Жестокость

Солнце ещё не поднялось над далёким холмом, но небо уже разгоралось мягким, розоватым светом. Прохладное дыхание летнего утра тянуло с полей лёгкой дымкой, и свежесть этой тишины обволакивала, как чистое полотно после ночного дождя. Время сбора урожая уже позади, амбары наполнены, а жители тихой деревни на окраине Империи, в сладких грёзах упиваются результатами своих трудов за лето.

Слева, за покосившимся забором, лениво перекликались петухи. Один — с хрипловатым, усталым голосом, другой — с молодой, звонкой дерзостью. Их крики растягивались в утреннем воздухе, перекатывались над крышами серых, обшитых деревянными досками изб и затихали где-то в полях. Вдалеке, на окраине деревни, раздавалось протяжное блеяние овец; оно то становилось громче, то едва слышно таяло, точно само утро играло этим звуком, пуская его по волнам прохладного ветра.

Птицы, пробуждаясь, наполняли воздух быстрыми, лёгкими трелями. Ветви старой липы у колодца тихо шевелились, и из их густой листвы то и дело срывался торопливый щебет, перемежаемый мелодичным посвистом. Там же, у колодца, мокрые от росы камни поблёскивали, и пахло холодной водой и глиной.

Улицы были пусты. Деревня, казалось, ещё спала, хотя окна некоторых домов уже поблескивали не тенью, а первыми отблесками утреннего света. Кривые деревянные калитки скрипели под лёгким ветром, но никого не было видно — ни детей, бегающих с ведрами, ни стариков на лавках у ворот. Лишь в стороне, у дальнего сарая, тёмной тенью мелькнула кошка, осторожно ступая по засыпанной соломой земле.

И весь этот круговорот умиротворения прерывает тяжёлая, гулкая конская поступь. Словно тень, из-за поворота выныривает всадник. Резко натянув поводья и разворачивая своего вороного скакуна, он окидывает улицу коротким взглядом, будто проверяя, нет ли свидетелей. Выбрав надёжную и бросающуюся в глаза бревенчатую стену местной питейной, он выхватывает из-под плаща свёрнутый листок и, ловко ударив молоточком по гвоздю, прибивает его к доскам. Не сказав ни слова и не задержавшись ни на мгновение, незваный гость, пришпорив коня, исчезает в утреннем тумане, оставив за собой лишь лист бумаги на стене и свежие следы копыт в вязкой грязи.

Не проходит и получаса после первого крика петухов, как крестьяне начинают просыпаться, выходить из домов. Двери питейной тоже распахнулись, из неё лениво вышли двое.

Одинокий листок, наспех закреплённый на стене, по воле судьбы переживший дуновение ветра, встречает своих первых гостей. Он казался безмолвным свидетелем происходящего — тонким и хрупким, но в то же время точно неподвластным времени. Он жил своей, отдельной от деревни жизнью, легко покачиваясь на ветру, а дыхание судьбы лишь подталкивало его, он был один, но это придавало ему силы. И казалось, что с каждой минутой он становился весомее и значительнее, будто вбирал в себя утренний свет, запахи и тишину, не замечая ни первых шагов мимо, ни ленивых взглядов, направленных на него.

— А я ж тебе глаголю, — хохотнул Гувельт, почесав за ухом, — гузно у неё что хмель в бочке — спелое, сладкое! До зимы, гляди, я ту кобылку в стойло своё заведу. Ты видал, как она на меня зыркала?

— Зыркала? — фыркнул Ивор, поправляя шапку. — Да она на тебя глядела, как баба на пустой сундук после ярмарки! С той поры, как из Вантрии прикатил в том же рваньё, что прошлым летом было, ни видом, ни духом не изменился. Воняешь, как старый курятник, а мечтаешь, чтоб к тебе заискивали.

— Сейчас как дам тебе в лоб! — гаркнул Гувельт, выпятив грудь и задрав голову так, будто собирался головой о небо удариться. Он поднял кулак и, шлёпая сапогами по грязи, стал напирать на Ивора, как гусь на хлебную корку.

— Давай, давай, — оскалился Ивор, вставая в такую же нелепую стойку, размахивая руками, как штора на сквозняке. Они начали вертеться и бодаться, отплясывая и толкаясь, как две пьяные козы у корыта. Гувельт пыхтел, Ивор ржал, и всё это больше походило на возню щенков, чем на драку.

— Стой-ка, глянь! — крикнул вдруг Ивор, заметив клочок бумаги на стене. Не удержавшись, он отвесил отвлёкшемуся Гувельту подзатыльник, да такой силы, что тот едва не ушёл пятой точкой в грязь.

Гувельт, моргая и отфыркиваясь, поднялся и уставился туда, куда тыкал пальцем товарищ. Оба, раскрыв рты и забыв про свою возню, уставились на листок, прибитый к бревенчатой стене.

Листок еле колыхался на ветру, перед ним стояло два оборванца. Того, кого звали Ивором, судьба щедро наградила синяком под глазом — таким, что сам глаз налился тяжёлой опухолью и едва открывался. Другой, по имени Гувельт, был не лучше — обноски на нём висели, как тряпки на пугале, рубаха разорвана, а уродливый шрам тянулся от глаза к уголку рта, будто кто-то когда-то попытался стереть с его лица улыбку.

В тот же момент из питейной вывалился низкорослый, но раздавшийся вширь мужик — жирный, как откормленный хряк перед ярмаркой. Живот колыхался при каждом шаге, а лоб, несмотря на прохладу, блестел каплями пота. — Эй вы, два остолопа! — гаркнул он сиплым голосом. — Ивор, с тебя шкуру спущу, если ещё раз рожу свою в таверне покажешь! А ты, Гувельт, не спеши, ты мне задолжал, в том числе за вчерашнее!

— Задолжал, барин... Ты это, взгляни-ка, — буркнул Гувельт, не отводя глаз от стены.

— Гляжу я на вас, и думаю, дураки вы редкостные, — фыркнул мужик, подступая ближе и пыхтя, как кузнечные меха. — На что уставились-то, а?

— А это что ж выходит… воевать зовут? — пробормотал Ивор почесывая макушку.

— Да не, — прищурился Гувельт, — Эво тут морда больно страшная. Обычно рыцарь, аль вражина раненая, а тут какая-то карга намалёвана.

— Кретины, — хрюкнул Бовар. — Тут печати инквизиторов, это называется ориентировка, а морда… да чёрт его разберёт. Ивор, скотина ты этакая, прихвати-ка её и к старейшине дуй, он грамотный, разберёт, что тут писано.

Ивор, всё так же не понимая толком ни слова, сдёрнул листовку. Бовар, пыхнув, поддал ему пинком: — Ты, пустоголовый идиот! Если что с листком случится — я с тебя шкуру спущу, помяни моё слово.

Ивор, отойдя на безопасное расстояние, ухмыльнулся так, что уши вспыхнули бы у всякого приличного человека. С хитрецой оглянувшись, он стянул штаны и, выгнувшись, продемонстрировал Бовару, стоявшему к нему спиной, своё гузно с таким апломбом, точно вручал императорский указ. Гувельт, увидев это, захлебнулся смехом, уткнувшись в руку и пятясь, как кот, что учуял селёдку.

— А ты чего ржёшь, жердь долговязая? — рявкнул Бовар. Недолго думая, он схватил Гувельта за ухо и, бормоча себе под нос что-то про «два срамных болвана», потащил его в свою таверну.

Листовку, как позже выяснилось, называли “ориентировкой”. Её несли к старейшине. Пусть в ней и появилась дырка – казалось, это даже придало ей важности. Она трепетала на ветру, словно живая, и, хоть лист бумаги не может испытывать эмоций, создавалось впечатление, что ему приятно внимание, с которым двое пьяниц уставились на объявление.

Пока Ивор, чавкающими шагами, брёл по дороге, вытоптанной годами до состояния странной смеси грязи и упорного бурьяна, деревня нехотя тянулась из сна: скрипели ставни, кашляли старики, мелькали в дверях заспанные лица. Вот семья Брюннов — плотные, как дубовые бочки; дальше — старая Эльда и Харольд, вечно ворчащие, но сегодня стоящие в обнимку, а между ними их дочь, по меркам деревни — настоящая красавица, что могла бы смутить любого парня. Ивор неловко махнул ей рукой, вспомнив, как Бронны всегда к нему были добры со времён, когда отец его не вернулся с войны, а мать ушла от лихорадки.

А вот и слева — два соседских семейства, что ругаются с давних времён за каждый камень на межевом рубеже. Стоят, размахивая руками и споря, чей петух перешагнул через забор и испортил грядку. Слова летят такие, что ворон на крыше смущённо переступает лапами. И никто из них не догадывается, что их дети уже давно украдкой прижимаются за пивной, шепча друг другу что-то с улыбками, как два юных заговорщика, сошедшие со страниц какой-то нелепой, но трогательной истории о запретной любви.

Внезапно поток утреннего умиротворения прервала высокая, долговязая фигура, с которой Ивор чуть не столкнулся.

— Куда это ты прёшься, деревенский недотёпа? — процедил Марик Вальдр, можно подумать, он сам никогда не месил местную грязь сапогами, а сошёл прямо с парадного двора Вантрии.

Ивор съёжился, сердце ухнуло куда-то в пятки: о Вальдре ходили слухи, что он некогда служил инквизиции. Чаще он и сам об этом говорил, с таким упоением, словно сам Магистр послал его с тайным поручением. Но даже простак Ивор чуял ложь, и от того вранья, что лилось от Вальдра, веяло смрадом.

— Бовар наказал идти к старейшине, — пробормотал Ивор, насупившись. — Сказал, коль не доставлю послание, уши мне оторвёт… Дело важное. — Он судорожно попытался спрятать за пазуху листок, выскальзывающий из его ладони.

Вальдр шагнул ближе. От него несло спиртным так, что, несмотря на приличное расстояние, дыхание его жгло ноздри. Он схватил Ивора за запястье и, с поразительной лёгкостью вырвав, забрал у него ориентировку.

Ивор поник, чувствуя себя мальцом под взглядом палача. Вальдр же, прищурившись, начал вчитываться в текст листовки. Его суровое лицо, казалось, готово было остаться каменной маской, но вдруг в глазах мелькнуло удивление, а на губах заиграла тень едва уловимой, скрытой улыбки.

Глаза Вальдра округлились, губы заёрзали, он пробегал глазами по строкам, пока не закончил вслух: «Берегитесь. Ведьма среди вас. Разыскивается за преступления. Награда — за живую или мёртвую золотом, по весу головы».

Вальдр впился взглядом в Ивора, и голос его зазвенел холодом: — Это ориентировка с печатью инквизиции. Она адресована мне и только мне. Никто в этих краях не осознает, насколько это важное послание.

Он надулся, выпятив грудь, глаза хищно скользнули сверху вниз по Ивору. Резко ухватив его за грудки, Вальдр прошипел: — Где гонец, что привёз эту ориентировку?

Ивор задрожал, слова путались, он едва смог проговорить: — Н-никакого гонца… т-только листок на стене таверны у Бовара… всё… Мы с Гувельтом там были… потом Бовар сказал… а потом я…

Не дослушав его сбивчивое лепетание, Вальдр резко отпихнул его прочь. И, не оглядываясь, уверенной поступью направился в сторону, откуда пришёл. В руке его поблёскивал зловещим блеском листок, будто он впитывал его ужас и нервозность, а нарисованная на нём морда искажалась и темнела, приобретая всё более угрожающий вид.

Ивор же, сглотнув и вытерев выступивший пот, подумал лишь одно: нужно срочно найти старейшину.

Гувельт скрёб пол и выгребал объедки после вчерашнего безумного кутежа. Бовар, уперев руки в жирные бока, насмешливо сказал, что тот будет отрабатывать долг до следующего посева, а может и дольше, не смотря на это у Гувельта конечно же были другие планы. В таверну зашла Марьена — молодая вдова с приветливым лицом и ласковой, едва уловимой улыбкой. Она легко оглядела всех, взглядом задержавшись на Гувельте, и отправилась за стойку с элем. Хоть она и была простой трактирной девкой, для посетителей она была душой этого места. Бовар даже не догадывался, но народ идёт сюда не столько за выпивкой, но и просто ради её компании.

— Гувельт снова не платит за выпитое? — мягко, но с укором обратилась она к Бовару.

Тот метнул на Гувельта взгляд, полный презрения: — Он отработает каждую каплю эля тяжким трудом, и я прослежу, чтобы он узнал, что такое настоящая работа.

— Прошу вас, не будьте столь строгим, — тихо сказала Марьена. — Он хоть и дурень, но в поле всегда готов помочь и сделать лишнюю работу.

Бовар фыркнул, сплюнул на пол и, ворча, ушёл в кладовую.

Марьена, дождавшись, когда его шаги стихнут, зачерпнула из бочки прохладной воды. Поставив перед Гувельтом кружку, она незаметно улыбнулась, словно подбадривая его. Тот, опустив глаза, взял её обеими руками, будто это был дар куда более ценный, чем вино или эль.

Гувельт жадно осушил кружку до дна. В голове слегка прояснилось, и, шумно выдохнув, он вытер усы рукавом, оставив на ткани влажное пятно. Украдкой он скосил глаза на Марьену, зрачки его расширились, а в тазу засвербило знакомое чувство тепла. В её груди и плавных изгибах бёдер он видел красоту, которая вызывала в нём смутное, животное томление. И, будучи самим собой, Гувельт не мог не ухватиться за возможность заговорить с ней, пока они оставались вдвоём.

— Мара, ты моё солнце— начал он, понижая голос, в котором слышалось липкое желание. — Может, вечером, как все разойдутся, сойдёмся как когда-то?

Марьена мягко улыбнулась, но в её глазах теплилась усталость: — Гувельт, что минуло — тем и не живи, а грядущее береги. Тебе нужно работать и расплачиваться с долгами, а мне — дочку беречь. Я не могу позволить себе пустые разговоры.

— Да что тебе до долгов? — нахмурился он, привстав, точь-в-точь зверь, что почуял добычу. — Я же мужик сильный, к тебе сердце рвётся! Разве ж не видишь?

Она чуть опустила взгляд, сохраняя спокойствие: — Вижу, Гувельт. Но силой и словами сердца не завоюешь. Сначала покажи, что можешь удержаться на ногах без эля и долгов.

Гувельт шумно фыркнул, сжал кулаки и подался ближе, а его тень легла на стол между ними.

Гувельт, наклонившись ближе, заговорил сиплым голосом, в котором слышалось и самодовольство, и жадное желание: — Я снова отправлюсь в Вантрию, там совсем другая жизнь, понимаешь? Меня там знают люди, есть даже толстосумы, что мне должны. Мы могли бы отправиться туда вместе… У меня есть план, и в этот раз всё будет иначе.

Он прожигал Марьену взглядом, глаза его блестели. Как бы невзначай, он положил свою грубую ладонь на её руку, лежавшую на столе. Его прикосновение было тяжёлым, липким, как у животного, опрокинувшего лапу на добычу. Марьена замерла, дыхание её участилось, но в глазах скользнула тень сомнения. Дверь таверны с треском распахнулась, впустив первых посетителей. Гувельт одёрнул руку, а Марьена едва заметно, с облегчением выдохнула и отвернулась.

В таверну вошли трое. Двое братьев — Бранек и Дерик и Хельма. Она привычно уселась отдельно, в углу, взгляд её метался по стенам, пальцы без конца дёргали ногти и расчёсывали кожу, то хватаясь за кружку, то отодвигая её. Она искала хоть какое-нибудь занятие, лишь бы отвлечься от себя самой. Дерик, как водилось, не замолкал ни на миг: то жаловался брату на тяжёлые тучи и дурную погоду, то, не дожидаясь ответа, громко окликал Марьену, требуя пива.

Дерек, завидев ползущего на четвереньках Гувельта, громко хлопнул ладонью по столу, будто задавая тон собственным словам, и заржал во всё горло. — Глянь-ка, народ! — заорал он, тыкая пальцем в Гувельта. — Наш герой всё празднует со вчерашнего! Ползает, как свинья по навозу! Ну что, должник, подотри-ка заодно пол брюхом, раз уж ты во служении! Он смачно сплюнул на пол и вновь залился хохотом, даже Бранек невольно поморщился.

Гувельт лишь презрительно скривил губы и махнул рукой в сторону Дерека, словно тот был назойливой мухой. Внутри же его жгло унижение: он знал, что без Ивора не справится с этими двоими, а Бовар точно обернёт всё против него, стоит только поднять кулаки. В глубине души всё кипело: если.... нет, когда я вернусь в Вантрию я сделаю всё по-другому, там, настоящая власть, если бы мне дали шанс — я бы показал, как ломать и подминать других. Он не лгал Марьене: он мечтал о другой жизни, где каждый его шаг будет весить больше, чем слова этих деревенских скотов. Если бы у него была хотя бы крупица той силы, что есть у людей в столице, он заставил бы всех склоняться и не позволил бы так обращаться с собой.

По крыше питейной сперва неуверенно, отдельными каплями, застучал дождь. Постепенно его ритм становился всё плотнее, ровнее, словно небо мерило свой шаг. Где-то вдали лениво прокатился глухой гром. В таверну заходило всё больше людей, стряхивая капли с плеч и обшарпанных плащей.

С новым раскатом грома двери таверны распахнулись, словно сама буря вела за собой вошедшего. Марик Вальдр шагнул внутрь — его поступь была тяжёлой, каждый удар каблука отдавался по доскам пола, будто он нёс с собой приговор. Не снимая плаща, он прошёл к центральному столу и, вскинув руку, громовым голосом прорезал гул таверны: — Именем Императора и Инквизиции я требую вашего внимания и повиновения! Мы все стоим на краю смертельной опасности!

Ивор бежал к дому старейшины, спотыкаясь и хватая ртом воздух, словно рыба на берегу. Интуиция подталкивала его и он двигался всё быстрее, несмотря на усталость. Над головой сгущались тучи, налетевшие с разных сторон, и казалось, сама природа гнала его вперёд. Вскоре открылся вид на центральную площадь — перекрестие трёх дорог, охраняемое раскидистым старым дубом. Там возвышался дом старейшины — трёхэтажный, самый высокий во всей округе. Хоть стены его и повело, балки скрипели под тяжестью лет, но здание всё равно хранило в себе величие, а в высоких окнах теплилось то особое ощущение уюта и надёжности, которое всегда исходило от дома человека, который всегда был готов помочь.

Ивор ворвался в дом, едва не рухнув на пороге, громко чертыхнулся и, задыхаясь, крикнул во всё горло:

— Тарвин Лейд! Старейшина! Прошу вас! Гонец… нет, лист… ориентировка!

Он повалился на колени в парадной, тяжело хватая воздух. Из глубины дома донёсся шум торопливых шагов. На лестнице показался сам Тарвин Лейд. Старик шёл неторопливо, но в каждом движении чувствовалась уверенность, его не оставляла привычка держать себя перед своими людьми. Лицо его было испещрено глубокими морщинами, глаза — усталые, но ясные, с тем светом мудрости, который он пронёс сквозь годы. Он был человеком, что всегда умел помочь деревне в трудный час.

Он склонился, помогая подняться Ивору. И хотя в груди у него ёкнуло от тревоги при виде встревоженного парня, он не подал виду и тихим, твёрдым голосом спросил:

— Что стряслось, Ивор? Где тот гонец и ориентировка?

Ивор, тяжело переводя дыхание, попытался собрать мысли и, сбиваясь, заговорил, словно докладывал: — Гонца не было, господин старейшина… Мы лишь нашли сам листок, а рядом — пусто. Ориентировку у меня забрал Марик Вальдр, сказал, что дело это инквизиторское, значит, его. — Тут голос Ивора дрогнул, он понизил его до шёпота, и в нём слышался ужас: — Там… там написано… он сказал что средь нас ведьма… али маг.

— Но это безумие… — произнёс Тарвин, нахмурившись. — Куда же направился Марик Вальдр? Ты видел или, может, знаешь, куда он пошёл?

Ивор замялся, морщины пролегли между бровями. Он метался мыслями, образы путались: то суровое лицо на ориентировке, то хищная улыбка Вальдра, когда тот читал её. Голос его дрогнул, в нём звучала и неуверенность, и страх, и вдруг робкая догадка:
— В пивную… к Бовару… да, он пошёл к Бовару, думаю, так!

Тарвин кивнул, и в его спокойной решимости чувствовалась сила. — Тогда мы идём туда немедленно. — Он снял с вешалки плащ, быстро накинул его и подал руку Ивору. Тот ощутил твёрдую руку старейшины и, почувствовав её, расправил плечи. Немного приободрённый, он шагнул вслед за Тарвином.

Тем временем в таверне повисла звенящая, гулкая тишина. Казалось, даже капли дождя на крыше стихли, прислушиваясь к напряжению, наполнившему воздух. Люди замерли с кружками в руках, переглядывались и боялись нарушить это странное оцепенение.

Первым, кто прервал столь громогласную тишину, был Дерек. Он выскочил вперёд, вскинул руки и громогласно, почти издевательски воскликнул: — Ваше превосходительство, как прикажете!

После этих слов он согнулся пополам, хлопнул ладонями по коленям и залился хохотом. — Старик, да ты рехнулся! Налейте-ка ему ещё, какое представление! — выкрикивал он, давясь от смеха. Его смешки звучали так нелепо и дерзко, что за столами народ по чуть чуть начинал заливаться хохотом, сначала смешки были нервные, истеричные, но постепенно все эти голоса слились в единый гул, в громкий унисон, будто сама таверна захохотала над нелепой выходкой Вальдра и клоунадой Дерека.

Лицо Марика Вальдра дрогнуло, осунулось, вспыхнуло багровым — и на миг показалось, что он потерял уверенность. Но стоило его пальцам нащупать за пазухой ориентировку, как плечи выпрямились, взгляд налился силой. Он извлёк её и поднял высоко над собой, словно знамя, а правой рукой со звоном вонзил кинжал в стол. Тишина снова упала на таверну, как тяжёлое покрывало — все глаза были прикованы к нему и к листку.

— В моей левой руке — слово Магистра Валка, заверенное печатью самого Императора. Здесь сказано: в нашей деревне завелась ведьма, возможно, она сейчас средь вас. А в правой руке у меня клинок, что вручила мне Империя, когда я, Вальдр Марик, давал клятву служить инквизиции, — и ныне настало то время! — Его голос окреп, каждое слово било, как молот.

Ориентировка, вцепившаяся в его пальцы, словно впитывала и распространяла этот напор. Ей было безразлично, кто перед ней — некоторые были более трусливые, некоторые чуть более тщеславные, были и тучные хряки, что не знали меры в приёме пищи, в одних было чуть больше того, в других чуть больше другого.

Толпа забурлила, словно котёл на огне: шёпоты росли и переплетались в тревожный гул. Одни, озираясь, восклицали: «И что же нам делать?» — с другой стороны доносилось: «За что нам такая напасть?» — а в глубине зала кто-то почти плакал: «Тут ведь нет солдат, некому нас защитить!» И в воздухе витал отчаянный вопрос: «А как же узнать, кто ведьма?»

Гувельт, оцепеневший, не сводил глаз с листка. Он смотрел на него так, как если бы тот втайне взывал именно к нему, будто в его слабых, дрожащих пальцах вдруг зашевелилось то, чего он всю жизнь искал. Бумага казалась больше, чем просто клочок — в ней мерещилась сила, власть, вес. Сердце билось громко, и, собравшись с духом, Гувельт неожиданно даже для самого себя выкрикнул, стараясь придать голосу уверенности и уважения: — Соберём ополченцев и выставим караул! Я помогу вам, мастер Вальдр!

Еле уловимо, но на лице Вальдра появилась улыбка, пока из кладовой не вывалился Бовар и воскликнул: — Тишина! Что за бедлам вы тут устроили, эта ориентировка предназначалась для старейшины! Где Ивор, где Тарвин Лейд?

Вальдр обернулся, одарив Бовара презрительным взглядом, словно ученика, опоздавшего на урок: — Это была опрометчивая трата времени, огромная ошибка. Боги благословили нас, что я встретил Ивора и получил это послание. — Он положил листок перед собой, прочистил горло и начал, будто священник, читающий проповедь перед паствой: — Берегитесь. Ведьма среди вас. Разыскивается за преступления.

— Ха! — перебил его Бовар, выкатившись вперёд, словно набитая жиром бочка. — Кого вы слушаете? Да ведь всем известно, что этот Вальдр — не более чем обрубок от инквизитора,жалкий брехун! Он никогда не был на службе у Императора. Более того, клянусь своим пузом, я не уверен, что он читать-то умеет!

Толпа вновь загудела, словно разъярённый улей: одни выкрикивали «А ведь верно!», другие с недоверием вопрошали: «Кто сказал, что именно так там писано?»; третьи тянулись к двери, крича: «Нужно спросить старейшину!» — и шум всё нарастал, как прибой.

Вальдр вновь вскинул ориентировку над головой, и голос его, прорезав гул, ударил, как гром: — Кроме того, здесь ясно сказано: в награду за ведьму, будь она живая или мёртвая, нашедшему заплатят — по весу её головы!

Толпа замерла и тут же взорвалась восклицаниями. Кто-то охнул, будто от удара, кто-то загудел от жадного восторга, а Бовар, не выдержав, издал глухое, свиное хрюканье. Жадные глаза множества лиц вспыхнули, как костры в ночи.

— И самое главное, — продолжил Вальдр, наращивая напор, — ведьмы, как все существа, что пользуются магией, способны разрушать целые селения! Они насылают огненные смерчи, сводят людей с ума, меняют облик и несут болезни, вызывают войны. Вы все в смертельной опасности.

Толпа зашевелилась, словно море, объятое штормом: страх и алчность переплелись, превращая её в бурлящую стихию. Гувельт уже стоял рядом с Вальдром, словно верный пёс, ждущий команды. Дерек, заламывая руки и тараторя, убеждал во чём-то Бранека; за соседним столом кивали, притворяясь внимательными, но взгляд у всех неотступно возвращался к Вальдру и зловещему листку. Стоило глазам зацепиться за ориентировку, как в них вспыхивал блеск: губы облизывались, пальцы нервно теребили кружки. Марьена же сидела с Хельмой — та обхватила себя руками, качалась на стуле и шептала что-то несвязное, а Марьена, наклонившись, гладила её по плечу и мягко утешала, будто укрощая дрожь в чуткой душе.

Никто не заметил, как капли дождя ударялись о крышу таверны всё реже и реже, вместе с тем в ставни просачивались лучи солнца, с лучами солнца в таверну вошли Тарвин Лейд и Ивор.

Дверь распахнулась, и в тишине таверны появился Тарвин Лейд, величественный, прямой, сдержанный — в его шагах слышалась власть и уверенность, словно сама деревня вошла вместе с ним. Его взгляд, твёрдый и проницательный, обвёл зал, и голос прозвучал низко и грозно:

— Вальдр, во имя богов, объясни, что здесь происходит и с какой стати ты отобрал ориентировку у Ивора, которому было поручено доставить её мне? Он не стал дожидаться ответа и медленно пошёл к Вальдру, а тот, хоть и пытался держать лицо, заметно напрягся, не решаясь отдать листок. Вальдр выпрямился, поднял подбородок и с натянутой гордостью бросил:

— Я уполномоченный инквизиции!

Тарвин шагнул ближе, протянул руку и громко, так что дрогнули стены проговорил: — Ты не более чем смутьян и пьяница! Мы оба знаем, что уполномочен ты лишь на хмель да на пустые бахвальства, а не на чины, до которых никогда не дотянешься!

Старейшина рывком выхватил листок, расправил его и, пробежав глазами строки, обращался к залу твёрдым голосом:— Берегитесь! Ведьма меж сёл. Разыскивается за преступления. Награда — за живую или мёртвую, по весу головы!

В зале прошёл тяжёлый ропот, кто-то ахнул, кто-то тяжело выдохнул. Тарвин же поднял руку, требуя тишины, и уверенно продолжил:

— Слушайте меня! Все сохраняем порядок и спокойствие. Я назначу людей в дозор. Этот месяц вы докладываете обо всех незваных гостях. Мы отправим гонца в город за разъяснениями и с просьбой о помощи инквизиции.

В толпе разорвал воздух тонкий, пронзительный крик — точно сама преисподняя взревела голосом обречённой души. Те, кто сидел в тёмном углу питейной, вскочили, отшатнулись, словно стены вдруг ожили. Все взгляды устремились к Хельме: её лицо выглядело одутловатым, багровым, вены вздулись на висках, глаза — широко распахнутые, безумные — были устремлены на руку, покрытую волдырями, красную, словно обожжённую огнём. Она безвольно мычала, на руке появилась кровяная роса, все её пальцы рук были покрыты её кровью. Соседи по столу шарахнулись прочь, словно от заразы, лишь Марьена осталась рядом, обняв её за голову и шепча слова утешения, пытаясь удержать её от бездны ужаса.

Вальдр перехватил инициативу во всеобщем замешательстве и выхватил лист у старейшины, поднявший его высоко он вновь обращаясь к толпе: Разве вы не видите, как сама тьма ползёт средь нас? Это лишь начало, не слушайте старика, откройте наконец то глаза! Если мы сейчас ничего не сделаем, то кровь её ляжет на нас, это может быть кровь Хельмы или ваша кровь! Я объявляю охоту на ведьму, все кто встанет у меня на пути - противодействует самой инквизиции, самому императору!

Тарвин, сжав зубы, резко схватил его за грудки, глаза старейшины сверкнули, голос зазвучал низко и твёрдо, он отчаянно пытался убедить его: — Ты не понимаешь, что творишь! Люди обезумели от страха. Их нужно успокоить, а не толкать в бездну! Думай, Вальдр, будь рассудителен!

Вальдр яростно вырвался, будто это прикосновение обожгло его. Он взвился, принимая вызов, и с ядовитым торжеством выпалил: — Именем инквизиции! Не смей стоять у меня на пути! Всю жизнь ты смотрел на меня, как на грязь под ногами, старик, но ныне всё изменится.

Он вскинул голову и обвёл зал взглядом. Голос его зазвучал громко и сочился жаром: — Те, кто пойдут со мной, обретут не только награду — они защитят своих близких, свою честь, докажут, что жизнь их стоит большего! — он резко повернулся к Хельме. — Я помогу вам исцелиться даже от ран, оставленных этой тварью.

Он медленно направился к её столу, а толпа перед ним покорно расступилась. Его глаза встретились с глазами Хельмы, полными слёз и отчаяния. И вдруг, он уловил в них перемену: дрожь улеглась, дыхание стало ровнее. Она, сама того не ожидая, будто подчинилась его воле и ответила взглядом, в котором светилось тревожное согласие.

Ивор стоял ошарашенный, не способный ничего сделать. В животе скребло, будто острые когти рвали нутро, виски наливались тяжёлым гулом, а голова кружилась так, что пришлось опереться на стену, чтобы не рухнуть. Но страшнее всего было непонимание происходящего: разум его спотыкался на каждом образе, и лишь смутный зуд в груди нашёптывал — либо бежать прочь без оглядки, либо склониться к Вальдру. Мысль эта была так отвратительна, что у Ивора свело дыхание, но она вцепилась в него, как жуткая тень, от которой не скрыться.

Тарвин вновь подался в сторону Вальдра, но дорогу ему преградил Гувельт — он возвышался, будто глухая стена, взглядом тяжёлым и непреклонным. Рядом, пыхтя и подбоченясь, стоял Бовар. Толпа, словно единый организм, давила на старейшину — десятки глаз сверкали недоверием, а в их глубине вспыхивала злоба. Казалось, стены таверны сами теснились, чтобы задушить его решимость.

— Отведите Хельму к травнице! — прогремел голос Тарвина, властный и резкий. — А вы все — по домам! Напейтесь, займитесь привычным, но не совершайте безумств, о которых будете проклинать самих себя. Помните: жизнь, что была у вас до этого дня, может обернуться прахом, если не окажетесь разумны!

Он развернулся и стремительно вышел из таверны. За спиной всё ещё тянулись холодные, колючие взгляды, и даже Тарвин ощутил их как кинжалы в спину. Ивор вышел следом, и с каждым мгновением в его душе разрастался камень — тяжёлый, гнетущий, неумолимый, и сдержать его вес он уже не мог.

Солнце было уже высоко, когда они вышли из таверны. Оно едва пробивалось сквозь облака, и вдали, над горизонтом, нависала гряда тёмных туч, будто небо раскололось на две части.

Ивор шумно выдохнул. В этом выдохе чувствовалось облегчение, но стоило взглянуть на старейшину — тревога вновь обуяла его. Лицо Тарвина было суровым и сосредоточенным; глубокие морщины на лбу шевелились, словно корни старого дерева. Он медленно разжал кулаки и повернулся к Ивору.

— Все это нужно остановить, — сказал он негромко, но веско.

— Да соберём мужиков, да и решим, — неуверенно пробормотал Ивор. — Мало ли, бывало, кому морду начистить приходилось, чтоб образумились…

Тарвин покачал головой. В голосе его прозвучала усталая твёрдость:
— Нет, Ивор. Ты видел их глаза? Там горел огонь, и я знаю этот огонь. Я видел его на войне. Люди, такие же, как мы, в тёмные времена перегрызали друг другу глотки. Соратники, ещё вчера делившие хлеб и соль, завтра бросали камни друг в друга, лишь бы спасти свою шкуру. Люди становятся хуже чудовищ, когда в них вселяется страх.

Он положил руку на плечо Ивора — твёрдую, тяжёлую, но обнадёживающую. — Самая большая опасность сейчас не Вальдр. Опасность — если мы позволим страху и жестокости одолеть нас.

Ивор моргнул, стараясь понять. Всё внутри у него вопило, что виноват именно Вальдр: он отнял ориентировку, он перевернул слова и настроил толпу против старейшины. Если и есть угроза — так это Марик Вальдр.

— Вот что, Ивор, — продолжил Тарвин. — Мне нужна твоя помощь. Нам придётся обратиться за поддержкой извне. Я отправлюсь в город с этой ориентировкой, — он показал лист бумаги, выхваченный в суматохе, — и вернусь лишь к рассвету. Я приведу настоящую инквизицию. Ты же отправишься на кордон к лесничим, найди Конора Лейда, и расскажи всё, что видел. — Старейшина подошёл ближе и, глядя прямо в глаза, добавил: — Скажи, что я прошу прощения за всё, что было, и предостереги их об опасности. Если этого не сделать, прольётся много крови.

Ивор сглотнул. В глазах Тарвина он видел искреннее беспокойство, и это резало сильнее любых слов. — Я всё сделаю, старейшина. Отправлюсь немедля.

— И ещё, — голос Тарвина стал особенно суровым, он не отводил взгляда: — Как только вернёшься — заколотишь двери дома и ничего не предпринимай раньше рассвета.

— Нет, — резко возразил Ивор. — Я буду помогать.

— Клянись, — сказал Тарвин, и в этом слове прозвучала не просьба, а приказ.

Ивор тяжело выдохнул. — Клянусь, старейшина…

Марьена спешила домой к дочери, шаг её был быстрым и неровным: приходилось осторожно ступать по вязкой смеси грязи и глины. В каком-то смысле она была благодарна этой дороге — её ухабы и лужи отгоняли от мыслей всё лишнее, заставляя сосредоточиться лишь на каждом осторожном шаге. И всё же, сквозь шум сердца прорывались образы дня: испуганное лицо Хельды, ядовитые шепотки, тяжёлые слова Вальдра, уходящий из таверны старейшина… Силой она отталкивала эти воспоминания, жадно стремясь к единственной цели — увидеть дочь.

Солнце садилось, окрашивая небо в тусклые, тревожные тона. За поворотом её ждал дом, её Роза — и это было всё, что имело значение. По пути она миновала покосившиеся домишки, землянку, двор старика со старухой, заросший бурьяном. Ветер принёс терпкий запах мяты. Марьена вдохнула полной грудью и толкнула калитку: в доме уже дрожал крохотный огонёк. Она вошла, крикнула дочери: «Это я, дорогая», и поспешно заперла дверь на засов, деревянная палка сегодня казалась ей особенно хрупкой.

— Мама? — откликнулась Роза, тревожно. — Что-то случилось?

— Нет, милая, всё хорошо, — Марьена ответила ровно, хотя сердце её колотилось. — Расскажи, как ты себя чувствуешь?

Роза, укутанная в тряпки и шкурки, приподнялась на локтях и серьёзно сказала: — Сегодня я видела домовых в амбаре. Они спорили о чём-то.

— Правда? — Марьена, разжигая огонь в печи, старалась улыбнуться. — И о чём же?

— Куда им бежать, — тихо ответила Роза.

— А отчего же они решили бежать? — спросила Марьена, не оборачиваясь.

— От плохих людей, — прошептала девочка.

Рука Марьены замерла. Она медленно обернулась к дочери. Бедное дитя было худым, нередко не вставало с постели. Эти истории о домовых— сказки, что мать рассказывала ей перед сном. Но на лице Розы не было привычной озорной искры, когда она делилась выдумкой.

Марьена подошла и присела рядом, поглаживая её по плечу: — Разве здесь есть плохие люди? Кто-то обидел тебя?

Роза нахмурилась, задумалась и тихо сказала: — Я видела, как дядюшка Ивор и дядюшка Тарвин о чём-то говорили. А потом Ивор побежал в лес.

— И что же сказали на это домовые? — мягко спросила Марьена, стараясь придать голосу лёгкость.

Роза опустила глаза: — Я их не спрашивала…

Марьена обняла её и прошептала: — Всё будет хорошо. Я защищу тебя.

— Если бы только папа был здесь, — грустно вздохнула Роза.

— Ты же знаешь, — Марьена посмотрела на неё с печальной нежностью. — Это невозможно. Ты взрослая и знаешь, что папы больше нет с нами.

— Я знаю, — еле слышно ответила девочка.

На улице послышались шаги. Они были то ближе, то дальше, будто кто-то намеренно менял ритм, дразня слух. Затем скрипнула ограда — протяжно, жалобно, словно сама деревня возражала этому звуку. Марьена вздрогнула: сердце её отозвалось болью, уши наполнились звоном тишины, которую нарушал лишь этот скрежет.

— Это я, Марьена! — раздался голос Гувельта. Слишком громкий, слишком близкий, словно он говорил прямо в щель двери, хотя она ясно помнила, что калитка ещё хлопнула.

Марьена выдохнула, но пальцы предательски сжали край стола. Дверь она не открывала. В голове звучала мысль: «Если бы нас не было дома… если бы он ушёл сам…» Но тепло от печи, играющее на стенах, безжалостно выдавало их присутствие.

— Да, Гувельт… ты один? Что-то случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри же каждое слово отзывалось тревогой.

— Один! Пришёл поговорить, — отозвался он и постучал: стук-стук-стук. Сердце Марьены пропустило удар, а потом, наоборот, сбилось с ритма, словно пыталось подстроиться под его гулкий настойчивый ритм.

— Хорошо… дай минуту, я уложу Розу, — выдавила она и обернулась к дочери, натягивая на лицо спокойствие, как маску.

Роза вжалась в постель, её глаза округлились, губы дрожали: — Я не хочу спать! Пожалуйста, не уходи! Я боюсь плохих людей, о которых говорили домовые!

— Всё будет хорошо, — прошептала Марьена, приглаживая ей волосы, стараясь скрыть собственную дрожь. — Я скоро вернусь. Если там есть плохие люди — я их прогоню. А домовые меня защитят.

Роза лишь резко закивала, и её испуг отозвался в сердце матери тяжёлым эхом.

Марьена подошла к двери и сняла тяжёлую деревянную палку, но в этот раз она показалась ей непомерно тяжёлой, будто сама дверь стала последней преградой между ней и безумием снаружи. Щель приоткрылась — и из темноты хищно глянул Гувельт: вся его рожа была натянута в улыбку до самых ушей, глаза широко распахнуты и блестели болезненным светом. На лбу — жирное перекрестье из сажи, словно чёрная метка. На поясе болтался кинжал, и Марьена, едва завидев его, поспешно отвела взгляд, делая над собой усилие, чтобы заговорить: — Гувельт… прошу тебя, только быстрее. Мне нужно уложить Розу, она больна.

— Почему ты ушла? — выкрикнул он с радостной дрожью в голосе. В этой радости слышалось желание, от которого холодом пробирало до костей.

Марьена, прижимаясь плечом к двери, выдавила: — Роза болеет, сегодня ей хуже. Я нужна была ей.

Гувельт, всё с той же звериной улыбкой: — Это скоро перестанет иметь значение! Вальдр открыл нам глаза! Мы будем богаты! За ведьму заплатят сполна! — Он шагнул и схватил её за руки.

Марьена дёрнулась, сжалась, словно загнанный зверёк. — Для меня нет ничего важнее Розы, — пролепетала она. (По крайней мере это было правдой.) Она отпрянула и упёрлась спиной в тяжёлую дверь.

Гувельт склонился ближе, его дыхание обожгло щёку. Шёпот звучал липко, как яд: — Давай сбежим! Поймаем эту мразь и убежим в Вантрию! Там у тебя будет всё, чего захочешь! — В его словах слышалось едкое безумие.

Марьена не могла отступать — за дверью рыдала Роза. Она действовала инстинктом: коротко и резко ударила его коленом в пах. Гувельт захрипел, согнулся, но успел железной хваткой схватить её за предплечье. Рука её горела в его лапе. Она, задыхаясь, била его ногой по спине снова и снова, пока хватка не разжалась. Воспользовавшись моментом, она проскользнула за дверь и захлопнула её, поставив засов. В доме закричала Роза, сорвалась с постели, упала и захлёбывалась в рыданиях, пока мать, дрожа, всем телом упиралась в дрожащие доски.

За дверью раздался рёв: — Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Мы почти выследили эту тварь! Вальдр знает, как отличить человека от выродка! — Удары обрушились на дверь: бах-бах-бах! Каждый удар сотрясал Марьену, будто вбивали её в землю. Роза кричала всё громче, вторя этим ударам.

Крики Гувельта то взмывали в истеричный фальцет, то падали в утробное рычание: — Ты сука, Марьена! Ты ещё пожалеешь! Тварь! — Его голос резал воздух, как нож, и дом дрожал от его проклятий.
Стук не утихал. С каждым ударом её сильнее толкало в спину, словно дверь сама пыталась сорваться с петель. С каждым ударом проклятья Гувельта сыпались всё ядовитее, превращаясь то в визг, то в хриплый рёв. С каждым ударом Роза кричала всё пронзительнее, её голос ломался и смешивался с грохотом, пока, казалось, сами стены не содрогнулись от этого безумного хора.

И вдруг — тишина. Удары оборвались, как перерезанная нить, и в наступившей тишине раздался резкий треск калитки, захлопнутой в спешке. Звуки осели, будто провалились в пустоту, и дом остался один на один с тишиной, от которой мурашки бежали по коже.

Гувельт бежал, то замедлялся, хватая ртом воздух, то снова срывался с места, словно сам не знал, куда несут его ноги. Лицо горело, будто в лихорадке. Когда он оступился и рухнул в грязь, ладонь коснулась ледяной лужи — и ему на миг захотелось умыться, стереть с себя всё, но, поднявшись на дрожащих руках, он ощутил только немощь. Судорожно сжал пальцы в кулак, шепча, задыхаясь: «Эта сука… эта мразь…» Он продолжал идти размахивая руками и молотя воздух, как сумасшедший, будто перед ним стоял враг, невидимый, но ощутимый до боли.

Мысли путались, перескакивали, тонули в бреду: «Она не понимает… узнает… там, в Вантрии… если поймать нелюдя… всё изменится…» Он шёл, шатаясь, и чем дальше, тем яснее ощущал: каждое окно, каждая тёмная щель следит за ним. Взгляды, острые, как иглы, кололи со всех сторон. Даже там, где не горел свет, он чувствовал чужие глаза. Он ускорил шаг, почти побежал, спотыкаясь, как загнанный зверь.

«Нужно вернуться к Вальдру… он ждёт… но что я скажу? Ивора нет… старый пёс Тарвин забрал ориентировку… я её не нашёл… вернуться с пустыми руками нельзя… нельзя…» Мысли метались, как крысы в загоне, не находя выхода.

Вдалеке, показалась таверна. Огонь факелов полыхал вокруг неё, красным отливаясь на стенах, и казалось, будто всё здание дышало жаром. Там шумела толпа, и людей стало заметно больше, чем прежде. Голоса сливались в гул, факелы метали на лица рваные тени.

Подойдя поближе и вынужденно взяв себя в руки, он встретил Эльду и Харольда. Те о чём-то тихо спорили, с некоторой тревогой на них смотрела их дочь. По правую сторону от входа в таверну бранились семьи Вестов и Истов, кажется не поделивших место за столом.

Когда Гувельт вошёл в таверну, его обдало едким, тяжёлым запахом пота, смешанным с горьким духом пролитого эля и кислой вонью объедков. Воздух дрожал от гомона: кто-то ругался, кто-то истошно взывал к соседям, кто-то гремел кружкой по столу. В центре, за длинным столом, откуда Вальдр раздавал свои указания, сгрудилось, казалось, всё село — плечо к плечу, каждый перекрикивал другого, и вся таверна бурлила, как раскалённый котёл. Послышался голос Вальдра:
— Тарвин Лейд! — выкрикнул Вальдр, указывая кинжалом на старейшину. — Этот человек украл ориентировку и хотел скрыться! Разве не ясно, что он что-то скрывает? Ведьма здесь, среди нас, и он её покрывает!

Таверна загудела, как потревоженный улей. Одни кричали «Предатель!», другие, сомневаясь, переговаривались между собой. Толпа колыхалась, готовая сорваться в ярость.

Тарвин сидел за столом в одиночестве. Руки его были связаны, лицо в ссадинах и синяках, но осанка оставалась прямой. На лице в отблеске огней роились морщины, но голос был неизменным, — твёрдым, звучным, словно бронза колокола:
— Остановитесь и слушайте. Он играет на вашем страхе. Как я уже говорил в листовке сказано, что ведьма меж сёл, а не непременно здесь, в нашей деревне. Я хотел отправиться в город за помощью настоящей инквизиции. Только так мы избежим крови и безумия!

Толпа зашевелилась, часть людей явно колебалась, кто-то кивал, словно соглашаясь.

Бовар подался вперед, его брыли задрожали, — а что там с вознаграждением, всё как в ориентировке?

— Забудьте о золоте, Бовар, Тарвин посмотрел ему прямо в глаза, — Посмотри вокруг, это помешательство, разгони людей пока они тут всё не разнесли.

Бовар перевёл взгляд на собравшихся, своими свинячими глазками ощупал окружающих, уже хотел что-то сказать, но Вальдр шагнул вперёд, и голос его зазвучал яростно, с жаром фанатика:
— Ложь! Этот старик плетёт сети, чтобы увести ведьму из-под нашего суда! Разве вы не видите, как он юлит? Разве есть правда в его устах? А может ты хочешь сам получить вознаграждение?

Гувельт протиснулся через толпу. Воздух в таверне гудел, как в раскалённом котле: одни орали друг на друга, другие хватались за кружки, третьи толкались плечами, будто вот-вот готовы были пустить в ход кулаки. В этой неразберихе его взгляд столкнулся со взглядом Тарвина. Старейшина сидел, связанный, лицо его было побито, но в осанке оставалась прежняя стойкость, а глаза — тяжёлые, строгие — прожигали насквозь. Он выглядел постаревшим на десяток лет, и всё же в нём была сила, заставлявшая слушать.

— Гувельт! Тебя-то мы и ждали, где Ивор? Взгляды устремились на него и всё что он мог сделать - опустить глаза в пол.

— Мы нашли листовку и, судя по всему, у старейшины свои планы, он пытался бросить нас или ещё хуже. А сейчас он сидит и насмехается над нами, насмехается над тобой.

Тарвин залился смехом, — Чего я тут уже не слышал, но то что ты дал задачу Гувельту и ждёшь от того какой то результат сейчас кажется мне смешнее всего.

Лицо Гувельта побагровело, он поднял взгляд на старика, теперь он не казался таким уж побитым и усталым, он выпалил — Я не нашёл Ивора, мне помешали и, кажется, я знаю, с кем этот старик в сговоре!

— Взвесь свои слова, щенок… — холодно процедил Тарвин. — Хорошенько подумай.

Но Вальдр не дал им продолжить. Он шагнул ближе, положил тяжёлую руку на плечо Гувельта и сказал громко, так, чтобы слышали все: — У нас тут нет тайн. Говори! Никто не осудит тебя. Правда должна выйти наружу.

И толпа зашепталась, подталкивая Гувельта, и он, облизнув пересохшие губы, выпалил: — Я видел Марьену! Она не в себе… глаза её горели, словно пламенем! Я пытался говорить с ней, а она ударила меня и несла какую-то бредятину!

Шум вспыхнул вновь. Кто-то выкрикнул «Ведьма!», кто-то — «Нужны доказательства!» — и таверна качнулась от гвалта. Тарвин прикрыл лицо связанными руками, и взгляд его потемнел.

— У нас нет причин не верить Гувельту, — прогремел голос Вальдра, перекрывая гул. Он рывком схватил за запястье обожжённую руку Хельмы и поднял её над головами: — Смотрите!

Красные волдыри, расчесы и дрожь её пальцев были видны каждому. — Кто был рядом с ней в тот момент?

— Ты хоть понял, что сказал?! — резко поднялся Тарвин, обращаясь к Гувельту.

Вальдр призвал к тишине, оборвав всю эту вакханалию громким криком и ударом ножа о стол.

— Забери свои слова, дурак! — рявкнул Тарвин. — Не забывай, как ты ползал ко мне в Вантрии, как умолял отвезти тебя назад!

Толпа всколыхнулась, раздались смешки, выкрики, кто-то даже схватил соседа за грудки. Тарвин, уже не сдерживаясь, закричал: — Если хоть один из вас коснётся Марьены — я не прощу! А ты, Гувельт… ты же слеп, как щенок, водимый за нос!

Его удерживали двое людей Вальдра, но старейшина всё равно рвался вперёд, глядя прямо в лицо Гувельта.

Тот стоял, дрожа, ноги его подгибались, сердце колотилось в висках. Мысли путались: «Она отвергла меня… смеялась надо мной… Они все…. но теперь… сейчас… если решусь — всё изменится…»

Тарвин вдруг прищурился, уголки его губ изогнулись в кривоватой усмешке. Он склонил голову набок и, глядя прямо в глаза Гувельту, произнёс ровно, но так, чтобы каждое слово било, как плеть: — А вот оно что… Я видел, как ты таращился на неё. Ты всё‑таки решился заговорить, да? И, похоже, тебя куда больше удивило то, что она тебе ответила, чем сам её отказ.

Лоб Гувельта покрылся потом, и в груди росло звериное чувство. Он вдруг ясно понял, что должен сделать.

Резким рывком он схватил нож со стола, рванул вперёд, не замечая ни Вальдра, ни тех двоих мужиков, что держали Тарвина. Клинок блеснул, и лишь когда тёплая, влажная кровь хлынула на его кисть и запястье, Гувельт осознал, что натворил. Сердце забилось гулко: бах — тёплая струя по руке, бах — удивлённый взгляд Тарвина, бах — усталое, скорбное выражение лица старика. С каждым ударом сердца воспоминания резали сознание: вот он, мальчишкой, учится у Тарвина мастерить удочку; вот тот, молча, выкупает его в Вантрии и довозит до деревни; вот его крепкие руки держат за плечи, а теперь — слабеют, скользят вниз…

Гувельта пробил озноб, он задыхался, по бедрам потекла тёплая струя — он обмочился, от обиды даже слёзы брызнули из глаз. Хотелось вырваться, убежать прочь, но ноги не слушались. Всё длилось как вечность, но на деле прошло лишь мгновение. Хватка старика ослабла, и Гувельт, не выпуская клинка, отпрянул назад, наткнулся на стол, упёрся рукой, чтобы не рухнуть. Голова гудела, ноги подламывались. Пальцы нащупали что-то гладкое — листовку, теперь залитую кровью. Она липла к коже, словно свидетель и судья его поступка.

Тарвин обмяк, осел на стул, словно из него вырвали жизнь. Губы дрожали, раскрывались и смыкались без звука, пока по его рубахе, близ правого ребра, расползалось густое кровавое пятно. С трудом, захрипев, он выдавил: — Забери слова… Гувельт… не Марьена… только не она… Ей нужно вырастить Розу… Посмотри на них… они пойдут за ней… и тогда… тогда…

Его глаза, тускнеющие, вдруг наполнились слезами — последняя искра человечности в умирающем теле.

Гувельт огляделся, но видел лишь мутный круг огней и лиц, расплывающихся в шуме и гуле, что били в уши, заглушая всё вокруг. Он дрожал, его руки липли к кинжалу, взгляд метался, как у зверя в капкане. В груди бушевали страх, отчаяние и отвращение к самому себе, но сквозь них пробивалось странное, холодное спокойствие — будто тяжесть содеянного уже невозможно было отменить. Рядом стоял Вальдр. Лицо его дёргалось, но уголки губ предательски тронула едва заметная, жутковатая улыбка. Он глядел на старейшину без жалости, с тем скрытым удовлетворением, какое испытывает человек, когда чужая кровь подтверждает его собственные слова. Побратимы Вальдра тесным кольцом отталкивали толпу, не подпуская никого ни к Тарвину, ни к самому Гувельту. А внутри Гувельта звучал только один вопрос: «Что же я наделал?..»

Тарвин, прикрывая рану рукой, из последних сил поднялся. Лицо его побледнело, но голос прозвучал так, что слышали все: — Я признаю… да, украл листовку, ту, что свела вас с ума… да, хотел скрыться. Но клянусь всем, что имею, Марьена ни при чём! Она невинна! — В его словах звучала последняя решимость.

Но Вальдр не дал договорить. Он медленно, почти ласково вынул клинок из руки Гувельта и, когда старик хотел сказать ещё что-то, вонзил железо в его другой бок. Воздух прорезал протяжный, нелюдский стон Тарвина — звук, от которого кровь в жилах застывала. Толпа оцепенела.

Вальдр отпрянул и, методично вытирая клинок о край плаща, громогласно провозгласил: — Вы все свидетели его слов! Он признался! Для приговора от лица инквизиции большего не требуется! — Он схватил Гувельта, поднял его, словно трофей, и выкрикнул: — Вот пример стойкости, храбрости и решимости! Смерть предателям!

Толпа дрогнула. Сначала один голос — робкий, неуверенный. Затем второй, третий. И вдруг десятки глоток, словно взбешённое воинство, хлынули единым ревом: — Смерть предателям! Смерть предателям! — слова обрушивались волнами. В таверне воцарилось безумие, тяжёлое и трагическое — и смерть Тарвина стала его печатью.

Гувельт практически висел на руке Вальдра. Его взгляд метался то на Тарвина, то на залитую кровью листовку на столе. Кожа старика была белой, как та бумага, всё лицо залито кровью. Он неестественно дёргался, из носа и рта тонкими струйками текла кровь, а остекленевшие глаза косились на Гувельта. Он смотрел прямо ему в глаза. От него пахло смрадом, по всей видимости он обделался. О боже, неужели именно так и выглядит смерть?

Всё это безумие прервал оглушительный крик снаружи и двери таверны распахнулись, явив ужасающую по меркам присутствующих картину: Закатное солнце медленно исчезало, но не по обычаю на востоке, его как будто пожирал невидимый зверь. Свет тускнел рывками, будто дыхание дня перехватывало чья-то холодная рука. Небо изменилось, привычный багрянец чернел, точно его покрывали чёрные крылья, расправленные над миром. Ветер стих, птицы осеклись на полуслове, и даже деревья словно затаили дыхание.

И вот, когда последний золотой осколок растворился в черноте, мрак лег на землю, чужой и гнетущий — будто небо отвернулось, оставив мир лицом к лицу с чем-то древним и недобрым.

На улицу скопом вывалились люди, их коллективный порыв был прерван этим неестественным явлением. Часть из них, раскрыв рты, стояли и пялились на утекающее в мрак солнце, будто завороженные. Другие кричали, и их вопли, подобные скрежету металла по камню, вызвали цепную реакцию — в лесу отозвался протяжный, зловещий вой волков.

Старики и дети метались, проклиная всё и вся; кто-то в отчаянии держался за голову, словно пытаясь выдавить из себя безумие. Дочь Эльды и Харольда стояла на четвереньках, её ладони шарили по земле в поисках чего-то невидимого, утраченного навсегда. Из её глаз текли слёзы, она тянулась к отцу, но не видела его, лишь ощупывала его лицо дрожащими пальцами. Харольд и Эльда помогали ей подняться.

В толпе рождались и другие странности: присутствующие жаловались на чёрные пятна, что плясали прямо перед глазами. Мир для них искривлялся, ломался, будто ткань реальности рвалась на клочья. Люди заражались страхом, и этот страх передавался не дыханием, но самим видом, словом, жестом. Иммунитета к нему не существовало — и толпа, единым безумным организмом, всё глубже погружалась в помешательство.

Вальдр с трудом отвёл взгляд, мир перед его глазами плыл и наливался кровавыми красками. Он взревел так, что стены задрожали: — Отвернитесь все! Ведьма крадёт ваши глаза! — Толпа, сбитая с толку, покорно, послушалась. Вальдр, словно вдохновлённый собственной яростью, продолжил, и голос его звучал как удар колокола в гробовой тишине: — Это её месть за то что мы сделали с её пособником! Слова Гувельта подтверждаются — нужно хватать оружие и выдвигаться немедля! Всем вместе мы выдвинемся к дому Марьены, и только тогда это всё закончится!

Эльда, отчаянно, закричала: — Наша дочка ослепла, она совсем ничего не видит! За что ей это?
Вальдр вскинул руки, точно пророк: — Когда ведьма ослабеет, её чары рассеются, и зрение вернётся! Но нам нужны все присутствующие!

Он подошёл к Гувельту, поднял его за плечо, взглянул прямо в пустые, растерянные глаза и прошипел: — Ты поведёшь их вместе со мной. — Затем вложил в его ладонь клинок, словно отдавая палачу приказ, а ориентировку прижал к груди.

И наконец он вознёс голос, низкий и грозный, словно гром небесный: — Всем к оружию! Гувельт выманит ведьму, а мы вернём то, что она у нас похитила!

Ивор пробирался сквозь густую чащу леса, ветви орешника и терновника царапали его, оставляя следы на рваной рубахе. Солнце клонилось к закату, и холод просачивался в кости. Он торопился, и когда, наконец, вышел на опушку, над головой раздался щебет насекомых, в спину его, подталкивая, дул холодный ветер. Перед ним стояла деревня — огни мерцали в окнах, но ярче всего переливался свет у таверны. В груди шевельнулась гордость, тяжёлая и горькая: наказ старейшины исполнен. Впервые Ивор ощутил, что достоин хоть какого то доверия.

Он разминулся с лесорубами, шестеро крепких мужиков с топорами и молотами. Им можно было доверить жизни, а ему оставалось другое поручение — скрыться. Сердце колотилось, в груди билось тяжёлое эхо, словно чужой ритм управлял его ногами. Он ускорился, а потом сорвался на бег, будто что-то невидимое гнало его, как марионетку, толкало ветром в спину.

Деревня встретила его мраком и запустением: редкие огоньки дрожали в окнах, тьма сгущалась в переулках, крыши казались скрюченными спинами, согнувшимися под грузом ночи. Он шагал меж домов, и тишина была такова, что в голове звучал лишь его собственный стук сердца. Проходя мимо дома Марьены, он вдруг ощутил странный порыв — ноги сами повернули к её калитке. Не успев подумать, он уже толкал её, скрипящую и перекошенную.

Подойдя к двери, он замер: внутри звучали шепоты и плач, и сердце ухнуло, как в пропасть.

— Марьена, это я, Ивор… — осторожно произнёс он, сам удивляясь, как дрожит его голос. — Всё ли у вас в порядке? Я выполнил наказ Тарвина, лесорубы и Конор уже идут к нам на помощь, — добавил он, стараясь вложить в слова твёрдость и гордость.

— Они точно идут? — голос Марьены дрожал, в нём было и сомнение, и зажатая тревога.

— Даю слово, — отозвался Ивор.

— У вас там что-то случилось? — спросил он уже тише, почти смущённо.

— Ты там один, Ивор? — робко уточнила Марьена.

— Да, мужики пошли к дому старейшины. У вас всё хорошо? — произнёс он чуть увереннее.

Дверь медленно отворилась, скрипя, и Ивора встретил усталый взгляд Марьены. На руках у неё спала Роза.

— Заходи… только тихо, Роза спит, — сказала она, и голос её звучал очень глухо.

Она взяла его за руку и холодной, дрожащей рукой потянула в дом.

— Закрой двери, Ивор… засов в углу, — тихо, но с надрывом сказала она, словно каждое слово могло сорваться на плач.

Ивор послушно прикрыл дверь, опустил тяжёлый засов. Когда обернулся, Марьена уже сидела на кровати, склонившись над Розой. Девочка зашевелилась, открыла глаза, несмотря на старания матери уложить её.

Ивор присмотрелся к лицу Марьены: глаза покрасневшие, в них копилась влага, а черты лица были заострены печалью. Он попытался успокоить её:

— Тебе не о чем тревожиться. Мужики скоро придут, да и разгонят выпивох. Ты же их знаешь, эта пьянь лает, но никогда не кусает. Он вспомнил про синяк под глазом и добавил — разве что подраться могут и всё.

Марьена повернулась к нему, её голос был приглушённый, тянущийся, и в каждом слове чувствовался страх: — В этот раз всё иначе, Ивор. Я была там дольше, чем следовало… Марик Вальдр подогревал их речами, а Бовар твердил только про золото. Они говорили страшные вещи Ивор…

Она прикусила губу, глаза наполнились слезами, голос задрожал: — Я ушла тогда, когда они притащили побитого Тарвина.

Ивор вскочил, не сумев удержаться, и воскликнул, слишком резко:

— Что они сделали со старейшиной?!

Марьена вздрогнула, сжалась.

Увидев её испуг, он тяжело опустился на пол, выдохнул:

— Прости…

Она заговорила тише, торопливо, словно боялась, что слова услышат стены: — Они обвиняли его… точнее, пытались выставить виновным. Больше я ничего не знаю. Я сказала, что должна увидеть Розу, и ушла.

Марьена замялась, её плечи дрожали, дыхание сбивалось: — Но это не всё, Ивор. Гувельт… он… — слова сорвались, и голос её задрожал ещё сильнее, словно из темноты вот-вот протянется чужая рука.

Её перебил звонкий голос Розы. Девочка вскочила на постели и воскликнула:

— Мама! Большой волк скушал солнце! Смотри!

Резко стало темнеть, будто сама ночь, непривычная и чуждая, обволакивала дома, поля, деревья в плотный саван. Казалось, мгла поглощает мир без остатка, оставляя лишь вязкую тишину — слишком тягучую, слишком долгую, словно дыхание остановилось.

— А разве большой волк может съесть всё солнце? — прошептала Роза, глаза её округлились. — И как же мы теперь без солнышка будем жить?

Марьена сглотнула вязкую слюну, провела рукой по волосам дочери и натянуто улыбнулась: — Ну что ты… конечно, солнце вернётся. Всё хорошо… наверное, просто ночь наступила… а это значит, тебе пора спать. — Но голос её предательски дрожал, выдавая ужас, который рос вместе с распространившейся мглой.

Где-то вдалеке, резонируя, раздался вой волков. После тягучей тишины он прозвучал оглушительно, как раскат грома, и показался ближе, чем должен быть.

Вскоре в темноте донеслись крики — много криков, пронзительных, рваных, словно сам воздух не выдержал. Марьена крепче прижала Розу к груди, и слёзы покатились по её лицу.

Ивор, бледный, медленно попятился к двери. Его голос был глух, натянут, в нём слышалась тревога и надвигающийся ужас: — Это всё ненормально… Мне нужно к Тарвину. Нужно понять, что с ним сталось… и что вообще тут происходит…

Марьена отпрянула, испуганно взглянув на дочку, та вновь тянулась к ней, словно в поисках защиты.

— Пожалуйста, мама, давай убежим, — тихо попросила Роза, прижавшаяся к груди Марьены.

Марьена заставила себя выдохнуть, пыталась унять дрожь: ей нужно быть сильной ради дочери. Да, Роза всегда обладала богатым воображением, не раз говорила о домовых и «плохих людях». Но рядом был Ивор, а в лесу воем отзывались волки, и ночь грозилась быть холодной.

Ивор поднялся, хватаясь за стены, в голосе его звучала натянутая решимость: — Я должен найти Тарвина, разыскать Конора и мужиков… хоть узнать, что произошло!

Марьена в отчаянии протянула руки к нему: — Не уходи, Ивор! Ты видишь, в каком состоянии Роза? Помоги нам! Я не знаю, что стало с Тарвином, но Конор разберётся. А нам что делать? Отведи нас в безопасное место, умоляю тебя…

Мгла снаружи постепенно расползалась, и вот, когда последняя огненная кромка угасла, ночь распахнула свои крылья. Лунный свет, мертвенный и холодный, пролился на землю. Он падал на лица тех, кто смотрел ввысь,кто крался в той зловещей, тягучей тишине.

Марьена схватила Розу, Ивор подхватил пожитки, и они уже собирались уходить, когда по стенам заскользили пляшущие тени факелов. Снаружи донеслись хлюпающие, вязкие шаги, а нестройные перешёптывания окружили покосившийся дом.

— Мама… это плохие люди? — едва слышно спросила Роза.
Марьена прижала палец к её губам: — Тише… пожалуйста…

Послышался скрежет калитки, и сразу за ним — ритмичный, тяжёлый стук в дверь. Бам… бам… бам. Доски дрожали, а гул входил прямо в сердце, выбивая из него собственный ритм.

Голос Гувельта прозвучал неожиданно мягко, но от этого ещё страшнее. Он тянулся, будто снаружи говорило нечто чужое, чуждая сила, прикрывшаяся его устами: — Марьена… выйди-ка потолковать…

Бам… бам… бам. Удары становились всё громче, гулкие, настойчивые. С потолка осыпалась пыль, вибрация проникала в кости.

— У нас мало времени, — продолжил он тем же ровным тоном. — Я хочу помочь тебе. Клянусь… я не желаю тебе зла.

Марьена посмотрела на Розу. Девочка не понимала, но её глаза блестели от ужаса. Ивор метался взглядом от двери к Марьене.

Бам… бам… бам. С каждым ударом в груди вибрация становилась сильнее, словно невидимая сила вела отсчёт.

Марьена подтолкнула Розу к Ивору. Он без слов понял её, крепко обнял девочку и отвёл в комнату.
— Мама, не нужно… — жалобно всхлипнула Роза.
— Всё будет хорошо, дорогая, слушай Ивора, — прошептала Марьена и шагнула к двери.

С усилием, заставляя себя не выдать дрожь, она произнесла ровно: — Что тебе нужно, Гувельт? Мы днём обо всём обмолвились, а сейчас мне нужно уложить Розу спать.

— Марьена… — голос его звучал будто чужой, отрешённый, но с той приторной мягкостью, что пугает куда острее. — Со мной люди. Они волнуются, хотят видеть тебя. — Он склонился ближе к двери, и шёпот его зазвенел змеиным ядом: — Пойми, я хочу помочь. Все посходили с ума. Вальдр уверен, что ты ведьма. Он видел, как в таверне ты сидела рядом с Хельмой, и после её рука покрылась язвами.

Он зашипел настойчиво, почти с наслаждением: — Но если мы вместе скажем, что ведьма Хельма — всё изменится. Ничего плохого не случится ни с тобой, ни с твоей дочерью. И всё будет хорошо, если ты пообещаешь что мы вместе поедем в Вантрию.

— А если я откажусь? — в её голосе прозвенела нотка отчаяния.

— Тогда я бессилен, — прошептал Гувельт. — Все кто был в таверне сейчас окружают твой дом. Они не уйдут. Они вооружены. Я боюсь, что они пустят в дело огонь, чтобы выманить тебя.

Тяжёлый вздох сорвался с её губ, дрожащие руки потянули засов. Дерево стонало под её пальцами, точно предостерегая её.

— Мама… — прошептала Роза.

Ивор мгновенно прикрыл ей рот ладонью.

Он всё понял: времени у них почти не осталось. И пока Марьена тянула засов, он нащупал неплотно прибитые доски и, затаив дыхание, стал осторожно их расшатывать, чтобы вывести Розу из западни.

Мгновение и дверь распахнулась.

Перед глазами Марьены стояли Гувельт и Вальдр, а за ними маячила толпа, их лица искажены пламенем факелов, глаза пылали жадным огнём. Удар сбоку опрокинул её, мир в мгновение накренился. Её тело, словно тряпичную куклу, подхватили грубые руки: её швыряли из стороны в сторону, пинали сапогами, волочили по земле за волосы. Каждый рывок прожигал кожу болью, каждый удар отзывался хрустом в костях. Толпа завывала, как свора собак: одни вопили «несите её сюда», другие лица, искажённые яростью, кричали «пусть вернёт зрение нашей дочери!», в неё плевали, вбивали кулаками в грязь. Кто‑то саданул сзади — и небо поменялось с землёй, гул в ушах заглушил всё, а желудок вывернулся, изрыгая остатки ужина.

Мысли разрывались в отчаянной мольбе: только не Розу, только бы они не добрались до неё.

Бовар прыгал рядом, его жирное тело колыхалось, подбородок дрожал в такт. Прихрюкивая, он визжал: «Голову не трогать! — хрюкнул он, раздуваясь. — Чтоб ни один волос не упал! Слышите меня?» и тряс перед толпой своим сальным пальцем.

Гувельт пытался вставить слово, бормоча: «Она что‑то хочет сказать…», но Вальдр отмахивался, словно от мухи.

И вот Вальдр поднял руку — и вся эта свора смолкла. Его голос, низкий и горящий, разнёсся, как проповедь: «Я стою здесь пред вами и горжусь, горжусь тем, как сильны мои земляки!» Он заломил руку Марьены, её лицо, разбитое, опухшее от ударов, исказилось от боли.

—Сегодня мы не только заслужили почёт инквизиции, мы доказали, что сплочённые люди сильнее любой беды! Вглядитесь в эти глаза! — Он рывком отдёрнул её волосы, выставив к свету факелов заплаканное, залитое кровью лицо.

—Не дайте себя обмануть! Это не слёзы раскаяния, это слёзы за то, чего ещё не успела натворить!.

В его руках вспыхнула ориентировка, переливаясь багрово‑пурпурным светом, отражённым в глазах толпы.

—Чуть‑чуть не похожа, не правда ли? — прошипел он. Толпа заржала и завыла.

—Гувельт привёл нас к этому! Воздайте ему почести! — провозгласил Вальдр.

Толпа гоготала, а Гувельт, сгорбленный, бормотал: «Мастер Вальдр, она хотела что‑то сказать…» — но в толпе его тут же освистали, - «она нас заговорит», недовольно завопили Весты.

—Не так, она нас сглазит, заговорить она не может без костра и ритуалов, — не менее ядовито послышались крики Истов.

Голова Марьены гудела, мир плыл, удары осыпали её без конца. Она шептала: —Роза… не трогайте её… умоляю…— но слова тонули в реве. Гувельт схватил её за плечи, шипел прямо в глаза:

—Скажи, что это Хельма! Пока не поздно!

Но она отвернулась, и, почувствовав во рту железо крови и осколок зуба, плюнула ему в лицо. Гувельт отшатнулся, и в бешенстве ударил её с такой силой, что даже Вальдр едва её удержал.

Толпа взревела. Вальдр поднял руку:

—Она уже сказала всё что хотела, посему приговор вынесен, несите её в таверну! Марьену вновь рванули за волосы, поволокли сквозь ряды, её ноги волочились по грязи.

—Кто‑нибудь, займитесь её домом! Несите факелы! — приказал Вальдр.

Марьена, обезумев, рванулась так, что горячий клок волос остался в руках палачей; рухнув коленями в грязь у его сапог, она обхватила их, уткнулась лбом и, глотая мокрую землю с кровью, завыла:

—Пожалуйста… только не дом! Там моя девочка! Возьмите меня — бейте, клеймите, вяжите, тащите к столбу — я всё признаю, всё подпишу, я сама пойду к огню… только не Розу!

И заговорила уже хрипом, сиплым и детским голосом:

—Я отдам дом, отдам всё, что у меня есть; срежьте волосы, отрежьте язык — я стану кем скажете: ведьмой, бесовкой, вашей собакой… только пощадите мою девочку!

Она вытянула к Вальдру руки, будто хватаясь за последнюю ниточку надежды. — Мастер Вальдр… господин… прошу…

Вальдр скривился презрительно и дёрнул ногой, пытаясь вырваться, но Марьена держалась за сапог мёртвой хваткой — не за кожу и железо, за последнюю ниточку, связывающую её с живой Розой. Дерек навалился с другой стороны, поддевая её пальцы, однако те сжались, как корни в камне: не разжать. И в этот миг в толпе что-то изменилось. Вальдр почувствовал этот перелом, как холод, прошедший по спине; чтобы задавить колебание, он выдернул клинок и стиснул рукоять так, что костяшки побелели.

Он резко повернулся к людям: — Эльда! Твоя дочь достойна отмщения. Ты и Харольд достойны вершить его. — Голос звякнул металлом. — Возьмите факелы… сожгите её дом.

Слова упали тяжёлыми камнями. Эльда вздрогнула, пальцы её взяли факел, но руки дрожали;

Харольд поднял глаза — и задержал взгляд на Марьене. Та стояла на коленях, обнимая сапог Вальдра, словно последнюю надежду, и из надорванного горла сорвалась хриплая молитва, в которой были и зарок, и кровь, и любовь, сильнее страха: — Пожалуйста… только не дом! Там моя девочка! Делайте со мной что угодно — жгите меня, метите, бейте, — только не Розу!

Крик ударил по толпе, поразив их в самое сердце: кто‑то опустил факел, у кого‑то дрогнули губы. Брюны перестали шипеть, Весты умолкли, даже Бовар заморгал, не понимая, куда девалась сладкая жажда наживы.

Вальдр увидел это и вдруг понял: она не уступает. В грязи, в крови, — она больше не вызывала у них того страха, отвращения и лютой ненависти. Его лицо дёрнулось, под ним показалось нечто, чего он боялся в себе — страх. Он поднял клинок, но кончик дрогнул, описал в воздухе крошечную дугу. Он рявкнул ещё раз, теперь громче: — Факелы! — и лишь сам услышал, как в голосе звенит тоненькая струна — страх.

В этой завораживающей, пугающей и печальной картине никто не заметил внезапно прибывших незваных гостей.

— Убери руки от Марьены, — раздался низкий, почти рычащий голос. — Марьена, отойди от этого урода, мы тебя в обиду не дадим.

Конор шагнул из темноты, как из пасти леса. За его плечами шли с полдюжины лесничих — в руках топоры и молоты. Сапоги чавкнули по жиже, и толпа отхлынула полукругом.

Вальдр не дал им закончить движение. Он рывком поднял Марьену: намотал на ладонь её спутанные волосы, другой рукой поднёс клинок к её горлу так близко, что лезвие впитало первую тонкую каплю крови.

Он повёл клинком от Марьены к людям Конора, словно рисуя невидимую линию.

— Ещё шаг — и приговор будет вынесен, — сказал он не громко, но так, что слова отчетливо слышал каждый. — Эта женщина - ведьма и я, во имя Империи, не позволю ей сдвинуться с места.

Конор и его люди, медленно, подались на шаг назад.

— Кем ты себя возомнил, Вальдр? Ты говоришь от имени Империи, за которую я ещё недавно проливал кровь. А где был ты? Прятался в монастыре при Инквизиции — и с тем же позором был оттуда вышвырнут. — Конор скривил губы, на скулах заходили желваки; пальцы побелели на топорище. Он с отвращением сплюнул в сторону и уставился на Вальдра, как на мёртвую крысу у порога.

— Не смей лгать перед лицом правосудия, эти добрые люди не дадут соврать! Сегодня мы уже встречались с ложью, предательством и знаешь что я вижу в тебе? Те же глаза, что и у Тарвина, — огрызнулся он. — Видать, пособничество - дело семейное.

Конор сжал рукоять топора, на его лице проступило что-то, что выдавало истинную злость.

— Вот они — улики, — сказал он громогласно. — Твоё лицо не способно скрыть истины, ты и твоя свора, никто здесь не забыл как ты бросил деревню, когда на время войны народ терзали бандиты.

В толпе послышались шепотки, словно тени они вновь приобрели тот же грубый, жуткий тон.

И вновь средь них завибрировало то самое чувство: стая диких собак учуяла страх. Они приподняли топоры и косы, проржавевшие, пролежавшие после войны палаши, камни и дубины.

— Где старик, — прорычал Конор. Его рука на топорище побелела. — Отвечай, немедленно!

— Тарвин Лейд? — Вальдр улыбнулся так, точно этого вопроса он и ждал. — Пока мы беседуем, огонь очистит следы скверны. Весты, Брюны — факелы к дому. Они хотят нашей крови, но видят, как мы сильны, когда едины, нас втрое больше этой шайки.

Толпа, повинуясь, потянулась. Бранек и Дерек, держа топоры на весу медленно обступали Конора, со всех сторон тут и там вспыхивали глаза, отражая свет горящих факелов, смоляные пучки взметнули искры. Марьена дёрнулась и хрипло взвыла, нож, прижатый к горлу не дал ей сделать ни шагу.

— Дом… мой дом… там ребёнок! — она хрипела, из её горла тонкой струей сочилась кровь. — Пощадите…

— Смотри, Конор, — шепнул Вальдр, не сводя глаз с лесничего. — Она плачет не о себе. И твой отец… он тоже плакал. Молил о пощаде для этой твари.

У Конора дрогнуло веко. Он сделал шаг. Второй. Лесничие подняли оружие.

— Больше я повторять не буду. Отпусти её и говори где старик.

Кто то кинул камень, тот ударил в лоб лесничего с тупым звуком. Следом полетел второй, третий; кто‑то швырнул обломок жерди; из тьмы метнулось хлипкое копьё. Один из людей Конора схватился за лицо — кровь тонкими струйками просочилась меж пальцев. Лесничие сомкнули строй, оттесняя толпу.

Взгляд Конора, обращённый к Вальдру, застилала кровавая пелена; пульс в висках бил барабаном и прокатывался по телу от макушки до пят. Он стиснул зубы — в челюсти хрустнуло. Конор никогда не славился сдержанностью — отец называл это слабостью, — но на войне именно эта звериная сила спасала его. Он мёртвой хваткой перехватил топор и рванул вперёд. Размахивая, всё ещё старался бить обухом: первый удар влепил Дереку — того швырнуло на два шага. Сбоку налетел Бранек, взмахнул палашом; Конор, не останавливаясь, ушёл с линии, ржавая железка свистнула мимо, а обух ткнул в висок — глухой чавк — парень сложился и распластался в грязи. Чем гуще становилась толпа, тем чаще сыпались удары. В унисон пульсу в висках он прорывался вперёд, не щадя никого, кто вставал на пути. В голове гудело; в груди вспыхнуло знакомое, почти сладкое чувство, почти забытое со времен войны; злая улыбка липла к лицу, глаза горели огнём.

Раз — разворот — локтем. Раз — обух — тюк. Шаг влево — черенком в рёбра. Поворот — вниз — под колено. Вдох — удар. Выдох — удар.

Выпад вправо — остриём — топор смачно чавкнул. И он застыл.

За долю мгновения до удара Вальдр швырнул Марьену в линию топора. Она вынырнула из тьмы прямо на лезвие — слишком близко, слишком поздно. Острие вошло под ключицу, как в мокрую ткань; воздух вышел из неё рывком, взгляд погас на бегу. Она падала на землю с топором в груди, Конор замешкался и не сразу его отпустил, отчего с отвратительным, хлюпающим звуком из неё вывалилась ключица, кровь покрывала её покрытый грязью фартук — и только тогда Конор понял, что произошло.

Вокруг царило безумие: тут и там били, колотили его товарищей, но Конор уже ничего не слышал. Он смотрел, как уходит жизнь из Марьены. Грудь её дёргалась отрывисто: короткий, сорванный вдох и длинный мокрый выдох, будто кто‑то выжимал из лёгких гнилую тряпку. У губ закипела розовая пена; тёмная кровь тонкой струйкой стекала по подбородку на фартук, смешиваясь с грязью. Пальцы судорожно сжались в пустоте, потом заскребли по земле, оставляя в глине кривые борозды; ногти треснули, под ними почернела сырая земля. Зрачки расширились, взгляд помутнел, скользнул мимо него и застыл где‑то выше. Она попыталась вдохнуть ещё раз — горло забулькало, в груди хрипнуло, тонкая нитка пара сорвалась с губ и тут же погасла. Тело дёрнулось дважды — мелкие, чужие судороги — и обмякло, расплываясь в грязи. Конор успел заметить, как губы беззвучно сложились в «Ро…» — и в тот же миг что‑то тяжёлое ударило его в спину и всё оборвалось.

Ивор с треском выдрал одну доску, за ней — другую. Снаружи всё ещё выли и хохотали. Пальцы распухли и кровили от заноз, пот солёными каплями стекал в глаза. Он наваливался плечом, упирался коленом, тянул железный гвоздь, — и при этом ему также приходилось удерживать Розу: девочка то тянулась к светящимся щелям, то бросалась к двери.

Последняя доска, перекрывавшая им спасение, упёрлась, как камень. Ивор скрёб её ногтями, пинал, рычал сквозь зубы, пока горло не стянуло жгутом; он и не заметил, как за стеной крики и возня затихли. Роза, тихая, как мышь, прижалась щекой к холодной древесине и заглянула в щёлку. В глазах её заплясали отблески. Она вдруг взвизгнула: — Папа! Там папа! Он пришёл за мамой! Ивор, мы должны помочь! — и метнулась к двери.

Ивор отскочил от стены и перехватил её на бегу. Девочка крутанулась, впилась ногтями, укусила ладонь, колотила его кулачками с неожиданной для ребёнка силой. — Отпусти! Отпусти! — сорвался на визг её голос. — Мне нужно к папе, к маме! Не мешай мне! — Роза, стой! Это не он, слышишь? Это факелы! На меня смотри! Дыши, — выдохнул Ивор, удерживая её и снова наваливаясь плечом на доску. — Отпусти меня! — она рванулась ещё, каблуком саданула по его голени.

Терпение Ивора оборвалось: — Твой отец мёртв! — сорвался он на крик. — Если погибнешь ты — всё было зря, слышишь меня?!

Роза дёрнулась, на глазах мгновенно выступили слёзы — и тут же она забила его кулачками ещё яростнее: — Не говори так! Не смей! — прохрипел Ивор. — Я вытащу тебя. Я поклялся. Прижав девочку к груди, он услышал вокруг дома хлюпающие шаги; что‑то с шипящим звуком упало на крышу и покатилось, потом — ещё. Он почувствовал запах — сначала отдалённый, а затем всё более явственный, напоминающий костёр. Ивор рванулся всем телом в доску. Плечо хрустнуло, сухожилия в локте туго затянулись; доска пискнула, треснула — и поползла. В комнату тем временем уже опустилась дымка. Он прижал Розу к полу и начал с силой пропихивать её через узкую щель между полом и стеной — единственный возможный выход наружу.

Дым уже въелся в ноздри, когда Роза протиснулась в щель. Потолок пылал, сыпал искры; лёгкие жгло, в глазах у Ивора темнело. Он намотал на лицо рваный край рубахи, и, царапаясь о щепу, пополз — доски рвали кожу, гвозди цепляли плечо. Ползком, почти вслепую, он вырвался наружу; воздух ударил в грудь ледяным ножом. Он рухнул на спину, хватая ртом ночь, и, не отпуская маленькую ладонь Розы, увидел над собой кроваво‑красную луну. Вокруг плясали тени — длинные, с острыми мордами, словно гончие уже взяли их след. Сейчас же нужно уходить.

Он подсадил Розу, подхватил на руки и сорвался с места. Позади что-то треснуло — крыша осела, выбросив столб искр. Сквозь гул в ушах послышалось чавканье сапог по грязи, сиплые окрики, собачий лай. Пепел скрипел на зубах, на языке горчило копотью. Сердце било в виски: раз — два — три — поворот; ещё раз — прыжок через канаву;

Он прижал девочку к груди так, что она едва дышала, и, не оглядываясь, нырнул в тень сараев, где чёрный ветер пах сырым черноземом.

Вальдр жадно вдыхал запах крови и дыма. Ноздри дрожали, в висках гудело, а сердце пронизывал жар, приятно распространяющийся по всему телу. Он медленно осмотрелся, в грязи распластаны Дерек и Бранек; Марьена лежала неподвижно, взгляд её погас. Его люди — кто сидел, пытаясь отдышаться, кто лежал, тихо постанывая, кто молотил кулаками, да палками ослабших лесничих. Конор задвигался, приоткрыл застекленелые глаза, над ним нависал Гувельт и ещё пара человек покрепче. Они тянули верёвки по его запястьям, словно змеи, те извивали его руки и ноги.

Вальдр улыбнулся — и смех сорвался сам, сухой, чужой, как кашель. Он отозвался в соседних горлах: кто‑то хмыкнул, другой подхватил, третий перешёл на визг. Через миг смех уже шёл волной — спотыкаясь, захлёбываясь, но ширясь, как зараза. Те, кто ещё молчал, смеялись из страха остаться вне круга: зубы щёлкали, рты широко распахнуты.

— Сперва Тарвин, потом его сынок, — сказал он, не повышая голоса. — Посмотрите на этого дикого пса: может, вернуть ему топор, надеть цепь — и пусть сторожит наш двор?

Конор оскалился и зарычал, стиснув зубы.

Вальдр подошёл не спеша. Схватил Конора за волосы, поднял голову и повернул к телу Марьены.

— Вознаградить тебя? — он наклонился ближе. — За то, что ты так рвался её защищать и всё же избавил нас от ведьмы? Вон она. Твоя работа. — И, не оборачиваясь, бросил в толпу: — Осторожно, этот пёс кусает тех, кого сторожит.

Смех взвился снова — выше, резче; кто‑то заржал, кто‑то захрипел, кто‑то повторил чужую шутку, даже не поняв. Волна пошла по лицам, и в каждом отражался один и тот же блеск — безумный блеск.

Он провёл языком по пересохшим губам. Толпа теснилась ближе, его люди ловили каждое слово. И он шепнул так, чтобы слышал только он: «Стаду нужен пастырь». Пора отдавать приказы.

— Я стою перед защитниками наших краёв, — протянул Вальдр с ленивой, уверенной усмешкой. — Гордые сыновья и дочери Империи. Вы отстояли своё — и моё слово сделает остальное. Завтра нас покроет слава Империи.

— Каждому — по заслугам, — холодно обронил Вальдр и, прочистив горло, распорядился: — А теперь — связать эту свору. Мы накажем их так, как сочтём нужным.

— И кошели тоже, — сипло вставил Бовар; брыли у него дёрнулись, поросячьи глазки сузились. — Тело ведьмы сберечь: за её голову заплатят.

— И всё же до рассвета не будем терять бдительности, — Вальдр рубанул воздух ребром ладони; другой рукой коснулся эфеса, как печати власти. — Назначаю дозор, смены — по два часа, охрану у этой своры. А сейчас — всем в таверну: празднуем до рассвета!

— В таверну! — раздались весёлые окрики и свисты. — Празднуем до рассвета!

На фоне догорающего дома повеселевшая толпа улюлюкала и свистела, поднимая тела погибших, будто трофеи, и уходя вдаль. С холодной земли по колеям стекали тёмные ручейки — кровь, смешанная с грязью. В лужах дрожало отражение кроваво‑красной луны. Смех и песни резали ночь, таверна дышала жаром и копотью. Факелы тянули по стенам жёлтые шрамы света, над столами стлался густой пар эля и жареного жира. Вальдр сидел в центре, будто на низком троне — спина прямая, ладонь на эфесе того ржавого палаша; он пил мало и больше слушал. Рядом Гувельт прилип к кружке и тянул, как утопающий воздух, хлюпая и всхлипывая. Поодаль Бовар суетился у кладовой: пересчитывал бочки, гремел крышками и сипло напоминал, что ему завтра «за всё это будут должны».

Вальдр, захлёбываясь смехом, раздавал на ходу чины и титулы: — Старший помощник Инквизитора — Гувельт! — Возликовал он, и тот прижался к кружке ещё крепче. — Распорядитель складов и недостач Инквизиции — Бовар! — тот кивнул, жадно поглаживая ориентировку на столе, словно кошелёк. — Начальник по очагу и песням — Бранек; Заместитель по копоти и дверным петлям — Дерек; Главный держатель факела — Эльда;

По лавкам расселись побратимы: перебинтованные кулаки, разбитые губы, мокрые от пота воротники. Они пили, орали частушки и наперебой пересказывали бой — каждая новая версия лживее и громче предыдущей. Те, кто был рядом в тот вечер, всё равно охотно кивали. Пол под ногами пружинил от шагов; по смоле и пролитому пиву ползли тонкие нитки крови, опилки темнели и липли к сапогам.

Хельма сидела поодаль среди женщин: пальцы судорожно мяли платок, ногти обгрызены до крови. Она жадно ловила на себе их взгляды, то срываясь на нервный смешок, то почти плача; голос прыгал с шёпота на визг. От каждого хлопка двери вздрагивала, оглядывалась на окна; перевязанная рука подёргивалась, и она то и дело царапала край бинта. Сладким, приторным потоком она перечисляла свои беды — как её «сглазили», как «чуть не умерла», её, с почтением, утешали.

Эльда и Харольд ласково успокаивали дочь. Её взгляд возвращался рывками: сначала — светлые пятна, затем — людские силуэты. Толпа радостно гудела, когда она называла предметы по очертаниям. Но девочка дрожала и прижималась к матери. Голос её шёл тонко, как нить, и в нём слышалось что‑то нехорошее: — Мама… они все… какие то красные. На лицах — пятна. Руки красные. Рты бурые. Всё красное… Вы тоже... А листик на столе, тот чёрный, чернее тучи...

Весёлые окрики запнулись. Кто‑то кашлянул, кто‑то отмахнулся, кто‑то налил ещё. Факелы трещали, в их свету мрачнела копоть, и «пир» тянулся дальше — шумный, липкий, как дурной сон.

Ориентировка лежала на столе перед ними, она точно впитывала их жажду, гнев и похоть. Казалось, листок потяжелел, потемнел и рос.

Вальдр поднялся, привлекая внимание, и громко выкрикнул: — Братья и сёстры, ещё раз поднимите кружки за этот день! Давайте выпьем за...

Он осёкся. Лицо стянуло морщинами, уголки рта опали. Медленно сглотнув, он поднял листок и поднёс ближе, ещё ближе; чернила будто потемнели, линии на рисунке стали резче. Таверна стянулась звенящей тишиной.

По лбу Вальдра бисером выступил пот. Он крепче сжал эфес палаша и, уже тихо, но отчётливо сказал: — Наша работа ещё не завершена.

Ивор перебежками метался от одной сарайки к другой, оглядываясь через плечо; дрожь била его то ли от холода, то ли от страха, что лез по коже, как ледяной мох.

Проклятая луна — красная, беспощадная, предательски указывала на них: каждый их шаг был виден, как след на снегу. Он то проталкивался сквозь кусты, поддерживая Розу за плечи, то, пригнувшись, скользил между домами. Он стучал в тёмные двери — никто не отвечал. Где‑то внутри теплился свет, но едва он шептал «пустите», огонёк гас и никакого ответа.

В тенях деревьев они тянулись к опушке, а факелы рыскали по улицам то тут, то там. Роза мелко дрожала.

— Тебе холодно, Роза? — спросил он губами, сбитыми в стук зубов. — Угу, — безучастно выдохнула она.

Он сорвал с себя рубаху, натянул её на девочку и остался в одних штанах; холод вцепился в рёбра, лизнул спину.

И тут по низинам пополз туман — сперва тонкой дымкой, потом гуще. Ивор обрадовался ему, как старому другу. Серебряный, лунный, он мягко стлал землю, съедая следы и пряча их от чужих глаз.

Ивор оглядывался, выбирая, куда идти, ориентируясь на редкие поблёскивающие огоньки; перебегал от дома к дому, нырял то в грязные просеки, то во влажные кусты.

Перебежать — с замиранием сердца, отдышаться. Спрятаться в тени от проходящего рядом вооружённого земляка, все они ходили озираясь с горящими глазами — жар в них лишь разгорался в отражениях факелов. Ивор не отказался бы от тёплого очага, хоть от крохотного костерка: холод пробирал до костей.

Они ускорили шаг, но беда пришла откуда не ждали: туман так сгустился, что он уже сам не понимал, куда они идут.

Шум вокруг нарастал: ругань, чавканье шагов, сиплые окрики. Из молочной гущи порой выныривали лица — и тут же тонули. В какой‑то миг они едва не столкнулись лбами с кем‑то смутно знакомым, но разминулись: в этой тягучей мгле люди смотрели друг сквозь друга.

Кто‑то хрипло кричал: «Эй, там! Покажись!» — может, не им, но Ивор ускорил шаг, окончательно потеряв ориентир. Почти переходя на бег, он вдруг понял: в ладони пусто. Его пальцы не чувствуют ручку Розы. Ещё мгновение назад он тянул её за собой… Во рту пересохло, в груди заныло. На миг захотелось пасть на землю и завыть, зарыться в мокрую глину — но обещание тянуло сердце, как узел.

Он бросился искать, судорожно выхватывая глазами следы, которых туман тут же пожирал. Снова ускорился — и налетел на что‑то под ногами: скользкое, упругое. Нога запуталась, он поехал и кубарем полетел вперёд. По локоть увязнув в чёрной жиже он обернулся, он споткнулся о что-то или о кого-то.

Ивор не убежал. Подполз. Ладонь соскользнула по влажной коже, он рывком перевернул тело — и в глубине шеи что‑то тонко щёлкнуло, как переломленная проволока. Он отшатнулся и, дрожа подбородком, попятился, не отводя взгляда.

Это был Бранек и глаза его были пустыми — не так, как бывает у мертвых, а совсем пустыми, как два глубоких колодца без воды. Луна плясала в них крошечными искрами, но ничего не отражалась. Рот раскрыт слишком широко, как будто кто‑то тянул его за невидимые ниточки; скулы повёрнуты неловко, челюсть неестественно скошена. Руки вывернуты под неверными углами; кисти — как сломанные лапки насекомого; пальцы вонзились в собственние рёбра.

Изо рта тянулся тонкий, почти неслышимый звук — не то свист, не то ветер в пустой бутылке.

Ивор рванул что есть силы, вновь спотыкаясь и катясь в овраг. Холодный ил засосал сапоги; ниже колен не видно ничего — даже собственных пальцев.

Из тумана шли крики, вой и хохот. И ещё — чужая, ненастоящая речь, которой он не слышал никогда: короткие, лающие слова, будто пощечины; и рядом — другая, вязкая, растянутая, с мягкими шипением, но не менее резкая. Когда то к ним приезжали странствующие торговцы, Харвейцы, но ни один из них не произносил ничего похожего. На них кто‑то напал? Он пришёл в себя, нужно искать Розу. Но где?

Сбоку донеслись более знакомые голоса — идти туда было бы самоубийством. «Сюда! Навались!» — и в ответ истошный визг, топот, звон железа. Воздух разорвала волна звука; уши заложило, горло сжёг кислый дым.

В каких‑то двух шагах сбоку ступали люди — ровно, в ногу. На них были чёрные, плотные рясы, больше напоминающие церемониальные наряды, гладкие шлемы, ремни на туловище натянуты крест‑накрест. По плечам, как иглы молний, поблёскивали какие то обереги. За спинами — длинные чёрные палки с узкими блестящими шипами на концах; при каждом шаге шип дрожал, как хищный язык.

Что бы здесь не происходило, нужно найти Розу, нужно помочь ей, его зубы отбивали ритм, но уже не от холода, удивительно, но он не ощущал холода в этом тумате, вокруг продолжали происходить странные и пугающие вещи, оглушающие волны звука, словно пролетающие с невероятным звуком камни неслись отовсюду, вызывая острую боль в области ушей, отдаваясь острым пульсирующим звоном.

Ивор шёл на ощупь. В редком провале тишины слева родилось чавканье — влажное, нетерпеливое. Он обернулся и увидел Бовара, тот стоял на четвереньках, упёршись мордой в пол, точно что-то искал; спина его извивалась дугой, плечи подёргивались. Сначала Ивор различил тело под ним, потом — морду, размазанную кровью. Это не было похоже на человеческое лицо: толстая губа, распухший нос, блеск маленьких злых глаз; из горла вырывалось похрюкивание. Бовар стонал и сопел, отгрызал мясо от руки Хельмы, будто жадный кабан у корыта. На мгновение показалось, что клыки блеснули — и Ивор рванулся прочь. Он сорвался резко, пятки разъезжались в жиже, колени не слушались. Дыхание пошло рваным свистом, грудь кололо. Взгляд дёргался рывками — влево, вправо, назад, — и всякий раз туман возвращал ему только белёсую пустоту. За спиной скребли ладони и колени, Ивор бежал так быстро, как мог; сердце его колотилось бешено, как если бы кто‑то бил в барабан изнутри его груди; челюсть стучала, он прижал кулак ко рту, подавляя приступ тошноты.

Страх сдавил голову, но Ивор заставил себя дышать ровнее, в конце концов он просто встретил упавшую в тумане Хельму и Бовара, что пытался ей помочь, - да, так это и было, на то оно и вышло, нужно найти Розу и бежать отсюда, обратиться в инквизицию, да хоть к самому Императору. Небо проворчало тяжёлым, протяжным жужжанием, словно кто‑то огромный тёр камень о камень прямо над макушкой. Звук шёл сверху. Ивор, инстинктивно прижался к земле. Высоко‑высоко, заслоняя луну, плыли огромные птицы с жёсткими крыльями; их гул внезапно оборвался и вытянулся в тонкий, пронзительный свист, который вкручивался в уши.

Земля повела себя неправильно: дрогнула, поползла под ладонями, глухой удар ударил не по слуху — прямо по груди, и сердце сбилось, отвечая болезненным толчком. Воздух стал тяжёлым, как вода; из темноты посыпалась земля, сухие комья стучали по лопаткам, пыль лезла в рот, песок скрипел на зубах. Ивор сжался, поджал ноги, ладонями заткнул уши и начал считать — раз, два, три… только бы удержаться, не сорваться в бег. Это просто птицы. Просто гроза. Сколько это длилось — он не знал: время растянулось, стало липким. Лишь когда тонкий писк сменился далёким гулом, а тело ощутило на себе тяжёлую, крошащуюся оболочку из грязи и комков, он медленно приподнял голову — весь облепленный землёй, с глухим звоном в ушах и пульсом, стучащим изнутри.

Когда птицы улетели, он выполз. Туман как раз расползался. Встать он не мог — полз. Весь в грязи и саже, он превозмогал боль в суставах; в ушах мерзко звенело. Попытался подняться ещё раз — и снова рухнул, словно кто‑то украл у него способность ходить.

На краю рассеивающегося тумана проступили силуэты домов. Некоторые вывернуло наизнанку: торчал редкий заборчик, пара балок, покосившаяся крыша. Ивор старался понять, где он; лишь отдалённо эти разбитые хибары напоминали дома Истов и Вестов. Справа, на месте дома Эльды и Харольда, зияла огромная дыра в земле, уходящая вниз.

Он всё же нашёл в себе силы подняться — и его вырвало. Лицо — в саже; по щекам, как свежие порезы, тянулись светлые дорожки слёз. Губы побелели, на коже чёрные разводы от грязи и копоти. Он шёл шаткой походкой, скрипя зубами; шаги были неровными, точно тело вспоминало, как ходить.

Вдали, если он верно читал раскуроченный рисунок улиц, у таверны колыхались огни факелов. Дорога туда была ему заказана, а Розу уже могли схватить и увести туда. Он ускорился, порой прислоняясь к деревьям и отталкиваясь от них плечом; так он брёл сквозь это безумие.

В какой‑то момент оттуда донеслись ритмичные, хлюпающие шаги; поступь была тяжёлая. Ивор успел юркнуть за край оврага — там, где ещё недавно стоял дом Эльды и Харольда.

Слегка приподнявшись на локтях, он жадно всматривался. Те же чёрные плотные рясы, гладкие шлемы; лица — одни скалясь, другие — улыбаясь, даже отдаленно не напоминали чего то человеческого. Впереди вновь стоял Вальдр. Одним пальцем он указывал на дома, и его люди расходились волнами: кто входил в приоткрытые двери, кто выбивал хлипкие замки и ломал ставни. Наружу вытаскивали знакомых Ивору — ещё вчера они махали друг другу в поле, перекрикивались через плетень. Казалось, то была совсем другая жизнь.

Их поставили на колени в ряд — колени в грязь, руки на затылок. Вальдр сказал что‑то короткое, хлёсткое, как щелчок. Воздух резанул. Чёрные палки в руках солдат вздрогнули — и всё кончилось в один миг: тела дёрнулись разом, будто кто‑то передвинул невидимый рычаг; головы упали на груди; грязь послушно приняла их вес. У кого‑то ещё подрагивала ступня, у кого‑то изо рта вышел тонкий пар — и исчез.

Солдаты Вальдра взвыли, как стая: визг, смех, крепкие рукопожатия, ладони хлопают по плечам, шипят друг на друга на своём наречии. Через минуту они ушли, рассыпаясь тёмными тенями. А его односельчане — друзья — остались лежать там же, в вязкой грязи.

Ивор выполз из оврага, аккуратно приподнялся, бросил короткий взгляд назад, они все ещё лежали там и слёзы застилали его пустые глаза, он не мог забыть про обещание, данное Марьене, что бы тут не происходило, как бы тяжело не было, ему нужно идти и он что есть мочи шёл, густая мгла ночи постепенно сменялась, а туман уходил, оставляя за собой все больше изувеченных домов, тут и там лежали тела, некоторые из них смиренно свисали с деревьев, их ноги медленно отплясывали в ритм ветра, некоторых зачем то прибили к балкам за руки и ноги, у их глаз ушей и рта стояла запёкшаяся кровь. Он шёл дальше, пока не увидел у дерева силуэт. Это был Гувельт, он стоял с довольной ухмылкой и манил к себе.

— Ивор, засранец, ходь сюда! — весело крикнул он, помахав рукой.

Ивор, оглушённый контрастом между этой весёлостью и разрухи вокруг, подошёл медленно, неуверенно.

— Смотри: всё как говорил Вальдр. Ведьма была рядом, — он тряхнул огромной сумищей. — Я сказочно богат, Ивор. Пойдём со мной в Вантрию — там увидят, кто я такой. Будут кланяться, просить…

— Ты понимаешь, что здесь происходит? — глухо спросил Ивор.

Гувельт уставился на него, поводя плечом. Пальцы теребили сумищу; оттуда он вытащил толстую верёвку.

— Чего‑чего… Мы показали, кто мы есть. Отплатили твари. А ты всё нюни разводишь. Лучше помоги, — он перекинул верёвку через сук и ловко затянул петлю. Дерево хрустнуло.

— Что ты делаешь, Гувельт? Это для ведьмы? — Ивор шагнул ближе, указывая на петлю.

— Ведьму уже забрали, больше она зла не причинит — ухмыльнулся он. — Мы с Марьёной уедем. У меня на неё планы. Знаешь? — Он перешёл на шёпот, взобрался на бревно. — Роза, может быть моя дочь. Мы с Марьёной давненько знакомы, — ядовито хмыкнул и накинул петлю себе на шею.

Ивор рванулся, пытаясь стащить петлю, но Гувельт ударил его в скулу — коротко, всей тушей. Ивора швырнуло, он проскользил по грязи и рухнул на спину; в глазах вспыхнули искры.

— Никто мне не помешает. Никто, — прорычал Гувельт. — Ещё раз полезешь в мою мечту — забуду, что мы друзья. Понял? — Он поправил верёвку, вдохнул поглубже и спихнул бревно ногой.

Дерево ушло из‑под стоп. Тело дёрнулось, бревно глухо бухнуло в сырой земле. Верёвка заскрипела, вытягиваясь струной. Гувельт выгнулся, задрал подбородок, зацарапал воздух ступнями; рот распахнулся так, точно он пытался ухватить им остатки этой ночи. Глаза — жадные, из‑подлобья — не отпускали Ивора, пока в них не потух свет. Из его рук, вывалилась сумища, покатившись она угодила к Ивору.

Ивор сидел в грязи, ладонью зажимая горящую щёку. Кровь уже схватилась коркой, но кожу всё равно пекло. Он смотрел, как тело ещё вздрагивает, как затихают ноги, пока в воздухе не остался лишь скрип верёвки. Когда тишина легла, он машинально подтянул к себе сумищу. Клапан скрипнул; внутри что‑то блеснуло мокрым. Ему почудилось, что из свёрнутой ткани на него уставилась Марьена — остекленевшими, чужими взором. Он дёрнулся, сумка хлопнулась, и его вывернуло — пусто, горько.

Жар подкатил к лицу и тут же ушёл, оставив липкий холод. В глазах поселился тусклый, выгоревший блеск, как у того, кто слишком долго смотрел в огонь. Он поднялся без звука и, не оглядываясь, с пустым лицом, пошёл к таверне. До неё оставалось всего пару шагов и один поворот — за тем домом. Наконец он увидел её: одинокую, как луч света во всём этом хаосе. Ивор тяжело выдохнул и ускорил шаг, оглядываясь. Таверна будто не изменилась, словно её не коснулись события вокруг, словно неподвластная временем. Роза стояла у входа — целая, невредимая, но с отрешённым взглядом.

Ивор, ускоряя шаг, подошёл к ней сбоку, чтобы не напугать, и присел; ей и так довелось многое пережить сегодня.

— Роза, надо уходить как можно быстрее, — сказал он, пытаясь поймать её голубые, широко раскрытые глаза.

Молчание.

— Роза, пожалуйста… Нам нужно уйти за помощью, а потом мы найдём твою маму.

Ответа не было; только лёгкий ветер шевелил её каштановые волосы. Роза стояла словно пустая: взгляд проходил сквозь него, лицо бледнело под коркой копоти, ресницы слиплись от сырости;

Ждать было нельзя: в любую минуту мог вернуться Вальдр со своей сворой; могли снова зажужжать над головами тяжёлые крылья. Ивор обнял Розу — бережно, будто отдавая последние остатки тепла. Она отшатнулась. В её руках лежал листок; влажный и багряный, он поблёскивал, переливаясь сладким багрянцем в рассветных лучах. Злоба поднялась в груди Ивора резко, как жар. Из‑за этой проклятой бумажки все сошли с ума. Он рывком выдернул листок из детских пальцев и смял: липкая влага тут же размазалась по ладоням. Пальцы дрожали, челюсти сводило; хотелось разорвать, сжечь, втоптать в грязь. Но взгляд упал на рисунок — на пропитанное кровью лицо.

Он замер. Черты у него на лице разошлись, глаза увлажнились, уголки губ дёрнулись. В груди тяжело осел камень — такой, что им можно было захлебнуться. Он стёр засохшую кровь, провёл ещё раз — и ещё: ничего не менялось.

— Ивор, — тихо сказала Роза, и в её в высоком, детском голосе зазвучало что-то, что бы глубже самой ночи. — Ты тоже видел, как капли прошлого падают на землю, а та прорастает деревьями? Они тянутся, тянутся… вверх, всё выше и выше.

На этот раз молчал Ивор: взгляд приклеился к листку. Пальцы дрожали, будто держали тлеющие угли.

Роза осторожно вынула ориентировку из его рук и мягко подняла ему подбородок.

— Скажи мне, Ивор, ты всё видел? — она легко выдохнула, улыбнулась и повернулась к утреннему свету. — Конечно, видел: я вижу это в твоих огромных, наивных глазах.

— Зачем? — голос Ивора вышел хриплым, будто ободранным изнутри.

— Неправильный вопрос, — непринужденно ответила она. — Неправильные вопросы всегда дают неправильные ответы. Прошлое служит только одному, — будущему. Придёт Второй Принц, и он поведёт нас.

Ивор весь съёжился и опустился на траву; колени подрагивали.

— А Марьена? — спросил он почти шёпотом.

Роза тяжело вздохнула.

— Я буду по ней скучать. Я любила её. Любовь — высшая форма милосердия… Но люди, редко тянутся к ней. И этой ночью они показали другую свою сторону.

Ивор сжал траву так, что стебли заскрипели; по лицу тихо текли слёзы.

— Скажи одно: зачем ты их убила? — выдавил он сквозь зубы. В голосе дребезжала злость и страх.

Роза тихо рассмеялась — лёгким, ветреным смешком:

— Я никого не убивала, Ивор. Ты и правда глупый. Как маленькая больная девочка может кого‑то убить?

— Не лги! — сорвался он, смотря ей прямо в глаза. — Ты на самом деле ведьма?

Роза встретила его взгляд ровно:

— Иногда достаточно оставить людей одних — с самими собой. Из за своей алчности, страха, злости, они всё равно доходят до одного и того же. До жестокости.

Она приподняла носик и улыбнулась:

— Чувствуешь, Ивор? Этот запах. Это магия течёт и переливается. Природа ликует!

И правда: рассветный воздух дрожал, как струна; в нём стоял свежий, резкий, почти металлический привкус — чистый и колючий на языке.

— Не было другого выхода? — Ивор потупил взгляд.

— Был, — сказала она после короткой паузы. — Милосердие, любовь, самопожертвование. Но так случилось лишь однажды. И эти дни давно минули.

— Там, в тумане… что это было? — спросил он, щурясь на солнце.

— Минувшие дни, — просто сказала Роза. — Они спустились каплями дождя и осветили всех. В том числе тебя, Ивор.

Роза закрыла Ивору глаза ладонями:

— Разве не прекрасно? — прошептала она и разжала пальцы.

Перед ним остались только поле, дивная река и чистый рассвет.

— Это и есть твоя магия? — спросил он после паузы.

— Нет, — улыбнулась Роза. — Это мир, каким он должен быть. Каким он был всегда.

Вдалеке, а потом всё ближе, прозвучала тяжёлая конская поступь, ржанье было слышно всё громче, и скоро показался всадник, рядом с его конём в упряжи рвался вперёд второй — словно тёмная тень, вздымая копыта и разрывая пыль. Он резко натянул поводья, лицо, его скрытое тенью капюшона лицо ссохшееся, резкое, с парой мутных колодцев вместо глаз преобразилось, когда первые солнечные лучи коснулись его он преобразился, в этих измененных черта, Ивор узнал лицо Марика Вальдра .Он развернул вороных и медленно, аккуратно, протянул Розе руку тяжёлую, латную руку и бережно втянул девочку в седло.

— Ты пойдёшь с нами? — спросила Роза, прижавшись к горячему боку лошади.

Ивор задумался. Отпустил смятую траву — листья вздрогнули и разлетелись на ветру.

— Да, — сказал он.

Солнце ещё не поднялось над далёким холмом, но небо уже разгоралось мягким, розоватым светом. Прохладное дыхание летнего утра тянуло с полей лёгкой дымкой, и свежесть этой тишины обволакивала, как чистое полотно после ночного дождя.

От автора

Добрый день, мои маленькие любители Эскапизма. Позвольте поведать вам ужасающие и прекрасные, загадочные и искренние истории. "Энтария" это моя мечта, место о котором я хотел бы рассказать.