Жертва системы

На краю койки сидела Медсестра. Не та, что ставила капельницы, а другая — из сна, может, или из того, что было после удара ножом. Она не меняла бельё, а смотрела на него темными, слишком спокойными глазами.

— Ну что, вспомнил? — спросила она. Её голос звучал знакомо. Это был тот самый голос.

— Что вспомнить? — прошептал он, Сергей Петрович, и почувствовал, как шов на животе тянет кожу.

— Всё. С самого начала.

Детский сад, 1968 год.

Воспитательница Мария Ивановна, пахнущая духами «Красная Москва», присела перед ним.

— Серёженька, а кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

Мальчик, сжимая в руке оловянного солдатика, улыбнулся:

— Хорошим!

Воспитательница засмеялась:

— Нет, я спрашиваю — кем работать будешь? Космонавтом? Моряком?

Голос Медсестры в больничной палате прозвучал тихо, но чётко:

— Слышишь? Тебя спрашивают не «каким», а «кем». Тебя уже вписывают в графу. Твою суть сводят к функции.

Школа, 1975 год. Урок истории.

Учительница, с портретом Брежнева на стенке, рассказывала о пионерах-героях. О Лёне Голикове, о Зине Портновой. Серёжа слушал, сжав кулаки под партой. Он хотел быть таким же — смелым, преданным, готовым умереть за Родину.

Голос Медсестры, леденящий:

— А за что они умирали, Сергей? За счастье будущих поколений? А поколения эти теперь что? Меняют айфоны, ругают власть и не помнят имен Голикова и Портновой. Они умерли не за идею. Они умерли, потому что их идея оказалась тупиковой веткой. Они — удобрение для почвы, в которой ничего не выросло.

Дома, 1978 год.

Отец, уставший после смены, мыл руки у раковины.

— Без труда не выловишь и рыбку из пруда, сынок. Упорство и труд всё перетрут.

Сергей кивал. Эти пословицы висели в воздухе его детства, как иконы. Труд был священен.

Голос Медсестры в больничной тишине:

— А кто эту рыбку съест, Сергей? Ты? Или тот, кто владеет прудом? Тебе внушали, что труд — цель. А он был лишь средство. Средство кормить систему, которая презирает трудящегося. Ты сорок лет точил детали для станков. А станки эти теперь ржавеют на свалке, и никто не вспомнит твои мозолистые руки.

Корпоратив, 2023 год, вечер перед ножом.

Директор, красный от коньяка и пафоса, стучал вилкой по бокалу:

— Команда! Мы — единый организм! Наш успех — в сплочённости! Стремитесь быть первыми! Добивайтесь признания!

Все хлопали. Сергей Петрович тоже хлопал. Он был старшим мастером, его уважали. Он чувствовал себя частью чего-то большого.

Голос Медсестры, прорезая больничный морфиновый туман:

— Чей успех, Сергей? Их. Твоя сплочённость нужна, чтобы ты не задавал вопросов. «Будь первым» — это значит «обгони других, отними, подсиди». «Добейся признания» — стань удобным винтиком, о котором напишут в корпоративной газете в день твоего юбилея. Ты всю жизнь лез по головам, чтобы в пятьдесят восемь получить нож в живот от парня, которому ты когда-то не дал повышения.

Свадьба, 1986 год.

Он стоит в ЗАГСе, держит за руку Людмилу. Красивую, строгую девушку из бухгалтерии. Регистратор говорит: «Семья — ячейка общества». Все аплодируют. Он счастлив. Он любит? Да, кажется, любит. Она — подходящая. Разумная.

Медсестра наклоняется к нему в палате так близко, что он чувствует холодок:

— Ты женился потому, что «пора». Потому что «так надо». Потому что одинокий мужчина после тридцати — это подозрительно для системы. Где твоя первая любовь, та, от которой щемило под ложечкой? Ты бросил её, потому что у неё не было прописки. Ты выбрал правильную ячейку. И прожил в ней тридцать лет тихой, взаимной вежливости. Где любовь, Сергей? Где тот огонь, ради которого стоит жить, а не выживать?

Он лежал, глядя в потолок. Боль утихла, сменилась огромной, вселенской усталостью. Всплывали другие картинки.

2001 год. Он отказывается подписать коллективное письмо против «неблагонадёжного» коллеги. Начальник вызывает его: «Не командирский ты, Сергей Петрович. Не коллективист». Он получает выговор. Через месяц коллегу увольняют.

2014 год. Он видит, как молодой инженер предлагает рискованную, но гениальную идею по оптимизации. Сергей Петрович, зная консерватизм начальства, отговаривает парня: «Не высовывайся. Не твоё дело. Система не любит умников». Парень сникает. Идею через год внедряют конкуренты.

2020 год. Он хоронит мать. Стоит у могилы и думает не о её любви, а о том, что она так и не увидела Чёрного моря. Она всю жизнь откладывала на «потом», копила на «чёрный день». Чёрный день наступил. А поездка так и осталась мечтой.

Каждый эпизод — маленькое предательство. Предательство себя, своих порывов, своей веры в чудо, в справедливость, в любовь. Он не жил. Он исполнял. Исполнял программу, написанную не им.

Медсестра встала. Её образ начал меркнуть.

— Ну вот и всё. Вспомнил. Ты был не человеком. Ты был функцией. Сына, работника, мужа, начальника. А где Серёжа, который хотел быть просто хорошим? Его съела система. По кусочкам. И ты даже не кричал. Ты благодарил.

Она растворилась в свете утреннего окна.

В палату вошла настоящая медсестра, весёлая, полногрудая.

— Сергей Петрович, ну как, отошли? Жена ваша звонила, говорит, после работы заедет. И с работы звонили — спрашивают, когда выпишитесь, бумаги подписать надо. Жизнь-то не ждёт!

Она вставила ему градусник.

Он лежал неподвижно, глядя в её беззаботное лицо. Часть системы. Добрую, милую, но — часть.

Через неделю его выписали. Жена, Людмила, встретила его так же, как провожала — с лёгким вздохом облегчения и списком дел по дому. На работе вручили премию «за мужество» и предложили написать заявление на пенсию по состоянию здоровья. Место старшего мастера уже присмотрел племянник директора.

Он шёл домой через тот самый двор, где получил нож. Там никого не было. Только ветер гонял по асфальту пустую пачку из-под сигарет.

Он поднялся в свою квартиру, в свою «ячейку». Всё было на своих местах: диван, телевизор, сервант с хрусталём, который не вынимали десять лет. Он подошёл к окну. Внизу копошился город. Система. Та самая, которая дала ему детский сад, школу, работу, жену, пенсию. И взамен забрала его самого.

Он открыл окно. Свежий ветер ударил в лицо. Он глубоко вдохнул. В первый раз за много лет он вдыхал не воздух кондиционера, не больничный запах антисептика, не спёртый дух офиса. Он вдыхал простую свободу. Пустую и страшную.

В кармане пищала жена: «Серёж, купи хлеба и молока. И не забудь таблетки».

Он вынул телефон. Посмотрел на сообщение. Потом медленно, тщательно, набрал ответ. Всего одно слово. Слово, которого не говорил никогда.

— Нет.

Он не купит хлеб. Не выпьет таблетки. Он сядет на первый попавшийся автобус и уедет. Неизвестно куда. Возможно, к Чёрному морю, которое так и не увидела его мать. Возможно, просто ехать, пока хватит денег. А там... а там посмотрим.

Он вышел из квартиры, не закрывая дверь. Пусть ветер ходит по комнатам. Пусть система ищет своего потерянного винтика. Он шёл по лестнице, и с каждым шагом ему казалось, что с плеч падают тяжёлые, невидимые плиты. Детского сада, школы, завода, брака, должности.

На улице он снова вдохнул полной грудью. Было больно. Шов на животе ныл. Но это была живая боль. Его боль. Не системы. Его.

Он улыбнулся. Впервые за долгие годы — искренне, до слёз. Он был жертвой системы. Но мёртвые жертвы не улыбаются. Значит, он выжил. Запоздало, страшно, но — выжил.

И теперь ему предстояло научиться самой сложной вещи — быть просто человеком. Без графы «кем быть». Без слоганов. Без одобрения системы. Просто Сергеем. Который хочет быть хорошим. И, может быть, наконец-то начнёт.