Жертва Воина

Мне до сих пор мерещатся голоса моих братьев и сестёр, как они зовут на помощь и как они кричат в предсмертной агонии. Некоторые ещё продолжают бороться и сражаться, хотя всё уже предрешено. Шурайский рык, ишрайское шипение, человеческие боевые кличи, лязг стали, свист стрел и метательных клинков и огонь. Как мы дошли до такого? Почему всё произошло именно так? Какова причина, по которой мы проиграли? Сначала пал Шу’карха́т, самый большой оплот. Через какое-то время – Шу’ранга́р. Потом – Шу’хале́тум. Эти несносные захватчики, эти слабые люди пришли буквально из ниоткуда. Но с ними не было великого. А, может, и был, просто мы уже стали не такими прозорливыми, чтобы понять это.

Люди были ниже нас ростом, у них были совсем нестрашные лица, они очень нелепо устраивали засады – эти существа абсолютно во всём были слабее нас. Но только в одном они превосходили сынов Жагу́ра – они были устойчивы к ударам смерти. Когда погибает кто-то из шурайев, мы все терпим непереносимую боль, мы испытываем страшные мучения, мы все ощущаем, как не стало одного нашего брата или одной нашей сестры. В то же самое время, если кто-то из людей погибал, остальные продолжали идти вперёд, не переставали сражаться. Более того, кажется, от этого они становились только лишь ещё более злыми.

Что происходило в землях ишрайев, мы могли только догадываться. Однако позднее, когда истребление моего народа практически подходило к концу, наши пустынные братья и сёстры пришли к нам на выручку. Иш’була́г, Иш’ва́лла, Иш’тарр – эти имена остались в моём сердце навечно. С этими отважными воителями я сражался плечом к плечу до последнего вздоха. Наш мир был обречён. А потому нам ничего не оставалось, кроме как дорого продать свои жизни. Лучше умереть в славном бою, нежели сдаться на милость нашим врагам. Говорят, они измываются и унижают пленников, из чистого садизма пытают их до смерти, а после вывешивают на столбах. Позорная смерть.

И вот, стихли последние отзвуки битвы, замолкли яростные голоса, мир, наконец-то, познал покой после затяжной войны, которая длилась хвостов 100, не меньше. Мне же удалось выжить и скрыться. Просто повезло. Шахала́тский лес – последнее напоминание того, каким был наш мир до того, как в него вторглись эти несуразные существа. И там, под сводами янтарных крон, я нашёл себе убежище на многие-многие хвосты.

Сейчас я смотрю на то, каким всё стало, и моё сердце наполняется горькой тоской. Пришествие людей меняло всю округу. Наши миры были чудесными рощами и лесами, в которых мы могли устраивать себе жилища и заниматься своим бытом. Высокие деревья с густыми оранжевыми кронами создавали над нами потолок, голубая шелковистая трава под ногами была нашим ковром и постелью. Но с пришествием захватчиков всё это начало исчезать. Трава нещадно вытаптывалась, деревья жестоко срубались, а наши дома выжигались. Свежесть сменилась удушьем, а сладость – гарью. Они входили в прекрасные владения Жагура, но оставляли после себя лишь разруху. Конечно, они сами не стали жить в таких условиях, и после того, как наш мир был завоёван, они принялись приводить в порядок покорённые земли. Но вернуть былую красоту они уже не могли.

Да, говорят, человек заселил множество миров, а эти миры изменились под их нужды. Мне так и не понятно, они принялись менять строение окружающей среды, или же природа менялась сама, а, может, вообще с их приходом являлась какая-то сила, под действием которой всё менялось. Не знаю. Но мне довелось слышать о том, какими же разнообразными были другие миры, и какими они стали после того, как там поселились эти несуразные существа.

Я всегда мечтал побывать там, где живут плюзаниды. Говорят, их миры – это целые океаны, что там вообще нет никакой суши – одна сплошная вода. Хотелось бы подивиться красотам подводного мира и послушать дивные голоса местных обитательниц.

А ещё меня заворожили рассказы о найзерах. Поговаривают, будто бы те живут в условиях вечной мерзлоты. Там всегда лежит снег. Но это не означает, что в их мире нет никакой растительности. Кто-то из древних шурайев рассказывал мне, что у них там ледяные растения. Самый настоящий живой лёд, который питается не светом, а холодом. Так что, подумать только, вьюги там – самые плодородные времена. Уверен, в лесах у них там самые настоящие снежные ураганы происходят.

От долгожителей нашего народа я слышал о существовании ещё более изощрённых миров, вплоть до того, что верх там является низом, а низ верхом; или рассказы о существах, которые не имеют плоти и живут в пространстве; или целый народ, состоящий целиком из металла, а в плоть они облачаются как в одежду. Им нужна третья рука? Не проблема – сейчас построят. Им нужно высоко прыгать? В один миг их ноги становятся сильнее. Недостаточно прыжков? Так они научатся летать.

Да, всего и не перечислить, что было раньше. Каждый мир был необычен и уникален. Как же мне хотелось посетить их всех. Но, увы, великие исчезли, а вместе с ними ушёл и наш владыка Жагур. Что случилось, мы, конечно же, не знаем. Только лишь приходится верить слухам, будто бы богов кто-то уничтожает. И наш властелин, скорее всего, стал жертвой этого некто. Я, к сожалению, появился на свет уже после того, как наш господин исчез, а потому уже не знал, каково это, быть под его покровительством. Многие так вовсе говорят: радуйся, ведь тебе не с чем сравнивать. И да, печаль рисовалась на их лицах, когда они рассказывали о тех временах. От этого разговоры со старожилами были для меня такой возможностью прикоснуться к былым дням, наполненным величием.

Многие именитые шурайи рассказывали буквально небылицы, что мы были в десятки раз сильнее и могли с корнями вырывать деревья и пересаживать их в другие места, что наши голоса были наполнены могуществом и звучали ещё более грозно, чем сейчас, что наше единство ощущалось полнее, из-за чего нам не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Моё воображение трепетало от всего, что мне удавалось познать. Я и так считал себя сильным, а свой голос грозным, получается, под предводительством Жагура я вообще был бы богоподобным. Это, если честно, завораживало.

У нас были учителя, которые занимались нашим развитием. Одни сосредотачивались на развитии наших тел, чтобы мы были более приближенными к истинным шурайям. Другие могли научить правильно использовать наш голос, чтобы он звучал почти как встарь. Третьи преподносили знания о разуме, чтобы укрепить связь со всеми окружающими братьями и сёстрами. Я выбрал первое направление. Уж очень хотелось мне вырывать деревья с корнем и пересаживать в другие места. Конечно, после этого я планировал заняться развитием и других граней моей шурайской сущности, однако не успел. Слишком сосредоточился на собственной силе. Без покровительства Жагура, без его благодатного присутствия мы не могли достигнуть желаемых результатов. Всё это останется достоянием былого. Однако я всё равно не желал мириться с тем, что у меня есть предел. Я предполагал… Нет, я даже чувствовал, что ограничения можно преодолеть. И несмотря на то, что каждый раз доказывал себе обратное, не переставал искать возможность стать ещё сильнее. Да, я достиг каких-то результатов, но это всё равно было не то. По сравнению с древними шурайями, о которых повествовали различные истории, я был никем. Поэтому всю жизнь скитался в поисках того, как стать ещё чуть-чуть сильнее, как преодолеть этот потолок. Уж не знаю, получилось бы у меня хоть что-нибудь в конце концов, но случилось пришествие людей, война, война, война – и нашего народа больше не существует.

Я долго ютился под сводами последнего уголка, где шурай остаётся в своей среде обитания. Я боролся с болью, которая вызвана гибелью моих братьев и сестёр. Я пережил гибель целого народа, поэтому душевные терзания и физическая слабость довольно продолжительное время сковывали меня. Это не передать на словах – это нужно только прочувствовать. Боль на сердце, будто бы из груди выдрали все мои волосы, причём вместе с моей плотью. Слабость такая, будто бы надо мной нависало неисчислимое множество проклятий. Даже для того, чтобы просто вытянуть перед собой руку, нужно было приложить неимоверные усилия, не говоря уже о том, чтобы просто стоять на ногах. Всё, к чему я стремился всю жизнь – неимоверная сила и могучая стать, – рухнуло. Я хотел быть сильным, а теперь я слабый.

Но я знал некоторые способы, как увеличить собственную стать. В числе таковых была алхимия. Конечно, в этом лесу растут не все ингредиенты, однако большинство – уж точно. У меня было полно времени, чтобы собрать их всех. Микстуры не получится, но я готовил для себя что-то на подобии салата. К сожалению, это не помогало, ведь моя слабость была вызывала ментальным недугом, а не физическим. А как уже лечить его, знают, наверное, те, кто брали уроки у других учителей. Поэтому мне пришлось только ждать.

Голова не может быть абсолютно пустой. Если кончились одни мысли, им на смену обязательно придут другие. Так было и со мной. Когда я закончил размышлять о том, как вернуть себе собственные силы, то принялся думать о мести, о том, как теперь уже я буду угнетать захватчиков, когда мой ментальный недуг пройдёт. Я буду выходить в ночную пору, когда их глаза особенно слабы, а разумы клонит ко сну, буду нападать на них, брать в плен, уводить сюда в лес и пытать до смерти. Теперь я один, теперь я неуязвим.

Я лелеял эту мысль, я вскармливал её и выращивал в самый настоящий план. А слабость и душевная боль тем временем проходили, медленно, но верно проходили. И, как ни странно, вместе с этим проходила и ярость. Того и гляди, совсем прощу их. Но я не позволил этому случиться. И, чтобы моя месть продолжала копиться во мне, я прокручивал эту войну раз за разом. Таким образом моя ненависть возвращалась ко мне.

Когда слабость отступила достаточно, я стал ходить на разведку. Да, на месте моего народа поселились эти люди. Они возвели свои города, наплодили своих детей и стали вести себя тут как хозяева. Моё сердце от этого полнилось гневом. Я довольно часто ходил в такие походы, чтобы освежить свою месть, а заодно получше проработать свой план.

И вот, после очередной ночной прогулки до поселения моих врагов я возвращаюсь в свой уголок, как вдруг ощущаю чьё-то присутствие, как будто рядом бродит мой сородич. Сердце встрепенулось от мысли, что в этом мире остался кто-то ещё из шурайев. Искать его долго не пришлось – он сам явился передо мной. Могучий силуэт представителя моего народа, стоящий в тенях этого леса. Ростом он был в двое, а то и втрое больше меня. Остального я разглядеть не мог. Но это чувство, это ощущение родства с шурайем было настолько сильным, что я понял: это был Жагур.

Я тут же пал на колени и произнёс его имя. Могучий силуэт отвечал мне. Как и подобает богу, его голос был наполнен величия, звучал, словно гром, и вызывал трепет в моей душе:

- Увы, Шу’кала́р, но я не он. Однако я пришёл к тебе, чтобы забрать себе. Я стану твоим покровителем, и в определённое время дам тебе величие, которое заслуживает твой народ.

Не поднимаясь с колен, я отвечал ему:

- Эти люди у меня на глазах уничтожили мой народ, а после поселились на наших местах. И это наполняет меня яростью. Мне нужно твоё величие сейчас, чтобы отомстить за смерть моих братьев и сестёр.

- Времена меняются, Шу’калар, и теперь на смену благородству приходит скверна. Пока что так и должно быть. Но время не стоит на месте. Настанет миг, когда ты воссоединишься со своим народом и понесёшь тёмную праведность не только по своему миру, но и по множеству других. А пока прими мой дар, - он наслал на меня какую-то силу, а после продолжил, - Теперь ты сможешь принимать их обличие, чтобы они не знали о твоём существовании. Ты всё так же останешься шурайем, но для них будешь человеком.

- Но я хочу уничтожить их, а не жить среди них! Дай мне частицу твоего величия, чтобы я сокрушил моих врагов!

Он ничего не ответил мне, но перед тем, как уйти, наслал видение, в котором показал, какое могущество ожидает меня впереди. Да, я обрету бессмертие, величие, мощь и силу, но самое главное мне покорится зора – зелёное пламя смерти, с помощью которого я смогу вернуть весь свой народ и разделить с ним обещанное величие. А этот великий, который разговаривал со мной, назвал себя Шо’Каал.

После того, как видение завершилось, я понял, что его уже нет. Но тогда я подумал, что уже получил от него всё то могущество, которое видел, однако попытки призывать то самое зелёное пламя не увенчались успехом. За то, как он и говорил, я мог превращаться в человека. В тот же миг, как я принял этот несуразные облик, меня объяла ярость. Я не хотел становиться одним из них! Я хотел их всех сокрушить!

Долго я неистовствовал по этому поводу и посчитал визит Шо’Каала бесполезным, а потому принялся, как встарь, дорабатывать план своей мести. Однако вместе с этим я стал замечать, что моё восстановление остановилось. Да, ко мне так и не вернулись те силы, которые были раньше, ведь в былые времена я не знал совсем устали, а теперь со временем уставал и нуждался в отдыхе, а ещё я продолжал ощущать боль потери. Неужели это всё? Неужели на мне так сильно отразилась гибель моего народа? Долгое время сокрушался я по этому поводу. Настолько долго, что люди пришли в мой лес, чтобы уничтожить его.

Таким образом был стёрт последний шурайский уголок в этом мире. Больше не осталось янтарных лесов с голубой травой под ногами. А вместе с этим, кажется, ушёл и старый дух этого места. Теперь я не мог назвать этот мир своей родиной. Теперь всё стало иначе.

Я, конечно же, превратился в человека, принял обличие этого ненавистного существа. Поэтому, когда уничтожался мой лес, я просто вышел с другой стороны и направился в ближайшее их поселение. А пока я брёл туда, то не переставал в своих мыслях взывать к Шо’Каалу, моля его о том, чтобы он всё-таки даровал мне частицу того могущества, которое было обещано всем шурайям. Однако ответа не было. Небеса продолжали безмолвствовать. И мой гнев нарастал, обращаясь в самую настоящую безумную ярость, готовую выплеснуться в любой момент, ведь теперь я был зол не только на захватчиков, но и на этого бога.

Однако по мере того, как опускались сумерки, мои чувства остывали. И, когда я добрался до их поселения, обуздать бушующий гнев стало проще. Так что я шёл меж их домов и смотрел на них уже без той самой кровожадности, на которую был настроен. Так постепенно мой нрав остывал, и мне становилось легче сносить их присутствие.

Они приняли меня. Я представился путешественником, который после войны ищет своё пристанище, и они оказали мне гостеприимство. Более того, эти существа даже помогли мне построить дом, где я в дальнейшем жил. Честно, это растопило лёд моего отношения к ним, потому что напомнило о том, как и мои сородичи заботились друг о друге. Конечно, сердце изъедала мысль о том, что они проявляют такое радушие только к себе подобным. Ведь мы вполне могли потесниться, чтобы уместить людей в своём мире. Но нет, они пришли к нам с войной и не хотели ничего знать.

Что ж, теперь я был человеком, жил среди людей, питался человеческой пищей, привыкал к людским традициям и обычаям. Я даже имя поменял – отбросил Шу и оставил только Калар. Так что меня теперь все звали просто Калар. Они почему-то устраивали праздники в особые дни, в то время как мы праздновали, когда хотели. У них были странные и бессмысленные танцы, которые скорее похожи на какой-то магический ритуал. А подкреплённые песнями, эти танцы лишь упрочивали эту мысль. Быть может, это было некое негласное правило культа их божества? А ещё при встрече они пожимали руки. Тоже необычно. У меня всякий раз возникает ощущение, что таким образом они пытаются читать мысли друг друга, поэтому всегда при рукопожатии я старался целенаправленно думать о чём угодно, кроме лишь своей оборотной сущности. Но так или иначе, я всё-таки привыкал к этому и всё больше становился частью их шумного общества.

Но это ни в коем случае не означало, что я простил их, что я перестал быть шурайем. Нет, в моём сердце ещё теплилась ненависть к этим существам, а я сам не переставал ожидать того дня и часа (говорю как человек), когда же Шо’Каал исполнит своё обещание. Один раз в три дня я уходил в незаселённые места, обращался обратно шурайем и устраивал забеги, гоняясь за местной живностью. Так я поддерживал свою истинную сущность. И никто не знал об этом. Никто не подозревал, что в этом мире живёт последний представитель народа, который они истребили. А если кто-то и узнавал об этом, то он быстро становился моей добычей.

Так было и с одни охотником, которому не посчастливилось выйти на то самое поле, где обычно я устраивал свои забеги, в то самое время, когда я обычно это делаю. Несмотря на то, что меж нами было большое расстояние, всё же местность была открытой, а потому он мог различить в сумерках мой могучий силуэт. В нашем мире не было столь огромных животных, а потому спутать с каким-нибудь хищником он меня не мог. И я заключил, что, если он уйдёт от меня живым, то распространит слух о том, что видел живого шурайя. И тогда начнётся охота за мной. Прибавить к этим размышлениям ещё и то, что ненависть к роду людскому не изгладилась из моего сердца, получается довольно весомый аргумент прикончить его. Так и произошло. Человек бегает медленнее шурайя, а потому я догнал убегающую добычу и вновь вкусил людской крови.

Это было правильным решением, потому что пропажу одного охотника, что ушёл за добычей в ночь, можно было легко объяснить, к примеру, нападением хищника. Наверное, так оно и было, потому что никаких последствий это не повлекло, и я продолжал ночью обращаться в свою истинную сущность, чтобы почувствовать себя настоящим, живым шурайем. Из-за этого я терял осторожность и меньше беспокоился о том, что меня заметят. Изредка подбирался к их домам и скрытно наблюдал за тем, как поживают люди в других поселениях. А, если я кому-то попадался на глаза, он становился моей добычей. Так я понемногу утолял свою жажду мести, а заодно отведывал деликатеса – человеческой плоти.

Поползли слухи о том, что дикие звери нападают на обывателей, так что города и селения теперь обзавелись частоколами. Хорошо. Пусть будет так, ведь подобным образом они отгораживаются не только от меня, но и друг от друга. Однако никто даже не подозревал, что в одном из неприметнейших поселений проживает один из неприметнейших пастухов, который на самом деле является их злейшим врагом. Хвала Шо’Каалу за этот дар. Да, только годы спустя мне удалось по-настоящему оценить то, что для меня сделал этот великий. Людей много, а я один. Если бы я выступил в открытом противостоянии им, то они задавили бы меня числом, несмотря на мою прыть и знания магии зора, которые открылись бы мне. А так я мог обитать среди них, ходить среди них, убивать их, притом оставаясь всё время вне подозрений. В этом было своё упоение.

Да, как уже было сказано, я стал пастухом. У меня был свой дом, свой участок, где росли всякие овощи и фрукты, а также у меня было несколько домашних животных, за которыми я ухаживал. Соседи знали меня, как добродушного и приветливого мужчину, даже не подозревая о том, что улыбка моя больше коварная, нежели беспечная. Мне это нравилось.

Как-то раз Бе́риндер, мой сосед, попросил меня о помощи. Сам он уже был стар, когда как я крепок и силён. Ему нужно было помочь с чем-то по двору. Я, конечно, согласился, но, как выяснилось, просьба была лишь поводом, чтобы заманить меня на обед и познакомить с его дочерью, чтобы она стала моей женой. Человеческие женщины не чета нашим, шурайским, поэтому я не мог смотреть на эту рыжеволосую, как на свою. Шо’Каал научил меня превращаться в человека. Вот научил бы он людей превращаться в шурайев, тогда бы я хоть стал присматриваться к ним, а так все они были для меня непривлекательными. Я постарался как можно мягче, чтобы не обидеть моего соседа, донести мысль, что не собираюсь ни с кем связывать свою жизнь, однако они всё равно обиделись. Не пойму, как именно, однако они поняли, что их дочь не по нраву мне.

После этого происшествия ничего не изменилось. Ну, разве что Бериндер стал менее дружелюбен ко мне. А так его дочь вышла замуж за другого мужчину и покинула их дом. А, когда старика не стало, вернулась, только теперь с тремя детьми, но без мужа. Мне было совершенно неинтересно, как сложилась её судьба, но всё равно я узнал об этом. Она сама мне обо всём рассказала. Оказывается, у них допускается разрыв брака. Одна из их странных традиций – это свадьбы. Когда двое создают семью, они превращают это в очередной праздник, где за двоих радуются многие. Но вот, когда они решают разделиться и перестать быть семьёй, не происходит такого же праздника. У нас, у шурайев, иначе – мужчина берёт женщину и создаёт с ней семью. И эта связь остаётся навечно. А эти люди не могут ужиться друг с другом каких-то 100 лет. Какой позор.

Мне пришлось покинуть свой дом, потому что все вокруг начали стареть и дряхлеть, в то время как я оставался всё таким же молодым и сильным. Окружающие, конечно же, стали подмечать это. Они с небольшим удивлением спрашивали у меня, чем я питаюсь, что мне удаётся так хорошо сохранить свою молодость. Поначалу я старался отшучиваться и менять тему разговора, однако со временем удивление становилось изумлением, и увиливать от расспросов больше не получалось. Уже подрастало третье поколение, которое тоже стало спрашивать меня об этом. И тогда я понял, что моё присутствие тут вызывает слишком много ненужных вопросов. Подумать только: прожить в этом месте больше 100 лет, а теперь покинуть его из-за того, что эти ничтожные люди, оказывается, смертны.

Я – шурай. Когда умирает кто-то из моего народа, это болью отзывается в моём сердце и физическими страданиями в моём теле. Но, когда прекращается жизнь человека, это не вызывает у меня никакой реакции, разве что недоумения от того, как мало живут эти несуразные существа. Говорят, самый большой долгожитель, сумел прожить 153 года. И все считают этот срок довольно большим, в то время как я смеюсь в своём сердце над этой мыслью, ведь по сравнению с вечностью, что 150, что 250 лет – никакой разницы не имеет. И они ещё умудрились истребить мой народ.

Я перешёл в другое поселение, которое было крупнее предыдущего, и, как в первый раз, представился странствующим пилигримом, который ищет место, где можно осесть. И если в прошлый раз этого было достаточно, то теперь у местного градоправителя возникло множество вопросов. За это время столько всего изменилось. Теперь нельзя было прийти к людям и построить себе дом. Нужно было много говорить и рассказывать о себе, а после долго ждать, чтобы получить участок земли и поддержку в строительстве. Однако в конечном итоге я всё-таки обзавёлся своим домом.

Только вот прежним делом я уже не мог заняться. В большом городе нет пастухов, которые могли бы разводить скот и кормить самих себя. Теперь нужно было заботиться о благополучии всех. Мне сначала показалось, что в этом здешние люди похожи на нас, шурайев, ведь мы тоже заботимся не только о себе, но и обо всех своих сородичах. Однако, когда я стал работать в цехе, на третий день окончательно убедился в том, что ошибался. Да, мы теперь старались на благо большинства, только мясо, получаемое с тех животных, мы перераспределяли в прилавки, где их не раздавали поровну, а продавали за деньги. А ещё в самом цеху атмосфера была отнюдь не дружеская. Так что я проникался ещё бо́льшим презрением к этим существам. Но деваться было некуда, приходилось работать в этом месте. И это было даже к лучшему. Я не собирался становиться одним из них, не позволял, чтобы их влияние распространялось на меня, не допускал прорастания семян скверны в своём сердце. Поэтому нахождение в том обществе было для меня своего рода напоминанием того, насколько ничтожен человек. Моя воля крепла, и мне становилось легче сохранять уравновешенность и здравомыслие в окружении всего этого сброда.

Но порой мне кажется, это всё не только моя заслуга. Шо’Каала не было рядом, я не ощущал его присутствия, как в ту ночь, однако частица его силы всё же обитала во мне. И, как мне кажется, она давала не только способность принимать человеческий облик, но и прибавляла сил для того, чтобы сносить их гнусное присутствие. Мне кажется, этот великий всё-таки поддерживал меня. Только из-за него у меня получалось стать частью этого неправильного общества, но в то же самое время оставаться собой, не перенимать их образ мышления. Если это так, то я благодарен Шо’Каалу.

Ночь я, как обычно, перед тем как уснуть, пробегусь по бескрайним просторам в своём истинном обличии. А если кто-то увидит меня, то обязательно устраню его. Это занимало всего-навсего пару часов. Да, пару часов, когда я мог отбросить свою ничтожную иллюзию человечности и побыть самим собой. Это время было для меня бесценным, однако необходимым. Я – Шу’Калар, шурай, слуга Шо’Каала. И никто не может меня лишить этого.

Днём же я был Каларом, надёжным коллегой по цеху, добродушным соседом, приятным покупателем, хорошим помощником и прочее в том же духе. Я замечал, как молодые девушки пытались привлекать меня к себе, строя глазки, теребя волосы, хихикая и подмигивая. Но, как и раньше, для меня они были непривлекательными. Вот умели бы они превращаться в шурайев, тогда бы я посмотрел на них. А так…

Прошло ещё около 100 лет, и мне вновь пришлось сменить место своего жительства, потому что моя молодость во второй раз начала привлекать слишком много внимания. Уже четыре поколения людей просили у меня раскрыть тайну моего долголетия. Не желая подавать даже причины для каких бы то ни было разговоров и слухов, я принял решение отправиться жить в другой город. Уйдя в очередной ночной забег, я больше не вернулся назад.

Чтобы обосноваться на новом месте, нужно было пройти ещё более сложную процедуру, чем в прошлый раз. Помимо всяческих расспросов, возникла необходимость что-то писать, а я не умел. Человеческую речь я быстро выучил, слушая, как они общаются между собой, но вот за письмо никогда не брался, потому что не видел в этом никакой пользы. Даже управляющий нашим цехом всё, что нужно, писал за меня. А здесь это вызвало много вопросов. Люди теперь были настроены менее дружелюбно, однако я, как мог, старался быть более сдержанным. Много дней пришлось мне ожидать, когда они уладят все вопросы и когда они напишут всё, что нужно, прежде чем достался мне ветхий дом, в котором было всё только самое необходимое для жительства. Что-то мне очень не нравилось, куда скатывается это человеческое общество.

Поначалу на новом месте жилось плохо. Я долго скитался в поисках нового поприща, никак не мог установить хорошие отношения с соседями, да и в целом люди были менее сносны. Именно здесь я осознал, что они враждуют друг с другом. В этом городе я понял, что такое преступление, но был совершенно несогласен с тем, какое за него полагалось наказание. Один человек убил другого, но вместо того, чтобы взять в качестве платы его жизнь, они заключают его в темницу, а после – в это сложно поверить – кормят его, тратя ресурсы города. Среди моего народа никогда не было преступлений. Однако моё чувство справедливости подсказывало мне, что за жизнь преступник должен расплатиться своей жизнью, а то ещё и жизнью близкого родственника. Уверен, узнай они, кто я на самом деле, не станут сажать в темницу и обеспечивать меня пищей, а расправятся, как встарь, без жалости и милосердия.

Изредка, когда опускалась ночь, я в своём истинном обличии устраивал охоту на людей прямиком в этом городе, ведь, пока проживал в таком гнусном обществе, во мне вновь пробуждалась дикая ненависть, необузданный гнев, ярость, которая лилась через край. И я полагал, что такая расплата вполне оправдана. Тот, кто окажется в эту ночь вне своего дома, сам виноват. Он или она станут моей добычей.

А на следующий день устраивалось расследование, по городу тут же расползались всякие разные жуткие слухи, но, что было самым интересным, никто никогда не предполагал, что это дело рук шурайя. Они готовы были поверить, что ночью в город пробрался дикий зверь или в их городе завёлся очередной преступник, или вообще могли придумать какую-нибудь несуразную страшилку и приписать все эти свершения выдуманным чудовищам. Совершенно очевидно, что спустя столько поколений люди забыли о подвигах своих предков, которые истребили мой народ. В этом раскрывалось их невежество. Так что я продолжал упиваться смертью людей, но делал это очень осторожно, выжидая пару месяцев, прежде чем свершить очередную ночную вылазку в город. И никто никогда не подозревал меня ни в чём.

Люди изумляются: «Да как он может спокойно спать после таких зверств?» А я про себя усмехаюсь: «Сплю, причём очень хорошо, особенно, когда на губах ещё свеж вкус вашей крови». Назад пути уже нет. Я – жестокий шурай, последний представитель сынов Шо’Каала, и убийства прекратятся лишь тогда, когда вы остановите меня, если у вас это, конечно, получится.

Но, когда наступает день, ночной охотник превращается в помощника хозяина таверны, который таскает всякие тяжести, а при необходимости подменяет самого хозяина. До́клиш – довольно приятный человек и в моих глазах сильно выделятся из всего этого ничтожного сброда. Быть его помощником – большая радость. Мне совершенно не в тягость носить тяжёлые тюки и ящики, а беседы с ним совсем не режут слух. Жаль, что два его сына – полные идиоты и разгильдяи. Из-за них его сердце полнится печалью, и он не знает, как быть, потому что не хочет оставлять им в наследство своё прекрасное заведение, боясь, как бы они после его смерти не превратили таверну в какой-нибудь притон или бордель. И что-то мне подсказывало, будто бы он планирует отдать «Два клинка» именно мне. Прямо об этом не говорит, но вот у меня почему-то сложилось такое впечатление. Слишком уж он сильно посвящает меня в свои дела: рассказывает, как нужно вести различные записи (я не признался, что не умею писать); знакомит с поставщиками; даже поделился со мной своим тайным рецептом по изготовлению уникального питья, за которое все хвалят его заведение. Но пока что напрямую об этом не говорит, да и я не задаю этот вопрос ему в лоб.

Женщины в этом городе смелее. А, может, дело не в городе, а в поколении? Если уж раньше они только лишь строили глазки, то теперь не боятся вести откровенные беседы. Наверное, Шо’Каал подарил мне привлекательную человеческую внешность, раз уж я довольно часто сталкиваюсь с этой проблемой. И да, за это время людские девушки мне так и не начали нравиться. Я бы скорее повёлся с ишрайской женщиной, чем с человеческой. Поэтому каждый раз отстранялся от них.

Одна так вовсе была настолько приставучей, что я всё-таки согласился встретиться с ней после полуночи, но только лишь для того, чтобы убить её. Как раз с момента моей последней охоты прошло чуть больше месяца, и жажда человеческой крови, а также ярость вновь пробуждались во мне.

Доклиш ушёл домой, посоветовав не задерживаться допоздна, после чего таверна опустела. Блаженная тишина наполняла мою душу благоговением, и я принялся приводить помещение в порядок, хотя за сегодняшний день скопилось не так много мусора. Изредка я поглядывал в окно. Полнолуние прошло четыре дня назад, и теперь мощь бога из Пустоты выветривалась из меня, снова делая чуть слабее. Да, я уже слышал из уст завсегдатаев историю, которую можно прочитать в книге «Зора», и знал, что во всех мирах не перевелись ещё шурайи, что были те, кто уже вкусил могущество силы смерти. А также я понял, что полнолуние – это время, когда всякое тёмное могущество раскрывается в полной мере. Пока я не обладаю магией смерти, ночное светило не так сильно влияет на меня, но всё же частица тьмы, которую поселил в меня Шо’Каал, реагирует на луну. И я обычно устраиваю охоту именно в тот миг, когда она достигает полноты. Я планировал дождаться следующего полнолунья, чтобы устроить свою охоту, но, думаю, для разнообразия можно и в другую ночь.

Итак, сумерки сгустились ещё сильнее, и я покинул «Два клинка». Заперев дверь, я принюхался. Ночную свежесть не тревожат посторонние запахи, а, значит, вокруг никого нет. И всё же я обошёл таверну сзади и скинул свою фальшивую личину именно там. Процесс безболезненный, занимает лишь пару мгновений, и за всё я возношу хвалу моему новому господину. Ко мне вернулись возможности моего тела, разум значительно расширился. Выждав ещё пару мгновений, пока сердце разгонит кровь по моему телу, я пустился на охоту.

Хотя можно ли это назвать охотой? Она не пряталась, не убегала, не готовилась биться, а просто торопливо шла в обусловленное место. Мой нос чуял этот неприятный запах похоти. Да, мы улавливаем желание наших жён дать потомство точно таким же образом, но тот запах приятный, манящий, приводящий в трепет. А этот омерзительный. Люди вообще пахнут специфично, а, когда они объяты этим желанием, то начинают буквально вонять. Вот и она сейчас источала этот мерзкий запах.

Убивать женщин нужно быстро и желательно неожиданно, потому что их довольно стремительно охватывает непередаваемый ужас, и они начинают истошно визжать. Я уже научен горьким опытом, а потому не стал пугать её или выдавать себя, наслаждаясь трепетом своей жертвы, а просто настиг её, перемещаясь меж переулков, и разорвал по частям, при этом насытившись её плотью и кровью. О да, блаженнее насыщения физического может быть только насыщение моральное. Теперь, когда в этом мире стало на одно мерзкое существо меньше, я испытываю великое наслаждение.

Днём, как и ожидалось, весь город гудел от того происшествия. Но, как и раньше, я не видел, чтобы они испытывали страдания от смерти кого-то из их народа. Конечно, все судачили об этом, говорили, насколько это ужасно, однако их слова были только словами – в них не было таких ярких чувств, какие испытываем мы, когда гибнет кто-то из наших. И таверна, как всегда, на пару дней становилась довольно людным местом, эдаким эпицентром обмена сведений. Мне нравилось слушать, какие предположения выстраивают обыватели. Самой частой была идея со зверем, который по недосмотру стражи пробрался внутрь города и совершил убийство. Следом за ней была идея о Табатти́ре – выдуманном чудовище, которое днём становится незримым духом и наблюдает за нашим городом, а ночью обращается чудовищем, которое раздирает невинную добычу, что нашла в себе смелости прогуляться под покровом тьмы по городу. А ещё люди думали, что это какой-нибудь ухажёр, которому девица отказала, и он из ревности убил её столь жестоким образом. И великое множество других предположений услышал я за те дни, но ни одно из них не утверждало, будто бы это – шурай. Тем лучше для меня.

Так пролетело три года, и мне пришлось сменить своё поприще, потому что мысль, будто бы Доклиш хочет сделать меня своим преемником, была уже не просто догадкой, а подтвердилась его словами. Когда к нам зашёл один из завсегдатаев, хозяин в разговоре с ним сказал, что скоро именно я буду обслуживать всех тут присутствующих. И хоть он думал, будто бы я не слышу тех слов, однако мой слух был таким же острым, как и в моём истинном обличии, поэтому на следующий день я просто-напросто не пришёл в «Два клинка».

Какое-то время снова пришлось побыть без нового поприща, но всё же мне удалось найти себе пристанище в качестве помощника кожевника. Он выгнал своего прежнего за пьянство и какое-то время всё выполнял сам, а, когда к нему в дубильню заявился я, ища новое место работы, он смерил меня взглядом и сказал, что я достаточно хорошо сложён, а потому был бы для него хорошим подмастерьем. Он немного поинтересовался, где я работал раньше, почему пришлось уйти, а, самое главное, не подхватил ли эту болезнь, которую он назвал алкоголизмом. И, когда все ответы были даны, он принял меня и тут же начал обучать этому делу.

Корвэ́йг был не таким приятным человеком, как Доклиш, но всяко лучше большинства тех, которые обитали тут. Поначалу он был строг ко мне, однако, видя, что у меня начинает получаться, стал говорить на равных. И я узнал его получше. А ещё у него была подрастающая дочь и довольно приятная жена. Они считали меня даже кем-то на подобии друга семьи. Мы с ними вместе обедали и вели различные беседы. И как-то раз Корвэйг сказал мне в отношении своей дочери:

- Учти, соблазнишь её – и мигом перестанешь быть другом семьи. Сначала пусть пройдёт обучение в столице, а потом уже думает о мужчинах.

- Поверь, - отвечал я ему, - У меня и в мыслях не было такого.

- Знаю я вас, - его голос стал чуть мягче, - Сначала и в мыслях нет, а потом оглянуться не успеешь, как она уже в твоей постели. Знаю, потому что сам таким был.

- У меня воля железная. На соблазнения не поддамся.

- В это верится с охотой. Но только смотри, как бы ты не переоценил свою волю. То, что ты настроился на это не означает, что этого не случится никогда.

И после он стал рассказывать мне, как встретил свою жену. Да, из его истории мне удалось почерпнуть много чего интересного об этих слабых существах. Оказывается, они очень слабы перед словами. Чем больше происходит общение, тем сильнее сближаются их сердца. И если слишком много обмениваться мыслями, то можно, как он сказал, влюбиться, а тогда уже никакая воля не спасёт, какой бы прочной она ни была.

Они стараются управлять своими сердцами, но, увы, у них это плохо выходит, так что в конце концов всё равно сердца начинают управлять ими. У нас, у шурайев, не так всё. Да, мы выбираем себе жён, исходя из внешности, запаха и наблюдений, однако ж взять её или нет, решаем только мы, а не наши сердца. До сих пор удивляюсь, как же этим несуразным существам удалось сокрушить мой народ.

Учтя всё это, я старался быть менее разговорчивым с его дочерью, чтобы мои слова не заставили её сердце приблизиться ко мне. Поначалу я был скалой, однако быстро понял, что это вызывает недоумение, а то и вовсе походит на враждебность, поэтому я стал немного более открытым, но, как говорят люди, удерживал дистанцию. Теперь, когда Корвэйг рассказал мне об этом, я стал подмечать, как девочка пытается словами заставить моё сердце приблизиться к ней, сама при этом не переставая сближаться со мной. Это было странной игрой, но отец её говорил, что она ещё ребёнок, и сама всего этого не понимает, а потому просто идёт на поводу у своего сердца. Я спросил, почему он не обучит её всему тому, что он мне рассказал.

Тот немного косо посмотрел на меня и сказал:

- Да уж, Калар, сразу видно: детей у тебя не было.

После этого он объяснил мне, что, оказывается, она слишком мала, чтобы всё это понять. По возрасту и знания. Вот никак не могу понять, каким таким образом они победили мой народ. Жалкие создания.

Прошло три года, и мне пришлось распрощаться с Корвэйгом и его семьёй, потому что они уезжают в столицу, чтобы их дочь обучалась каким-то там человеческим премудростям, а они её поддерживали. К моему удивлению, он оставил дубильню мне. Теперь я был хозяином этого заведения. Что ж, отлично, такое поприще я мог принять, в отличие от таверны, на обладание которой претендуют ещё и сыновья Доклиша, тем более там нужно было что-то писать, вести всякие журналы, когда как здесь в этом нужды не имелось. Облик не слишком разговорчивого кожевника, который знает своё дело, был мне по нраву. А мои ночные забеги теперь имели практичное применение.

Так зажил я новой жизнью. Ко мне стало приходить всё больше людей, чтобы приобрести кожу и кожные изделия. Им всем очень нравилась моя работа, а также моё дружелюбие. А я за время работы кожевником понял, что довольно неплохих людей больше, чем я думал вначале.

Со временем ко мне стали приходить воители для того, чтобы заказать различные изделия из кожи, или для того, чтобы я починил их кожаные доспехи. Такой чести я удостоился за то, что у меня достаточно низкие цены за мои услуги. Само собой, я ничего не рассказывал им о ночном своём поприще, но из их рассказов понял, что другие кожевники задирают цены, потому что не сами добывают кожу, а пользуются услугами охотников. Те в свою очередь просят слишком высокую цену за свои охотничьи дела. А всё потому, что в городе распространён слух о неуловимом диком животном, которое убивает людей. Поэтому они очень рискуют, занимаясь охотой в округе, где бродит такая жуткая тварь, и, как следствие, отказываются работать за недостойную плату. Вот так, сам того не подозревая, делаю себе двойную услугу. А, чтобы меня никто ни в чём не уличил, я о себе практически ничего не рассказываю. Поэтому никто из моих посетителей не знает, откуда я беру всю эту кожу.

Ко мне приходили также конкуренты и пытались выведать, как мне удаётся содержать себя и при всём при этом поддерживать такие низкие цены. Я им, конечно, ничего не рассказывал, а прикрывался тем, что это большая тайна. Один из них так вовсе подметил, что у меня в дубильне совсем не пахнет крысами. И да, из-за моей шурайской сущности эти грызуны боятся меня и держатся подальше от места моего обитания. Но не мог же я им сказать об этом. Моим ответом было то, что я довольно усердно соблюдаю чистоту и убираю свою мастерскую два, а при необходимости три раза в день. Это же подмечают мои завсегдатаи, а потому с ещё бо́льшим желанием приходят ко мне в следующий раз и с восхищением отзываются обо мне перед другими.

Со временем слава обо мне вышла за пределы моего города, так что ко мне стали приходить люди из других поселений. Они рассказывали, что наш город пользуется дурной славой, якобы по улицам шатается какой-то страшный и неуловимый зверь. И в то же самое время тут проживаю я, кожевник, чьи услуги дешевле, чем у других во всей округе. Конечно, посыпались вопросы, на которые я, как всегда, отвечал витиевато и, как мне казалось, оставался вне всяких подозрений. А в один обычный солнечный день ко мне так вовсе пришёл человек, который даже узнал меня:

- Ты, случайно, не тот самый Калар, который раньше работал в мясном цеху?

Да, это был один из моих бывших коллег. Мне удалось с ним пообщаться незадолго до того, как покинуть моё прошлое место обитания. Так как все знали моё имя, отрицать всё и придумывать другую историю не было смысла. Нехотя мне пришлось сказать, что это я. Наш разговор был долгим. Этот пожилой мужчина не мог не отметить, как же молодо я выгляжу и каким крепким являюсь. И это, естественно, породило множество вопросов о том, как мне удаётся сохранить свои силы. Я, конечно, сказал ему, что всё дело в физическом воспитании, правильном рационе питания, воздержания от алкоголя и прочих делах, о которых смолоду знал каждый человек. И хоть моего собеседника такой ответ не удовлетворил, всё же от меня он-таки отстал. Но это также говорило о том, что мне вновь пора задумываться о смене места жительства.

Последним аргументов в пользу того, чтобы перейти в другой город, стала проверка, которая неожиданно нагрянула ко мне. Местный управитель направил специальную делегацию, чтобы они пришлись по моей дубильне и осмотрели всё, что только можно. По всей видимости, кто-то из конкурентов решил таким образом усложнить мне жизнь. Пока не начались вопросы о том, где всяческие конторские книги и журналы учётов, которые, конечно же, мною не ведутся, я решил уходить. Пока они осматривали моё место работы, я просто ушёл. Ушёл как из дубильни, так и, собственно, из самого города.

В такие моменты я ощущаю самую настоящую свободу. У шурайев нет городов, которые обнесены частоколами и стенами. Да, у нас есть собственная среда обитания, однако никто не ограничивает нас в свободе передвижения. Люди же ведут оседлый образ жизни – поселились в своих городах и сидят в них. Для них путешествие – это труд, когда как для нас всё совершенно наоборот – сидеть на месте невыносимо-тяжко. И прежде, чем начать поиски нового места своего обитания, я обязательно несколько дней истрачу на то, чтобы как можно дольше насладиться этой свободой.

Но мои мысли непрестанно возвращались к обещанию Шо’Каала. Настанет день и час, когда он явится за мной, разделит со мной своё могущество, и я смогу вернуть свой народ для того, чтобы отомстить всем этим людям за то разрушение, которое они учинили в этом мире, за то, как жестоко обошлись с моим народом, за то, что они в большинстве своём такие мерзкие и ничтожные. Из рассказов о разораде я понял, что те, кто находятся под покровительством бога из Пустоты, становятся во много раз прозорливее, они начинают видеть сердца, обретают способность читать мысли и вызнавать намерения живых существ. Когда мой народ восстанет из мёртвых, тогда мы пройдёмся по этому миру, попирая всех ничтожных и оставляя в живых тех, кто более-менее достоин этого. Им будет предложено остаться с нами и разделить наше тёмное величие. В противном случае им придётся покинуть наш мир.

Эти мысли даровали мне покой. Несомненно, трагедия, произошедшая с шурайями, а также ишрайями, была невыносима. И от этого ярость вскипала заново. Но, когда есть надежда, всё не кажется таким уж мрачным. А ожидание исполнения этой надежды так вовсе становится чем-то приятным, тем, что вызывает трепет удовольствия. Это ещё впереди, и я нахожусь в предвкушении грядущих событий.

Ну а пока этого всего не произошло, мне нужно было как-то жить в этом мире, набраться терпения, настроиться сносить присутствие этих ненавистных существ и не снимать маску дружелюбия. А это становилось делать всё тяжелее, как и тяжелее найти новое место для жилья.

Я застрял на входе в очередной город. Стражники, к которым я обратился за помощью в обустройстве у них, наотрез отказывались заниматься моей проблемой. Раньше они хотя бы передавали моё дело своему начальнику, а тот – дальше, пока оно не доходило до градоправителя. А сейчас недовольные стражники вообще ничего делать не хотели, чтобы помочь мне. Они даже слушать меня не желали – настолько им было неинтересно разбираться с моими тревогами.

- Если захочешь поторговать, - говорил один из них, - Или каким другим делом заняться, пожалуйста, никто тебя трогать не будет. Только не вздумай мешать другим со своей этой просьбой.

- И вообще, - не унимался второй, - Кто в наше время ходит по городам и просит предоставить ему место для жительства? Никогда такого не было.

У меня в голове промелькнула мысль рассказать о том, как меня приняли в другом городе, однако подумал, что это вызовет множество вопросов, а потому не стал и просто вошёл в город.

- Учти, - сказали они мне вслед, - Если заночуешь где-нибудь на улице, мы тебя мигов вышвырнем прочь.

Здешние люди ничем не отличались от множества людей, которые встречались мне раньше. Мужчины и женщины, молодые и пожилые постоянно куда-то стремятся и не обращают внимания друг на друга. Прилавки предлагают различные товары, различные цеха и мастерские открыты и приглашают к себе тех, кому нужны конкретные услуги, из таверн доносится шум многолюдья. Вот как раз последнее здание мне захотелось посетить.

Изобилие запахов, как всегда, наполняло данное заведение. И самым ярким из них был аромат всяких вкусностей, которые готовил хозяин. И, конечно же, я поспешил к нему, чтобы немного выпить, чем-нибудь закусить, а, самое главное, поговорить о том, чем живёт этот город.

Хозяин таверны по своему обычаю был приятным человеком. Но всё-таки я своим прозорливым взглядом увидел признаки того, что его дружелюбие было наигранным. Очень жаль. Но с посетителем, который с ходу обогатил его, он говорил очень охотно и делился всяческими сведениями и слухами. Да, с его слов выходило, что их город – самый обычный из всех городов, которые мне только доводилось посещать, и ничего особенного здесь не происходит, а все слухи были просто сплетнями о разных обывателях. К сожалению, как и в случае с таверной Доклиша, эта не предоставляла ночлега. А так я готов был заплатить за проживание.