Жертвы перловки

Рассказ написан на конкурс славянского фэнтези "Страшно Смешно". Об ужасах жизни в деревне, особенно для приезжих

– Видал, да? – мой младший брат Пашка восхищенно тыкал пальцем в экран цветного телевизора, недавно купленного родителями в кредит, на котором скакал Буба Касторский в «Неуловимых мстителях».

– Не лапай экран пальцем – пятна останутся, – не понял я восторгов брата.

– Протухлик, – Пашка надулся и, отойдя от телевизора, чинно сел на диван.

– Чего ты?

– Того, – демонстративно отвернувшись, брат начал строчить карандашом в записной книжке, – что ты, падла купоросная, ничего не понимаешь.

– Чего я не понимаю?

Я и правда не понимал претензий брата. Пашка был с рождения зашуганным. Сначала врачи подозревали у него менингит, потом еще кучу болезней, потом за воспитание плотно взялась мать.

– Я же могу быть как он.

– Как кто?

– Буба конторский.

– Касторский, – машинально поправил я.

– Не важно, – отмахнулся Пашка, – главное, что куплетист. Я буду петь куплеты…

– Зачем?

– Деньги будут давать.

– Кто тебе даст деньги?

– Ну… – он растерялся. Глаза забегали за стеклами очков. – Эти… как их?.. Люди…

– Какие люди?

Брат молчал.

– И за что?

– За песни…

– Петь любой может. Батя вон как постоянно поет и никто ему за это денег не дал.

– Да… – Пашка поник, – не дал. Значит, опять брехня в кино?

– Получается, что опять брехня.

– Падлы!!! – Пашка вскочил с дивана и выскочил на улицу.

Я остался смотреть фильм дальше. Оказалось, Пашка не успокоился, а пошел к Шурику Моргуненку и, оторвав приятеля от просмотра «Неуловимых мстителей», начал горячо втолковывать про свой куплетестский замысел. Шурик, спеша к экрану, высмеял Пашку и убежал в дом. Шурик Моргуненок тоже был пареньком со странностями. Познакомились они тогда, когда Пашка, одетый в кепку с накладными кудрями, гулял по саду. После того, как Моргуненок притащил нам из дома сала, они подружились.

– Глист чахоточный! – огорченно плюнул Пашка.

Сказать, что Пашка обиделся равнодушию лучшего друга – это значит ничего не сказать. Он просто взбесился! Первой мыслью брата было поджечь дом Моргуненка, но спичек с собой не оказалось. Тогда он не придумал ничего лучше, чем насрать на крыльце, изменив своей привычке гадить с яблонь. Потом забросал грязью сушившееся на веревках во дворе белье. Этого показалось мало: иступлено напевая перевранные куплеты Бубы, Пашка злобно давил ногами тыквы и кабачки в огороде. Потом перебрался в огород Кольки Лобана и там потоптал огуречные грядки. Нарвал в постоянно таскаемую с собой полотняную сумку лука, с чувством, как в то время говорили, глубокого удовлетворения, вернулся домой.

– Смотри, лапень, – вывалил грязный лук на диван. – Учись, студент!

– Где ты его взял? – обмер я, прикидывая, какая лупка будет от матери, если на диване останется грязь.

– У Лобана вырвал, – Пашка отошел к стене и начал приплясывая, напевать:

– Ходил я раз за луком

– И встретился с седуком

– Ку-ку, ку-ку,

– Ку-ку, кукареку.

– Ты бы не пол про седука, накаркаешь, – предостерег брата.

– А, – отмахнулся он, – днем можно, не придет.

– Совсем ку-ку, – я собрал лук обратно в сумку и пошел на кухню за тряпкой.

– Ку-ку, ку-ку. Ку-ку, кукареку! – неслось мне вслед.

Отер, как смог, грязь. К счастью, мать пришла домой одержимая идеей борьбы с геморройниками и ничего не заметила. А уж отец и тем более.

На геморройников мать ополчилась не просто так, а поспорив с подругой Зиночкой, особой темной и малограмотной. Та откуда-то вытащила геморройников (наверняка переврав слово), а мать сдуру и ляпнула, что надо с ними бороться, как с чуждым социализму явлением.

– Вить, мы должны бороться с геморройниками, – исступленно бубнила она за ужином.

– Медицине подобные случаи известны, – позвякивая серебряной медалью за куроводческую выставку в Париже, благодушно кивал отец, успевший пропустить перед едой пару стаканчиков молдавского коньяка «Белый аист». Пару месяцев назад в соседней деревне, куда мы ходили в школу, сошла с трассы фура с молдавским коньяком. Разбившегося водителя увезли в райцентр в больницу, а фуру мы разграбили, оставив только битое стекло, так что запас коньяка у отца был большой. – Даже у Эскулапа про это есть.

Отец, оправдывая медаль, часто ходил по деревне и определял носких куриц: осматривал гребни, выискивая яркие красно-пунцовые; уши белого цвета; красные веки. Если куры у кого-то не неслись, то советовал кормить птицу мелко рубленными дождевыми червями или мясными отбросами. Еще умел отличать по ширине головы и твердости клюва, длине шеи и форме груди и поведению молодых гусей от гусынь. Он уверял, что гуси отличаются осторожностью и постоянно озираются, ища подвох, в отличие от спокойно пасущихся на травке гусынь. Учитывая, что по кражам гусей отец давно перещеголял Паниковского из «Золотого теленка», мы ему в этом верили. Отец учил, что когда воруешь, гуся нельзя ни в коем случае пугать, иначе у них мигом портится весь нагулянный нежный жир, превращаясь в вонючее ноздреватое вещество. И голову гуся лучше не рубить, положив на колоду – как мы обычно делали и не сворачивать, а отсекать острыми ножницами для стрижки овец так быстро, чтобы птица ничего не успела понять. Даже учил по яйцам: из тупоконечных выходят петушки, а из остроконечных – курочки.

– Пока ты своих эскулапов читаешь, геморройники совсем распоясались! – мать хлопнула кулаком по столу.

– Как они распоясались?

– Вон, у Таньки Моргунихи на крыльце большую кучу наклали.

– Вопиющий случай, – отец промокнул вспотевший лоб большим платком в крупную синюю клетку. – Просто вопиющий! Это мафия!

– Какая еще мафия? – глаза матери едва не выпали в тарелку.

– Известно какая – итальянская. Коза Ностра, комиссар Катани, банкир Равануза.

– Да, конечно, банкир Равануза пожрал Танькины огурцы, а потом ими нагадил, – мать поджала губы. – Хватит тебе пить перед ужином, а то окончательно тронешься. Надо же, – огорченно вздохнула, – банкир Равануза ему приехал Таньке Моргунихе насрать. До такого даже твоя полоумная сестричка Нинка не додумалась.

– Подумаешь, – отец ласково щелкнул Пашку по лбу, – у вас в роду тоже странных полно было и ничего, сделал из тебя человека.

– Сделал он, как же, – мать фыркнула, будто смеющаяся кошка, – сам в молодости Бартоломью Деревяшкина изображал, прыгал по деревне с привязанной к ноге дубовой клепкой от бочки.

– Я пирата изображал, – смутился отец. – Это вполне нормально.

– Это нормально в пять лет, – отрезала мать, – а тебе было больше двадцати тогда.

Отец пристыженно промолчал.

– Так что давай, изображала пиратов, про геморройников нам расскажи.

– Они, – осторожно начал отец, – геморройники эти, они же раванузы,

Вроде хунвейбинов, но, – видно было, что его опять понесло, – с элементами чайканшизма и Коза Ностры.

Пашка, достав из кармана записную книжку и огрызок карандаша, увлеченно конспектировал отцовский бред.

– Роятся они чаще в мае или июле, короче, когда липа цветет.

– Кто роится? – подозрительно перебила мать.

– Они, – отец широко обвел рукой. – Валь, если будешь перебивать, то сама будешь рассказывать.

– Хорошо, – кивнула мать, – не буду. Рассказывай дальше.

– Роятся, собираются подобно мухам на мед или свежий фекалий.

Отец задумался.

– А как они выглядят? – не выдержал Пашка.

– Как черти, только горбатенькие.

– А как черти выглядят?

– Как твой Шурик, только чумазые, – не растерялся отец.

– Так уж и горбатенькие? – не поверила мать.

– Медицине подобные случаи давно известны, – важно ответил отец. – Короче, еще у них блестящие подбрюшники и волосатые лапы, как у матерых горилл. В любом случае, если встретите, то не ошибетесь. Особенно в темном переулке.

– И как с ними бороться? – уточнила мать.

– Божьим словом и револьвером, – отец скорчил рожу, став похожим на Доцента из «Джентльменов удачи». – А если нет револьвера, то, как обычно: святая вода, осиновый кол и полное собрание сочинений Ленина.

Полное собрание сочинений Ленина у нас было – занимало почти половину одного из двух отцовских шкафов с книгами.

– А… – начал Пашка, но отец перебил:

– А теперь давайте есть, а то из-за вашей душеполезной болтовни «Поле чудес» пропустим, пока ты акаешь, как земляная блоха. И в курятнике завтра пол не забудьте золой посыпать, дармоеды, – напомнил отец.

Золой пол в курятнике мы посыпали то два, то три раза в неделю, руководствуясь составленным отцом годовым графиком. А известь сыпали каждое утро, тем более что ее у нас было не меньше, чем золы, но зола еще и на удобрение огорода шла, наряду с отцовской мочой.

Мать подала на гарнир свежую вареную картошку с квашеной капустой. Основным блюдом были картофельные котлеты, сделанные из остатков позавчерашней вареной картошки. Мы жадно набросились на еду, обжигаясь и чавкая. Отужинав, отец выкурил сигарету и отплыл на мой диван – смотреть «Поле чудес». Мать ушла в спальню слушать песни Добрынина.

– Это я на крыльце насрал, – хвастливо прошептал Пашка.

– Зачем?

– Шурик не хотел мне за куплеты платить и я ему отомстил. Зато видишь, как хорошо получилось.

– Чего хорошего то?

– На раванузов подумали. Теперь их все ловить будут, – брат довольно захихикал.

– Нам то что с этого?

– Известно что.

– Что?

– Ну… – Пашка задумался. – Мы сможем огурцы воровать, а все на раванузов будут думать.

– Мы и раньше могли воровать.

– Раньше могли на нас подумать, – уперся Пашка, – а теперь на них. А если нас кто-нибудь увидит на огороде, то мы скажем, что геморройников-раванузов ловим.

– Не поверят.

– Поверят. Батя вон как хорошо про них рассказал – я все записал.

– Хорошо, посмотрим.

Назавтра утром Пашка пошел к Моргуненку и два часа запугивал раванузами-геморройниками, как обычно все поперепутав. Уходя снова насрал на крыльце. Потом, добрался до сына Зиночки – Андрея и ему наплел от души. К обеду по деревне гуляли страшные слухи об итальянских раванузах. Деревня, еще не совсем забывшая о недавнем нашествии фантомасов, затаилась, готовясь к страшному. В магазине снова скупили всю соль и спички. Заважничавший Пашка торжествовал, консультируя за конфеты и жвачки сверстников по вопросам непонятной напасти. Выкроив время, снова забрался к Шурику на крыльцо и насрал.

Вечером мать пришла домой с новым бзиком – противостояние раванузам. Заново окропила крестообразно все комнаты дома святой водой, молясь «Во имя Отца и Сына и Святого духа избави нас, Господи, от привидений, упырей, седуков, равануз и прочих тварей долгоногих, нападающих на путника в ночи» и обошла дом снаружи по часовой стрелке, долбя по стенам колобком из пресного теста. Проверила разложенные под окнами зубьями вверх бороны от нечистой силы, здраво рассудив, что от равануз они так же могут помочь. Даже отец и тот слегкаобеспокоился неведомой угрозой, забыв, что сам и наплел ее накануне.

Вечер прошел спокойно – с картофельными котлетами и квашеной капустой. Ночью мы проснулись от диких отцовских криков: кот Васька почему-то начал лизать отцовскую лысину, а отец спросонья принял кота за черта. Испуганный Васька шмыгнул на сейф и благоразумно затаился, чтобы не попасть хозяину под горячую руку. Пашка привычно подхватил панику с громким криком «раванузы!» забившись под свою кровать. Мать, под влиянием недавно просмотренного фильма «Любовь и голуби», сделавшая себе на ночь лечебную маску из огурцов, металась по дому будто сбрендившее привидение. Отец схватил ружье и выскочил в прихожую.

– Я им покажу, где раки жируют! – надрывался отец, потрясая ружьем как новозеландский дикарь. – Проклятые раванузы! – погрозил неизвестно кому внушительным кулаком. – Еще не знаете, с кем связались!

Он быстро набрал телефонный номер и разбудил несчастного Лобана.

– Микола, мы будем ловить равануз! – кричал отец в трубку. – Мы их всех сейчас выведем на чистую природу! Собирайся! Я им устрою кучи в ночи! Я им подсыплю, как бесам ладана!

Вместе с покорным судьбе Лобаном умчался в ночь. Мать сняла с лица огурцы и положила в миску – сделать салат на завтрак. Васька тихо выскользнул из дома. Пашка, дрожа как мятлик луговой под порывами ветра, проспал под кроватью до утра. Отец так никого и не поймал, хотя и перебудил своей погоней половину деревни.

Пашка еще несколько раз гадил на крыльце Шурика, пока они не установили на крыльце дверь с замком.

– Хорошо-то с раванузами как вышло, – мечтательно сказал Пашка, листая перекидной календарь, где-то украденный отцом. – Надо бы еще что-то такое придумать.

– Зачем тебе это надо? – я оторвался от «Голубых просторов» – приложения о рыбалке к газете «Советский спорт». Вдруг свезет и наловлю рыбы? Можно уху сварить или запечь на углях или…

– Интересно же, мы можем…

Требовательно зазвенел звонок – кто-то нажал кнопку, приделанную на столбе у ворот. Мы переглянулись.

– Родители? – предположил брат.

– Не знаю, – я встал с табурета, посмотрел на висевшие на стене часы. – Рано еще.

– Это за мной! – всполошился Пашка. Глаза его начали бешено метаться за толстыми стеклами очков.

– Может, к бате приехали?

– Нет, это за мной!!!

Опять раздался звонок.

– Я пойду, спрошу, что им надо.

– Смотри, а то будет как в сказке, притворятся мамкой, и ты откроешь!

– С чего это я открою? Я же видел, что там чужие.

– Козлята открыли и ты откроешь!

– Успокойся, не буду я открывать, – я вышел на улицу.

– Топор возьми! – неслось мне вслед.

– Не сходи с ума! – хрустя гравием, прошел по дорожке. – Кто там? – спросил, подойдя к калитке.

– Открывай, – донесся смутно знакомый мужской голос. – Свои.

Сзади ко мне подобрался Пашка и начал усиленно корчить рожи, изображая то волка, то козленка. Он мог бы и не стараться, напоминая. Мать постоянно вбивала нам в головы, что нельзя открывать кому ни попадя, «а то с этой перестройкой вокруг полно наркоманов развелось и жуликов» и приводила в пример сказку «Волк и семеро козлят» и маньяка Чикатило. Жили мы довольно уединенно – деревня лежала в стороне от «большой» дороги, и гости у нас были редко. В основном приезжали наша двоюродная сестра Лариска и ее разговаривающая басом мамаша, Нина – старшая отцовская сестра, клуша еще так, как говорили родители. Теперь то они уже не приедут…

– А кто это? – я и без Пашкиных напоминаний не утратил осторожности, привитой матерью.

– Эй вы, сонные тетери, открывайте дяде двери.

В калитку начали стучать, возможно даже ногами. Я, решившись, приоткрыл калитку. За ней стоял большой рыжий кот, вставший на задние лапы. Так мне почудилось сначала. Кот одернул пиджак, поправил картуз и торжественным голосом сказал:

– Здорово, племянник, что столбом встал? Дядька приехал! Пляши, веселись!

Наваждение спало. Я увидел младшего брата матери – дядю Петю Чуприновика. Он и правда весьма смахивал круглым лицом на наглого сытого кота, приписанного к молочной ферме. «Дядя Петя – хмырь в одежде», – называл его отец. Раньше он часто к нам приезжал, но потом вдруг пропал. Перед воротами стоял рыжий ободранный «Запорожец».

– Ну что тут? – спросил важно дядя. – Как вы без меня? – нацелил свою конопатую физиономию на меня.

– Дядя Петя?

– Собственной персоной, – дядя распахнул пиджак, приподнял жилетку, заложил большие пальцы за широкий ремень и, смеясь, обернулся к стоящей у «Запорожца» стройной черноволосой женщине. – Лида, смотри. К ним дядька в гости в отпуск приехал, а они не рады. Чудаки, да?

– Наверное, – женщина без особого интереса смотрела на нас.

– Жена моя, Лида, – лучился самодовольством дядя.

– Как в «Операции Ы»? – уточнил Пашка. доставая неизменную записную книжку.

– Точно, ха-ха-ха, – дядя сыто захохотал и больно ткнул меня пальцем в живот. – Скарлатиной не болел?

– Нет, – вздохнул я. За столько прожитых лет я уже столько раз отвечал дяде на его неизменный вопрос, что уже подмывало хоть раз ответить «да», чтобы посмотреть на его реакцию. «Дебил какой-то», – подумал я, но вслух из вежливости спросил другое:

– Вы к нам надолго?

– Говорю же, в отпуск мы, ха-ха-ха. Будем купаться, загорать, ловить рыбу и собирать грибы.

Я молчал, усваивая информацию.

– Да открывай ты уже, – не выдержал дядя, – не стой, как засватанный. Надо машину загнать во двор, чтобы глаза не мозолила.

Пока я открывал ворота, услышал, как Лида не особо понижая голос, спросила:

– Они дефективные?

– Просто деревенские увальни, ха-ха-ха, – защитил нас дядя. – Одичали тут в глуши, вот и растерялись при виде гостей.

– Думаешь, тут надежно? – уже тише спросила она.

– Нас тут никто сроду искать не станет, поверь. Отсидимся… – загудевший мотор помешал мне расслышать окончание фразы.

Машина вкатилась в распахнутые ворота. Следом вошла Лида. Я закрыл ворота и заложил засов.

– Я вам пряников привез, – не унимался вылезший из «запорожца» дядя, – с лимонадом.

Потряс свертком из коричневой бумаги и, похрустывая гравием, чинно двинулся по дорожке. Своей приземистой, разлапистой походкой и широкой шеей он напомнил шимпанзе. Брат, выскочив навстречу дяде, начал подпрыгивать и яростно махать руками, словно «буревестник революции» крыльями.

– Кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах! – выкрикивал Пашка, яростно прыгая по двору и распугивая осоловелых кур.

Босые ноги, покрытые грязью, будто дым, выколачивали пыль.

– Павлик, давай! Наяривай «камаринского»! – дядя Петя кинулся к нему и стал так же подпрыгивать, дико размахивая руками, как мельница, завидевшая Дон-Кихота.

В жилетке и хлопающем полами пиджаке он напоминал обезумевшего пингвина, который волей злой судьбы провел двадцать восемь лет на одном острове с Робинзоном Крузо. Даже удивительно, как сверток в его руке не порвался или не улетел в небо. А Пашка и рад радехонек, скакал, как заводной. Лида, сложив руки на животе, с брезгливостью наблюдала за этими дикими плясками, увидев которые любые аборигены бы устыдились.

– Кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах! – неслось на два голоса над замершим от редкой картины двором.

Я искренне надеялся, что у дяди выпадет из карманов мелочь и я смогу ее прикарманить. Надеждам не суждено было сбыться.

– Жучила, – дядька ласково погладил Пашку по всклокоченным волосам и направился в дом.

Мы, втроем, пошли следом. На крыльце дядька замялся, оглянувшись. Мы стояли, молча глядя на него.

– Надо это, ха-ха-ха, – протянув руку, подхватил Пашку за талию и втолкнул на веранду, – хозяев вперед пропустить. Ступайте, племяшки.

Так же поступил и входя с веранды в дом. В моей голове забрезжило смутное подозрение. Мать про что-то такое говорила…

– Ого, рыбачите? – дядя схватил со стола «Голубые просторы».

– Немного, – уклончиво ответил я.

– Что за рыба? – деловито уточнил он.

– Всякая, – снова уклонился от прямого ответа я.

– Ничего, племяшки, – дядя потрепал Пашку по вспотевшим вихрам, – я научу вас, как правильно ловить рыбу. Я, когда на флоте служил, ее столько переловил. И какой, – широко развел руки, будто растягивая перед грудью эспандер, – во какой!

– Вы же танкистом служили, – сверившись с записной книжкой, сказал Пашка, – а не на флоте…

– Да?.. – Лида с интересом посмотрела на мужа.

– Это я в другой раз служил, – смутился дядя Петя. – В гражданском флоте, на рыболовецком траулере.

– Потом расскажешь, милый.

– А что же вы нам чай не предлагаете? – поспешил свернуть со скользкой темы дядя.

– У нас нет чая, – нехотя признался я. – Только морковный. Будете?

– Эх, – махнул рукой дядька, – попадешь к вам в дом, научишься есть всякую гадость… Тащи свой чай.

Я пошел на кухню и поставил на плиту чайник. Газ в деревню привозили в баллонах и мы его экономили, стараясь готовить зимой на котле, а в другие времена года во дворе на костре, разжигаемом в железном ободе от колеса, но думаю, заставлять гостей ждать, пока я разожгу костре, было бы не вежливо. Да и не хотелось оставлять их в доме одних: мало ли, еще сопрут чего. Как учила мать: «За гостями нужен глаз да глаз. За богатыми – чтобы не упали, а за бедными – чтобы ничего не украли». Дядя был скользкий и мутный тип, вполне мог что-нибудь и прихватить. А его жену я вообще видел впервые. Мало ли что у нее на уме? Городская – с ними надо держать ухо востро. Мать всегда говорила, что городским доверять – себе дороже и вообще последнее дело. А городские женщины и вовсе, все как одна, «проститутки, наркоманки и курилки». Оставлять их на одного Пашку было опрометчиво – за двумя мог и не уследить. А мать потом с меня спросит, как со старшего. Лучше уж газ потратить, о чем она может и не узнает. Поэтому, дожидаясь, пока нагреется вода, я стоял в дверях кухни, неотрывно глядя на сидящих за нашим большим столом в прихожей гостей. Пашка сидел в продавленном отцом кресле у телефона и так же внимательно следил за ними.

Чайник был полупустой и закипел быстро. Я заварил гостям морковный чай. Мать делала его из экономии: брала у подруг на работе и в столовой спитую заварку, сушила и смешивала с сушеным малиновым листом и тертой сушеной морковью. Смесь засыпалась в оставшиеся от бабушки полотняные мешочки и прямо эти мешочки и заваривались до тех пор, пока уже совсем никакого цвета не переставали придавать кипятку. Тогда мешочек расшивался, размякшее содержимое добавлялось в месиво свиньям (для витаминов), а в мешочек набивалась новая порция «чая». Мать каждое воскресенье подсчитывала недельную экономию и озвучивала нам. Мы дружно хлопали, а она записывала цифру в домовую книгу. Сами же родители обедали в совхозной столовой, где чай был настоящим. Мы с братом, по причине летних каникул, пить настоящий чай не могли.

Гости брезгливо понюхали бледно-бордовое содержимое больших алюминиевых кружек, спертых отцом в столовой.

– Морковный, значит, – с непонятным выражением сказала Лида.

– Зато он полезный, – Пашка поправил на переносице очки, – и от радиации защищает.

– Валька делала? – дядя Петя, решившись, немного отхлебнул из кружки. Поморщился. – А сахара нет?

– Сахар – белая смерть! – отчеканил Пашка очередную материнскую мудрость.

Гости переглянулись.

– Петь, ты же пряники привез, – вспомнила Лида.

– Точно! – дядька звонко хлопнул себя по лбу, точно комара прихлопнул и, развернув сверток, достал черствые даже с виду пряники.

Я достал из проволочной сушки алюминиевую миску, имеющую такое же происхождение, как и кружки и поставил перед ним. Дядька с грохотом, подтвердившим черствость, выгрузил в нее пряники.

– Пока вы чаёвничаете, надо матери позвонить, – решил я.

– Зачем? – удивился дядя.

– Обрадовать.

– Не надо, сюрприз ей будет.

– Она не любит сюрпризы, – я подошел к телефону. Поднял трубку и выстучал по кнопкам номер. – Алло. Здравствуйте, Валентину Егоровну позовите. Мам, тут…

– Не мамкай! – оборвала мать. – Чего звонишь?

– Валентина Егоровна, наш дядька приехал, – доложил я.

– Что за дядька? – насторожилась мать.

– Дядь Петя, брат твой…

– Дурацкая шутка, – в трубке запиликали короткие гудки.

Я задумчиво посмотрел на гостей: определенно, что-то было не так. Гости вяло хлебали чай, Пашка жадно смотрел на пряники, но не решался попросить, я думал.

Мать с отцом возникли на пороге.

– Петюшка? – будто не веря, спросила мать.

– Как видишь, Валентина, – дядя самодовольно отставил кружку и, встав с табурета, шагнул ей навстречу. – Вот жена моя, Лида.

– Жена, значит…

– Здорово, Петруха, – отец, перегородив ему путь, протянул шурину руку. – Родственник, ты мне рубль должен!

– Какой рубль? – опешил дядя Петя.

– Рубль он и в Африке рубль, – успокоил отец. – Не дрейфь, Петруха, я же с серьезными намерениями, – хитрюще улыбнулся. – Я ведь и жениться могу, ежели что.

Отец улыбался, но я видел, что взгляду него прицеливающий, будто прикидывает, куда побольнее да повнезапнее ударить нежданного родственника.

– Чего??? – вылупился дядя, став похожим на совенка-переростка.

– Шутка такой, «Афоню» смотрел? А «Белое солнце пустыни»?

– Вить, а ты все в одной поре, – дядька пожал протянутую руку. – Не меняешься, все те же шуточки.

– Абы кого партия на руководящие посты не выдвигает, – подтвердил отец, доставая сигареты и закуривая. – Что ж, есть мнение, что соловья баснями не солят. Давайте отведаем, чего бог послал. Валь, – толкнул мать локтем, – не стой, а приготовь дорогим гостям чего получше.

– Чего? – мать будто очнулась от сна.

– Все, что есть в печи, все на стол мечи. Блины, икру и калачи, оладьи, дыню, куличи. А мы пока аперитивами займемся, как в лучших домах ЛондОна и Парижу.

Прошел в зал. Вернулся с большой старинной бутылкой темного стекла, взятой из бара в стенке. Нам она досталась от дедушки Володи, служившего конником у Буденного. Он в ней конские растиры настаивал. А забрал ее дедушка у расстрелянного красноармейцами священника. Дедушка Володя был странной личностью: хранил дома кипы пожелтевших подшивок журналов «Наука и жизнь», «Техника-Молодежи» и газеты «Труд» начиная с моментов их создания. А еще к железной спинке его кровати с панцирной сеткой была привязана на цепочке от пробки, когда-то затыкавшей слив в ванне помещика Островзорова, большая деревянная киянка по прозвищу Буратино, которой дедушка бил по голове крыс, пытавшихся холодными зимними ночами забраться к нему в кровать погреться. В нашей семье бутылка считалась чуть ли не чудодейственной. Отец в ней настаивал «эликсир святого Владимира» – смесь заряженного Кашпировским и Чумаком спирта, святой воды, меда, чеснока и трав от нечисти, вроде чабера, душицы, валерианы, герани, вербены, шалфея, зубровки душистой, кедра и других. Странно, что не принес коньяк. Видно, хочет поразить гостей диковинкой. Отец вынул плотно притертую стеклянную пробку, наклонил бутылку над опустевшей кружкой шурина.

– Я за рулем! – дядя Петя поспешно отодвинул кружку.

– Уже уезжаешь? – огорчился отец.

– Вы же собирались в отпуске у нас жить, – уличил Пашка, читая свои записи. – Будете купаться, загорать, ловить рыбу и собирать грибы…

– Ты в отпуск приехал? – удивился отец.

– Ну это… – растерялся дядя, со злостью посмотрев на Пашку.

– Тогда пей, – отец все-таки налил в кружку, двинул ее по столу. Начал наливать во вторую.

– Я не пью, – Лида пристально посмотрела отцу в глаза, точно пытаясь загипнотизировать, как Кашпировский по телевизору.

– А кто пьет? – удивился отец, не отводя взгляда. – Я пью? – не глядя, ловко выхватил из подставки третью кружку, не отрываясь глазами от гостьи, наполнил кружку. Подхватил левой рукой и одним махом выпил. И все это не прекращая давить Лиду взглядом. – Я пью?

Повисла пауза.

– Хорошо, Виктор, налей ей, только немного, – нехотя сказал дядя Петя.

– Тут много и нет, – отец покачал бутылкой. – Тут всем в самый раз… – плеснул в кружку Лиды. Сел на свой стул, вынул из подставки пару граненых стаканов – спер их в поезде, когда ездил в Москву. Налил в стаканы понемногу. – СтаршОй, младшОй, выпейте с гостями.

Мы подошли к столу и взяли стаканы. Отец налил еще немного в свою кружку. Мы все чокнулись и выпили… но не все. Я внимательно следил за гостями и видел, что они только сделали вид, будто пригубили отцовский настой, а на самом деле не пили. В голове снова звякнул следующий тревожный звоночек, но обжегший горло настой и разлившееся по пищеводу тепло не дали оформиться подозрению окончательно.

– Помнишь, Петруха, – отец хлопнул шурина по плечу, – как мы в городки играли?

Гости встревоженно переглянулись. Лида едва заметно кивнула.

– Конечно, помню, – закивал дядя Петя. – Как не помнить?

– Вот и я про то же, – задумчиво сказал отец.

Мать вышла из кухни.

– Перловочки вам сварю сейчас, гости дорогие… – посмотрела на Петюшку, – … и нежданные…

– Перловки? – лицо Лиды исказилось.

– А что такое? – невинно спросил отец.

– Чай не говно, не мякина и ухоботья какие, не обрезки и оскребки, – поддержала мать, – а самая полезная и дешевая крупа.

– Ну, знаете! – Лида вскочила с табуретки. – Я не позволю!

– Сядь, – ледяным голосом сказала мать, поигрывая предусмотрительно прихваченным из кухни топориком для рубки мяса. – Может вам студень из телячьих ножек подать? – нехорошо прищурилась. – Или свиной язык с грибами в сметане запечь? Аль зайца, тушеного с вином и луком изволите попробовать?

– Валь, – попытался унять ее отец, – не нагнетай.

– Курицу с грибами и яйцами? – не унималась мать. – Сморчки с говядиной?

– Валя!!!

– Да чтоб вы прокисли, черви хлебные! Совсем зажрались, падлы городские! С жиру там у себя, в городе, беситесь! Барду картофельную вы не хлебали и лындики из мороженой картошки не жрали. Льняные жмыхи не хрумкали! Лузгу гречишную не заваривали! Конские бобы вы с мышиным горошком не запаривали! Сами то приехали: ни говна, ни ложки, а туда же, профитроли с куропатками им подавай!!!

– Валентина! – голос отца построжел. – Прекрати! А вы, гости дорогие, не обращайте на нее внимания. Присаживайтесь, Лидия. Сейчас принесу еще бутылочку и загладим неловкость.

Встал и ушел в зал. Я заметил, что из зала он направился в спальню, но ничего не сказал. Странно это все…

Вернулся отец. Вместо новой бутылки в руках его была двустволка. Талию опоясывал открытый патронташ бурского типа.

– Значит так, – отец взвел курки, вскинул ружье, целясь в гостей, – я вас сюда не звал, сами пришли. Чего вам тут надо?

– Вить, ты чего?.. – опешил дядя Петя.

– Не валяй ваньку, – голос матери щелкнул, будто хлыст. – Ты кто?

– Валь, ты либо с ума сошла? – криво улыбнулся. – Я же брат твой младший, Петя…

– Петюшка наш два месяца назад в аварии погиб. Ты кто?

В голове у меня словно щелкнуло и все разом встало на свои места – оборотни!!! Вот почему они не могли первыми зайти в дом, вот почему они боялись спирта со святой водой и перловки!!! Приняли вид погибшего дяди Пети с женой и пытались нас обмануть.

– Раванузы! – всплеснул руками Пашка и попятился.

– Дурацкая шутка, – Лида была бледна, но старалась держать хорошую мину при плохой игре. – Петр, пошли отсюда.

– Сиди, – отец шевельнул стволами, – а то башку снесу. СтаршОй, возьми его кружку.

Я осторожно протянул руку, стараясь не попасть под возможный выстрел, и схватил кружку, из которой не стал пить дядя Петя.

– Выплесни на нее.

– Да что вы себе позволяете! – Лида вскочила, но я выплеснул на нее содержимое кружки.

Зашипело, будто плеснул в бане воды на раскаленные камни. Лида страшно закричала и начала корчиться. С лица ее слоями, распространяя удушливый смрад горелого мяса, отваливались ломти дымящейся кожи. Оборотень-дядька в ужасе смотрел на нее. В корчах Лида упала на пол, катаясь как в припадке. Мать схватила кружку Лиды и вылила на нее, вызвав новые истошные вопли и смрад. Точно так же корчились в прошлом году тетя Нина и Лариска. Задергавшись напоследок особенно сильно как тающая Гингема из сказки, Лида издохла.

– Фенита ля комедия, – отец прищелкнул языком. – Кина не будет, электричество кончилось. Что теперь с тобой решим, Петруха?

– Да сжечь его на костре и все дела, – кровожадно предложила мать. – Чтобы не сыпал соль на раны, падла!

– Подождите, – лже-дядя выставил перед собой ладони, точно стремясь защититься от выстрела, – не надо никого сжигать. Мы можем договориться…

– Договорится, скажешь тоже. Что ты можешь нам предложить, морда бесовско-буржуазная? – презрительно спросил отец. – Мы выше твоего ущербного искуса.

– Во имя отца и Сына и Святого духа, – подтвердила мать.

– Мы не просто так сюда приехали, – зачастил оборотень. – Нам скрыться надо было.

– От кого? – с подозрением спросила мать. – От Бога не скроешься!

– От милиции, – оглянулся на нее оборотень.

– Милиции вы зачем? – не поверил отец.

– Мы машину инкассаторскую в соседнем районе ограбили. У нас два мешка денег в багажнике. Я отдам вам половину… – увидел ехидную усмешку отца, – нет, все! все отдам! Только не убивайте!

На глазах его показались крупные слезы.

– Валь, что скажешь? – казалось, отец задумался.

– Не знаю… деньги нам бы не помешали… Мяса купили бы, а то с этими талонами…

– Хорошо, – отец кивнул. – Слышь, оборотень, ступай впереди меня к своей машине, но только без шуток, я стреляю метко.

– Я понял, – лже-дядя мелко закивал, став похожим на побитую собаку, – я все понял. Не извольте беспокоиться.

Он вскочил с табурета и, перешагнув обгоревший труп, медленно пошел к двери. Отец шел следом. Дождавшись, пока он вышел на веранду, отец выстрелил дуплетом, почти снеся картечью голову оборотня. Обезглавленное тело, дергаясь, упало на пол.

– Но зачем? – не понял я.

– Мало ли какая пакость у него в машине спрятана, – отец переломил стволы, вынул дымящиеся гильзы, роняя и на пол. – У инкассаторов же оружие было. Эти могли и забрать, так что рисковать не стоило. А деньги мы и сами возьмем, – перезарядил ружье, достав патроны из патронташа. – Так, Валь?

– Точно так, милый, – закивала мать.

– Это хорошо, – отец вскинул ружье, почти в упор целясь в нее.

– Ты чего? – удивилась мать. – Чего еще удумал, черт старый?

– Налей себе в стакан и выпей эликсира.

– Не буду я пить!

– Налей в стакан и выпей, – медленно повторил отец.

– Да иди ты!

– СтаршОй, плесни на нее.

Я неуверенно обошел стол и налил из бутыли в кружку.

– Не смей! – грозно уставилась на меня мать.

Я вопросительно посмотрел на отца.

– Чего ты на меня пялишься? – раздраженно спросил отец. – Лей!

– Не смей, я сказала! – мать сорвалась на крик.

– Это же Егоровна, – неуверенно сказал я, – зачем на нее?

– Затем, сын мой, что эти твари, пачкающие своей вонючей кровью наш пол, не просто так сюда ехали.

– Может случайно?..

– Случайно приняли облик Петрухи? Да? Случайно?

– Ну… – я смотрел на мать, пытаясь понять, мать это или нет. Как тут поймешь? Не поймешь… С силой плеснул «эликсир» в мать…

Мать закричала, закрылась руками и, дымясь, рухнула на пол.

– Я же говорил, – с удовлетворением в голосе сказал отец и, сделав шаг, огибая стол, влепил в голову оборотницы дуплет. – Чтобы не мучилась, – пояснил нам. – Да и время экономить надо. Короче, сейчас перловки горяченькой порубаем и пойдем сжигать их. Все боятся мертвых – а надо живых… СтаршОй, волоки кашу – нам до темноты их сжечь надо будет. А что останется – свиньям скормить.

– Как тетю Нину и Лариску? – уточнил Пашка.

– Верно, – кивнул отец, кладя ружье на кресло и усаживаясь на свой стул. – Все боятся мертвых, а надо – живых. Ну что ты стал, кашу неси.