внуков, мрачно поглядела на ведьму, но взяла жбан и ушла за пивом. А то ведь сквасит весь бочонок. Пусть уж лучше выпьет пару кружек — авось поперхнётся.

Поперхнулась она, как же! Да и у остальных ничего в глотке не застряло, вылакали только так. И на опустевшую миску с вчерашними ватрушками посмотрели, словно на посиделки пришли, а не по делу. И напоминая о деле, хозяйка поставила перед мужем мешочек сушёных бобов. Староста его неохотно развязал и вытащил три крапчатых сморщенных боба.

— Ну, вот твои три, — сказал он мельнику. Тот горестно кивнул. — И твои двое, — непреклонно прибавил староста, обращаясь к кузнецу. Тот гневно раздул ноздри, но Холера его опередила:

— Да ты погоди наших считать! Приблуда-то, которая у Бирюковой вдовы живёт, не лучше пастушка придурковатого. Дед у неё помер, ко мне в ученицы не идёт — какая из неё знахарка будет? Никакого проку с соплячки, вот её и отдать.

— Хм, — сказал староста, рассеянно погремев бобами в мешочке. Понятно было, что ведьма злится на девчонку, пославшую её тёмным лесом, но связываться с нею сама она с чего-то… боится? Дед-то у той непрост был, ой непрост. Не знахарь деревенский, настоящий магик, с чего-то, а скорей, от кого-то забившийся вместе с внучкой в здешнюю глушь. И ежели отдать девку злому колдуну на прокорм его дракону, то получится, что Холера чужими руками посчитается с нею за отказ.

А с другой-то стороны, кто им эта Дара? Дед у неё и впрямь полезный был мужик: и вылечить тебе больного, и роды трудные принять, и погоду угадать на две-три седьмицы вперёд, и подсказать, где колодец сподручнее копать… да много чего ещё. А внучка его ни лекарскому делу толком выучиться не успела, ни к деревенской работе не была привычна. Родных у неё опять же нет, никто не станет ни грозить, ни в ногах валяться. И свои все целы.

Он посмотрел на мужиков за столом (на Холеру можно было и не смотреть, на рожу её злорадную) — народ изображал задумчивость, но ясно было, что ведьмина мысль всем понравилась.

— Ну, так чего? — спросил староста, не желая брать на себя одного такой грех — отправить живого человека на лютую смерть.

— А чего? — буркнул кузнец. — Всё равно ж кого-то посылать придётся, а она и впрямь не нашенская. Чужачка и есть чужачка.

— Девку жалко, — притворно повздыхал мельник, — но у неё ж и правда родни никакой. А ежели кого из наших отдавать, обид потом до следующего раза хватит, на все три десятка лет.

— Эт верно, — согласился староста, и остальные поддержали его нестройным ворчанием, что чужачка по-любому лучше.

На том и порешили. Староста ссыпал бобы в мешочек и вернул его жене, кликнул сыновей и пошёл с гостями на площадь перед часовней — созывать сход.

Могучий, страшный и злой колдун Хризострат на самом деле был таким владыкой, что лучшего и желать не надо. Всё, что ему нужно было от крестьян и охотников из деревушек, кривым неровным кольцом охвативших его башню — это вполне посильный по самому неурожайному году оброк в виде провианта для его слуг-змеелюдов. В споры и свары своих подданных он не лез, предоставляя старостам право разбираться как сами знают, работать по хозяйству в своей башне не только не заставлял — за ворота никого не пускал, даже телеги с мукой, овощью и тушами разгружались на той стороне подъёмного моста. Были, конечно, любопытные дураки, тянувшие шеи, чтобы хоть одним глазком глянуть, а что там, за двухсаженной каменной стеной, но разумные люди спешили выгрузить оброк и отъехать от башни как можно дальше, да поживее, пока колдун на что-нибудь не разозлился и не кликнул своего дракона.

Дракон у колдуна был… ну, одно слово — дракон. Здоровенная крылатая ящерица, плюющаяся огнём, в своё время в два счёта разогнала войско графа, решившего, что приличный такой кусок земли к востоку от его владений ему совсем не помешает. И к служителям Света Предвечного, говорят, колдун на нём наведался, когда пресветлые братья задумались, а с чего это такая паства томится под властью злобного чернокнижника и десятину храму не платит? Хризострат якобы заявил, будто ему наплевать, кому молятся людишки на его землях — Предвечному Свету, Старым богам или молнией разбитому пню в Палёной роще. Хотите, дескать, поставить часовню, так и ставьте себе, но в мои дела не лезьте. И служители Света с этим якобы согласились, потому что на крыше храма в это время сидела огнедышащая крылатая змеюка. Кто мог этот разговор слышать, а после подслушанное разболтать — Предвечный Свет знает, но слухи такие упорно ходили, да и пресветлые братья в самом деле злобного чернокнижника не трогали, как и он их. А ещё дракон любил охотиться на разбойников. Именно охотиться — налететь, растерзать негодяев, разгромить и сжечь постройки вместе с теми, кто из них выскочить не успел… но разбойников он однако не жрал — ни сырых, ни прожаренных в его пламени. Видно, грязные и вшивые мужики, жёсткие и вонючие, были ему не по вкусу. Вместо этого каждые пять лет дракону жертвовали по молоденькой девке или парню — деревня за деревней присылали вместе с оброком.

Даре с дедом всё это выложили, когда они только здесь поселились (Дара заикнулась было про перевал, но дед только невесело посмеялся). В ту осень как раз отдали дракону девушку из Верхнегорья. Родители тех, кто вытащил белые камешки, скинулись на приданое младшей сестре бедняжки, но старшую это, понятно, не вернуло. Этой осенью подошла очередь Заречья, и Дара с беспокойством думала о том, как бы дракону не скормили без всякого жребия Ринку: у той же ни отца, ни братьев, даже младших, мать-вдова защитить свою старшую точно не сумеет, да и от неё самой проку немного.

Ну, не воин она, и даже магом настоящим стать не сумела — не было у неё отцовского боевого дара! А целительский, в мать и деда, надо было ещё очень долго и настойчиво развивать, однако после смерти деда с наставниками было сложно. Старуха с очаровательным прозвищем Холера одно время крутилась, зазывала к себе в ученицы, но Дара вежливо отказалась от такой чести, потому что знахаркой Холера была так себе, а по-настоящему ей удавались только пакости в виде заковыристых и трудноснимаемых проклятий. Деревенские её ненавидели так же сильно, как и боялись, и это очень осложняло Даре жизнь: к ней обращались только те, кому старуха помогать отказалась. То есть, те, кому Дара и сама помочь не очень-то могла — либо за недостатком знаний и опыта, либо потому что время было безнадёжно упущено. Собственно, если б не охотники, которые Холеру не любили, но и не боялись, да не пресветлый брат Кириан, без конца обострявший свою подагру вином и жирной острой пищей, было бы совсем печально, а так удавалось кое-как сводить концы с концами и даже понемногу помогать хозяйке, в одиночку выживающей с четырьмя девчонками. Хотя бы десятину храмовую с пресветлого брата выторговать, да лечить вдову с дочками бесплатно, особенно самую младшую, слабенькую и болезненную.

Дара готовила (для Кветки, главным образом) прогревающее растирание впрок, добавляя в мерзкого вида бурую массу топлёный жир по капле и тщательно эту смесь перемешивая, когда в дом влетела растрёпанная Ринка.

— Дара! — завопила она, задыхаясь от слёз. — Дара!..

— Опять? — взвилась та, схватив её за руки и задирая рукава до локтей. Никаких багровых пятен там на этот раз не было, и она с бесцеремонностью целителя рванула тесёмку, стягивающую ворот рубашки. Однако и там кожа тонкой шейки, умилительно торчащих ключиц и худеньких плеч была чистой, без синяков и ссадин.

— Нет, нет, — Ринка отпихнула её руки и судорожным рывком затянула тесёмку обратно. — Беги, тебя дракону скормить хотят. Сход решил, сюда мужики идут уже!

Она заметалась, хватая что под руку попадётся и пихая схваченное в котомку, а на Дару словно напал столбняк. Она медленно, очень медленно нагнулась и подняла с пола деревянную лопаточку, которую уронила, увидев зарёванную подружку, аккуратно положила на стол и зачем-то плотно прикрыла горшок с топлёным жиром. Наверное, чтобы кот не добрался.

— Ну, раз идут, — деревянным безжизненным голосом сказала она, — надо выйти во двор, а то вломятся сюда всей толпой, замучаетесь потом полы отмывать.

— Какие полы, что ты болтаешь, дура? — горестно завопила Ринка. — Беги, говорю!

Дара покачала головой, накинула дедову старенькую, но всё ещё тёплую котту (под вечер особенно ясно становилось, что лето уже кончилось, как бы днём ни светило солнце) и, не слушая причитаний, вышла во двор. Куда уже, отпихнув плечом хозяйку, вваливался старший сын старосты, за глаза прозванный Хряком.

— А, вот она и сама! — радостно завопил он, тыча пальцем в Дару. — Что, Рыжая…

Договорить он не успел, потому что Дара деловито чиркнула ножом крест-накрест по левой ладони и, быстро шагнув ему навстречу, впечатала окровавленную ладонь ему в лоб.

— Если ты, паскуда, — тихо проговорила она, и у всей толпы, заполнившей тесный дворик, мурашки по спинам пробежали от этого бесцветного голоса, — ещё раз свои грязные лапы распустишь, у тебя даже на собственную бабу никогда больше не встанет.

Побелевший Хряк очумело размазывал кровь по лицу, не понимая, чужая это или своя. Братец сунулся было ему на подмогу, вымученно хохотнув:

— Так тебя ж дракон сожрёт, и проклятие твоё тю-тю!

— Дурак, — равнодушно обронила Дара, брезгливо стряхивая кровь с руки (брызги попали на кузнеца, и тот опасливо подёргал рубаху, словно боялся, что и его тела коснётся про́клятая кровь). — Как только я умру, проклятие завяжется на мою смерть и станет неснимаемым. Спроси вон госпожу Холеру.

Старуха, разумеется, была уже тут как тут, кто бы сомневался. С наслаждением пялилась на происходящее, на прозвище обиделась, конечно, но упустить возможность сказать гадость просто не смогла.

— Истинная правда, — с чистым, бескорыстным удовольствием поддакнула она. — Пока ведьма жива, либо её самоё упросить можно, чтоб проклятье своё сняла, либо другую найти, посильнее. А как помрёт, так и всё — насмерть тебе сделано будет, да ещё и детям перейдёт.

Народ шарахнулся от Хряка, как от заразного больного. Старосту в Заречье не сильно любили, но всё же уважали. Сыновей его — просто не любили, а уж про́клятого сыночка теперь, того гляди, вовсе из деревни выживут. Дара против такого совершенно бы не возражала.

— А ну тихо! — рявкнул староста. — А ты, девка, того… руки бы сама не распускала.

— А то все кости переломаете? — насмешливо спросила Дара. — И избитую Хризострату притащите? Или вообще для начала по кругу пустите? Интересно, как это ему понравится?

Староста смешался, а про себя подумал, что правильно они решили знахарку недоделанную колдуну отдать. Вон ещё и титек толком не выросло, а она уже наглая такая. А дальше-то что было бы? Как пошли бы лет через пять-шесть с Холерой собачиться, так и всей деревне бы перепало, пока они разбираются, кто страшнее?

— Колдун тебя всё равно дракону отдаст, — буркнул он. — Жевать проще будет. Словом, так. Через пару дней соберём оброк, поедешь с ним в башню. Вздумаешь удрать — сунем в погреб, и будешь там сидеть, а так в баню сходи, помолиться там или попрощаться с кем вздумаешь… чтоб всё по-людски.

— По-людски? — усмехнулась Дара. — Ну, спасибо. До смерти помнить буду вашу доброту.

Она обвела толпу многообещающим взглядом, и компания придурков, явно настроенных вломиться вечерком в дом — не пропадать же добру, всё равно дракон сожрёт — резко передумала попользоваться драконьей жертвой напоследок. Ну её в самом деле. И правда что проклянёт, как и Холера не сумеет.

— До полуночи тебя кузнецов старший будет сторожить, — сказала тётушка Гата, смахивая слёзы. — А потом его Куркуль сменит. Давай, я его в дом позову будто чаем напоить, а ты ему сонного зелья какого подольёшь?

— И тогда в побеге моём обвинят вас, а дракону вместо меня Ринку скормят без всякого жребия?

Дара взяла в свои руки усталые, натруженные, коричневые от солнца кисти рано постаревшей женщины.

— У меня к вам просьба, тётушка, — сказала она с обречённым спокойствием. — От деда мне остались несколько книг по магии и целительскому делу, вы пошлите кого-нибудь надёжного в Болотищи: у Нуты хоть один из внуков обязательно будет магом, вдруг ему пригодится? Или она сама что-то полезное в книгах найдёт, или невестка её… в общем, отдайте ей.

— Сама схожу, — кивнула та.

— А вот это — вам. Мне уже не понадобится, а вам девчонок замуж выдавать.

Она аккуратно подрезала корешок одной из книг и кончиком ножа выцарапала из двойной кожи несколько серебряных монет — дедов запас на самый-самый чёрный день. Тётушка Гата посмотрела на них и заплакала уже не сдерживаясь, словно только теперь по-настоящему поняла, что её постоялице в самом деле ничего больше не понадобится.

— Я говорила, — всхлипнула она, — что так нельзя. Что по-честному надо, по жребию. А они мне — не боишься, дескать, что на твою жребий выпадет? Я-то боюсь, понятно, да так оно было бы, как судьба решила, а тут вышло, будто тобой от колдуна откупились.

Судьба… Дара сдержанно хмыкнула. Кто говорит, что от неё не уйдёшь; дед говорил, что нет никакой судьбы — и кто прав? Дед умер почти три года назад, всего на два года с небольшим прожил дольше, чем решил граф, а ей самой дали отсрочку в пять лет. Судьба?

Следующие два дня без конца тянулись сочувствующие с пирогами, сливками, яблоками и прочими угощениями. Ну, и с самогоном, понятно — очень разочаровываясь, что Дара принимала подношения, вежливо благодарила за них, но и сама не пила, и сочувствующим не наливала, отдавая бутыли вдове: «Спрячьте пока, тётушка, вам пригодится нанять мужиков — дрова заготовить или починить что-нибудь». В часовню она, разумеется, не пошла: внучка мага, дочь магов, к богам она относилась так… они где-то там и заняты важными делами, а она уж как-нибудь сама о себе позаботится. Пресветлый брат сам заявился в дом к тётушке Гате, выпил не чинясь самогону, потому как вина в её доме отродясь не водилось, закусил жареной уткой от мельничихи, не перестающей благодарить всех богов разом, что дракон сожрёт не её кровиночек, попросил изготовить того чу́дного растирания сколько удастся впрок, благословил Дару и хозяйку с дочками и ушёл, унося с собой остатки утки. Посетители эти с их подношениями, с их фальшиво-соболезнующими, а на деле облегчённо светлеющими мордами раздражали Дару так, что она почти обрадовалась, когда в дом заявился староста и объявил, что оброк собран и ждут только драконью жертву. Ещё он слегка заискивающе попросил снять проклятие с сына, но Дара только плечами пожала.

— Я же его не бесплодием и потерей мужской силы наградила, — сказала она (отметив про себя, что Холера, видимо, снять её заклятие с Хряка не взялась — не рискнула связаться с «настоящим магиком»?). — Я его предупредила, чтобы руки не распускал. Пока он ведёт себя прилично, ничего плохого с ним не случится, а уж если опять начнёт девчонок лапать — сам будет виноват.

— Я бы на твоём месте вообще всю деревню прокляла, — злобно прошипела Ринка.

— А зачем? — печально возразила Дара. — Вы же останетесь с госпожой Холерой вместо настоящей знахарки, куда уж ещё вас проклинать?

Солнце расщедрилось на по-настоящему тёплый денёк, ветер гнал по прозрачному осеннему небу лёгкие облака, золотились перелески, сверкали вдали вечными льдами вершины Туманного хребта. Обидно было умирать в такой день, но с другой стороны, умереть она могла ещё пять лет назад, после пыток и заключения в тёмной и вонючей камере, да ещё каким-нибудь медленным и мучительным способом: граф полагал, что просто повесить — это скучно и не произведёт должного впечатления на горожан. А пойти на корм дракону — это наверняка быстро, если же нет… Ну, Дара кое-что приготовила на такой случай.

До башни доехали быстро, даже слишком, на её взгляд. Мужики споро покидали на землю у моста мешки, тюки и бочонки и резво укатили, не дожидаясь, пока колдуновы змеелюды затащат всё это добро во двор между башней и стеной. Дара стояла в сторонке, ждала, когда на неё обратят внимание, но прислуга Хризострата занята была перетаскиванием припасов, и она медленно, с опаской двинулась по мосту. В сущности, чего ей было бояться? Её так и так ждал скорый конец, и какая разница, просто так её сожрут или накажут за наглое проникновение в святая святых?

— Так-так, — ухмыльнулся, завидев её, крепенький, хоть и начавший заплывать благополучным жирком, бодрого вида мужичок в бархатной, да ещё и золотом расшитой мантии. Выглядел он лет на… ну, весьма средних он казался лет, но зубы у него до сих пор были ровные и белые, а в волосах не было ни следа залысин или седины. Дара на его фоне ощутила себя особенно нескладной, длинной и тощей, да ещё глядя на ровный золотистый загар хозяина башни, вспомнила о своих веснушках, которым тесно было на носу и на скулах и которые сползали на плечи, на руки, даже на живот — никакие масляные настои не помогали, не ложился загар на бледную кожу. Глупо было думать обо всём этом накануне бесславной кончины, но вот… само собой думалось как-то. Может быть, именно для того, чтобы отвлечься от мыслей о смерти. — Неужели эти грязееды додумались прислать ко мне мага? Нет, я знаю, что они идиоты, но не до такой же степени!

Он попытался взять Дару за подбородок, но та брезгливо отшатнулась. Кое-как руки удержала от того движения, каким отец учил освобождаться от захвата.

— О, да девочка ещё и с характером, — восхитился Хризострат.

— Перца не надо, да? — ядовито спросила Дара. — Так съедите?

— Кто? Я?

— А кто же ещё? — огрызнулась она. — Нет такого мага, который заставил бы дракона служить ему. Так что дракон — это вы.

— Какой умный и начитанный ребёнок, — с умилением сказал Хризострат. — Я счастлив, что мои подданные — такие идиоты. Меня ждут весьма насыщенные пять лет.

— Пять лет? — растерялась Дара, ожидавшая, что жить ей осталось не больше часа.

— До следующей жертвы, — любезно пояснил дракон и взял её под локоток. — Только что ж мы тут стоим? Входи, не стесняйся. Только ланцетик свой выбрось, будь так добра. Нервирует слегка, знаешь ли.

— Это не для вас, — хмуро сказала Дара, вытаскивая ланцет из рукава. — Это чтобы быстро.

— Вот дурочка, — необидно фыркнул Хризострат, отобрал у неё инструмент и сунул куда-то в складки мантии. — Тебя как зовут, золотце?

— Дара. Адара Хрисанф. — Отец с матерью брак заключить так и не собрались, поэтому звалась она дедовой фамилией. До известного момента это было даже выгодно: кто такой Мельхиор Хрисанф, знало, наверное, всё графство. Это потом уже стало смертельно опасно носить его фамилию.

— Дар-ра, — Хризострат раскатил это «Р» на языке. — Красиво. Особенно фамилия. Златоцвет, надо же. Что ж, Адара, умирать ты немного поторопилась, людей я не ем. Не из моральных соображений, а из чисто гастрономических — невкусные вы, предпочитаю баранину.

— А жертвы — это чтобы вас боялись?

— И для этого тоже, — согласился дракон, тянувший её за собой по винтовой лестнице вверх, вверх и вверх, не обращая внимания на отходившие от лестницы коридоры. — Однако больше для другого. Когда какая-нибудь драконица разок в столетие бросит Зов, чтобы привлечь самцов, и ты как дурак мчишься к ней со всех крыльев, всегда оказывается, что рядом с нею уже ошиваются с полдюжины других претендентов. Драться с ними, что ли? Чтобы разок красиво покувыркаться в вечернем небе? Вот уж наслаждение! Можно сделать куда проще — принять людской облик и забавляться с молоденькими хорошенькими человечками.

— Забавляться? — Дара аж споткнулась на лестнице. Не упала бы, конечно, но Хризострат её этак заботливо удержал. — Я не…

— Погоди, — перебил её гневную речь дракон. — Я могу тебя силой заставить, могу голодом морить и прочие меры принять, но с тобой, мажонок, я знаю куда лучший способ. Смотри, — он наконец распахнул какую-то дверь, и перед онемевшей Дарой взметнулись под высоченный потолок бесконечные ряды книжных полок. — На пять лет это всё в твоём полном распоряжении — при одном условии.

— Спать с вами по доброй воле?

Дара хотела спросить это самым ехидным тоном, но не получилось. Она заворожённо разглядывала стройные ряды плотно стоявших книг. Даже в доме деда библиотека была куда скромнее… была, пока не сожгли вместе с домом.

— Предлагаю сделку, — интимно понизив голос, почти шепнул Хризострат, кончиками пальцев обводя её скулы, щёки, горло с обеих сторон… — Я честно стараюсь доставить тебе удовольствие, ты так же честно не пытаешься изображать мученицу, а принимаешь мои ласки, как они того заслуживают.

— Как заслуживают? — переспросила она, брезгливо отстраняясь. — И чего, по-вашему, заслуживают ласки, навязанные угрозой или подкупом?

— Библиотека, — напомнил он.

Дара покривилась, но опять посмотрела на книги и неохотно сказала:

— Хорошо, сделка так сделка.