Жертва Морозу

Одним зимним вечером, когда за окном бушевала снежная вьюга, а внутри жарко топилась печь, в уютной горнице происходило обыкновенное чудо. В кресле, похожем на трон из пуховых подушек, сидела бабушка, а на её коленях уместилась маленькая девочка. Бабушка рассказывала сказки – одну про Снежную Королеву в ледяном дворце, и другую про добрую Снегурочку, что растаяла от любви. Девочка слушала, затаив дыхание, и не знала, что самые страшные и самые прекрасные сказки иногда вырастают из одной и той же, горькой и холодной, правды.

А правда эта жила давным-давно в другой деревне, за далёкими лесами. Там Виола с детства слышала другую историю: если зима слишком сурова и весна никак не наступает, то Морозу отдавали ребёнка, чтобы он смилостивился и отпустил холод. Казалось, этот страшный ритуал давно канул в прошлое, став лишь пугающей байкой для непослушных детей.

Но однажды настала зима, которая всё изменила. Не просто холодная, а беспощадная. В лесу пропала дичь, в амбарах гнило зерно, от колючего ветра и голода болели дети. Дрова в некоторых домах подходили к концу, а весны всё не было и не было – ни капели, ни проталин, только нескончаемая белая пустыня.

Виола жила с маленькой сестрёнкой Ладой и отцом Виром в небольшом деревянном доме на краю деревни. Они держались вместе, как могли, пока однажды люди не начали шептаться. Шёпот перерос в ропот, а следом и в требование. Вспомнили старый забытый способ. Поговаривали, что детей, что приглянулись Морозу, он отмечает на окнах – причудливыми, особенно красивыми узорами. И таких детей нужно было отвести в глушь, чтобы умилостивить стужу.

Такой узор – цветок, похожий на ледяную звезду, нашёлся однажды утром на их окне. Обнаружив это толпа деревенских пришла к их порогу.

– Отдайте младшую! – Гремели голоса.

Отец, седой и молчаливый лесник, загородил дверь.

– Никогда.

Но страх сильнее разума. Вскоре дверь под тяжёлым гнётом поддалась с треском. Отец было ринулся схватить ружьё, но его легко отшвырнули. Грубые руки вцепились в платьице сестры.

– Испокон веков так было! – Кричал староста. – Не нам менять устой!

– Возьмите меня! – Выкрикнула Виола, бросаясь вперёд к сестре. – Я пойду вместо неё!

Люди, уже опьянённые собственной жестокостью, после недолгого спора согласились. Лишь бы кто-то пошёл. Её связали, бросили в сани и увезли в самую чащу, где даже волки боялись рыскать в такую погоду. Бросили среди вековых елей и уехали, не оглядываясь.

Девушка смогла разрезать верёвки о острый сук ели. Но к этому времени следы саней уже успело замести. Она шла, проваливаясь в сугробы, цепляясь за замёрзшие ветви. Мороз обжигал лёгкие, руки становились чужими, деревянными. Она шла день, другой, уже не чувствуя ног, только упрямая воля тянула её вперёд. Пока силы окончательно не покинули её, и мир не погрузился в тёмное, беззвёздное молчание.

Очнулась Виола от странного ощущения. Боль ушла, подарив взамен что-то новое. Лютый холод, что раньше рвал кожу, теперь обнимал, словно родной. Он стал частью её, а она – частью зимы. Она подняла руку и снежинки закружились вокруг её пальцев, послушные и грациозные. Взмах – сугроб расступился, открывая тропу. Теперь девушка шла легко, словно невесомая, ведомая новым, холодным пульсом в груди.

Наутро она вышла к деревне. Увидев её, идущую сквозь пургу, что сама же утихла вокруг неё, люди в ужасе разбежались, хлопая дверями и запираясь на замки. Пройдя к родному дому она обнаружила пустоту. Ни отца, ни сестры. Ярость, острая и колючая, как сосулька, вонзилась в её уже холодное сердце. Она требовала ответов, стучалась в дома, но в ответ слышала только: «Проклятая! Уходи!»

Тогда ярость вырвалась наружу. Взметнулась метель, такой свирепой не бывало даже в самые лютые месяцы. Воздух стал густым и режущим.

– Если никто не ответит, зима для вас никогда не кончится! – Прозвучали её слова, и это был голос самой вьюги.

Из одной избушки выбежала испуганная соседка, её оказалась тётка, что иногда присматривала за сёстрами.

– Отец твой... за тобой кинулся, как уехали. Нашёл мы его в леду... замёрзшим...

– А сестра? – Спросила Виола, и каждый слог застывал в воздухе ледяной крошкой.

– Её... после... тоже отвели. Боялись, что ты не сойдёшь, и Мороз не примет жертву... Староста велел...

Больше она не слышала. Всё внутри замерло, превратилось в идеально гладкий, незыблемый лёд. Только одна трещина, одна боль – о сестре.

– Весна сюда больше не придёт. Это ваша плата.

Больше не говоря ни слова девушка ушла в лес. Искала долго, отчаянно, пока взгляд не зацепился за знакомую вязаную красную шапочку, торчащую из под слоем снега на поляне. Взмах и снег расступился, открывая маленькое, безжизненное тело. Лада лежала, похожая на фарфоровую куклу, с синевой на щеках. Девушка прижала её к груди, где сердце уже было ледяной глыбой, и зарыдала без слёз.

И тогда ветер принёс голос. Низкий, древний, звучащий из самой глубины леса и неба одновременно. Снежинки закружились в причудливом хороводе над ними.

«Ты можешь её спасти. Используй силу».

– Как? – Прошептала Виола.

Ответа не последовало. Внутри была сила, струящаяся в её жилах, и отчаянная, ледяная мольба: «Живи. Останься со мной». Она прижимала сестру всё ближе, отдавая ей тот странный холод, что стал её сутью.

Внезапно бушующая метель стихла. Наступила звенящая тишина и в этот момент в её руках почуствовались шевеления. Глаза сестры открылись. Они были цвета неба, ясного и бездонного. Она была жива. Но теперь её кожа отливала перламутром, а волосы казались сплетёнными из серебряных нитей. Лада улыбнулась, и это была знакомая, родная улыбка.

Они ушли вдвоём, две сестры, породнённые не только кровью, но и ещё вечным холодом и великой жертвой. Старшая – строгая, с сердцем из вечного льда, оттаивающим лишь при взгляде на младшую. Та – вечно юная снежная девочка, чей смех звенел, как падающие сосульки.

Они не вернулись в деревню. Им больше не нужны были ни хлеб, ни тепло очага. Они стали частью другого мира — мира тихих снегопадов, хрустальных рассветов и долгих, звёздных ночей. Две странницы в белой пустыне.

Вместе они шли на север, туда, где ветер гудел свободнее, а снега лежали нетронутыми веками. Виола, чье сердце теперь билось в ритме метели, и маленькая ледяная сестра.

Их путь лежал через самые глухие чащи, туда, куда не ступала нога дровосека. За время пути Виола научилась слушать лес. Деревья, засыпанные снегом, рассказывали ей о старых тропах; река, скованная льдом, указывала, где он крепок; ветер приносил запахи далеких мест. Она стала хозяйкой этого молчаливого царства. По её желанию возникали ледяные убежища для ночлега – хрупкие на вид, но непробиваемые для стужи. Она могла успокоить бурю или призвать снежный завес, чтобы скрыться.

Сестра же, казалось, стала душой самой зимы – нежной и любопытной. Она бегала босиком по снегу, не оставляя следов, и смеялась звонко, как падающая сосулька. Лада лепила из инея фигурки зверей, которые оживали на мгновение, проносились вокруг и рассыпались бриллиантовой пылью. Виола смотрела на неё, и в её заледеневшей груди теплилась одна-единственная искра – любовь к этой хрупкой малышке.

Однажды ночью, когда северное сияние переливалось на небе холодным пламенем, они вышли на берег огромного ледяного озера. В центре его стоял дворец из чистого голубого льда, переливающийся в свете луны и звезд. Он не был пуст. Навстречу им, скользя по глади, вышел тот, чей голос она слышала в метели – Мороз. Высокий, в одеяниях из узорного инея, с лицом строгим и прекрасным, как зимний рассвет. Но не старик из страшных сказок, а властелин, дух самой стихии.

– Ты пришла. – Сказал он, и его голос был похож на скрип вековых льдов. – Я дал тебе силу, когда твоя воля к жизни встретилась с моей волей. Ты отвергла смерть и приняла зиму в свое сердце. Ты стала моей дочерью.

Виола молчала, защищая сестру за своей спиной.

– Не бойся. — Продолжил Мороз, и в его глазах мелькнула тень усталости, древней, как мир. — Я не забрал твою сестру. Люди сделали это. Я лишь... вернул её, дав ту же возможность, что и тебе. Мир людей жесток. Их страх слеп. Они отдали своих детей, чтобы вымолить тепло, но сами растоптали последнее тепло в своих душах. Их весна всегда будет лишь короткой передышкой перед новым страхом.

– Что же нам теперь делать? – Впервые заговорила Виола, и её голос звучал тихо, но ясно, как удар льдинки о лёд.

– Править. – Ответил Мороз. – Не мстить. Править. У зимы есть свой порядок, своя красота и своя милость. Кто-то должен хранить его. Кто-то, кто помнит тепло, но не боится холода. Кто-то, кто защитит таких, как вы, чтобы больше ни одна девочка не замерзала в лесу, преданная своим же родным очагом.

Виола посмотрела на сестру, которая доверчиво смотрела на сияющий дворец, потом на свои руки, способные создавать и разрушать. Она вспомнила отца, замерзшего в снегу из-за любви к ней. Вспомнила страх в глазах односельчан. И ту пустоту, что осталась после ярости. Местью ничего не вернёшь.

Она сделала шаг вперёд, навстречу Морозу.

– Я останусь. – Сказала девушка. –Но не для того, чтобы наказывать. А чтобы хранить.

С тех пор в самых глухих северных лесах, в самые долгие зимние ночи, можно услышать звонкий смех, похожий на хрустальные колокольчики, и увидеть среди деревьев двух девушек – одну строгую и прекрасную, с венцом из сосулек в волосах, другую – вечно юную, танцующую в вихре снежинок. Говорят, они обходят спящий мир, и где пройдут их следы, там лютые морозы смягчаются, вьюги успокаиваются, а под снегом крепко спят семена, чтобы весной взойти сильнее. Они – не кара, а совесть зимы.

А в той далекой деревне, как и предрекла Виола, весна теперь наступает поздно и неохотно, а старики, глядя на хмурое мартовское небо, шепотом рассказывают детям историю о двух сестрах, которых отдали Морозу, и которые теперь сами решают, когда впустить в мир тепло. И учат не бояться зимы, а уважать её суровую, чистую душу.