Жи́ла

‎В степи, где ветер выламывал из земли последние корни, жил Иван Семёныч — мужик с руками, как коряги. Дом его стоял на краю оврага, где когда-то река текла, а теперь только пыль вихрилась, да вороньё каркало над высохшим дном. Жена умерла пять лет назад, сын уехал в город — «там жизнь, батя, а здесь могила», — и остался Семёныч один, с лопатой и с мечтой о жиле. Говорил он всем: «Под этой степью золото лежит, братцы. Выроем — и заживём».

‎

‎Каждое утро, с рассветом, брал он лопату и спускался в овраг. Копал часами, пока пот не чернил лицо, а руки не кровили. «Ещё чуть-чуть», — бормотал он себе под нос.

‎Вечером возвращался ни с чем, ел краюху с луком, пил самогон из фляги и смотрел в окно, где степь сливалась с небом в одну даль.

‎«Зачем я?» — шептал он иногда. И молчал дальше.

‎

‎Однажды ночью проснулся от стука. Вышел — у порога сосед, дед Фрол, с топором в руках.

‎«Иван, милый, брось ты эту яму, — сказал он дрожащим голосом. — Нет там ничего. Степь нас жрёт, а не мы её. Тоска наша — вот она, в костях сидит. Копаешь дальше — сам себя закопаешь».

‎Семёныч ничего не ответил. Только посмотрел на Фрола долго, потом кивнул как-то неопределённо и закрыл дверь.

‎

‎Наутро пошёл копать снова. Руки дрожали сильнее обычного, но лопата входила в землю. К вечеру яма стала глубже его роста. Он спустился вниз, присел на корточки, оглядел стенки — глина да корни мелкие, сухие.

‎Потом вздохнул, лёг на дно спиной и уставился в узкий кусок неба над собой.

‎

‎Степь дунула ветром, пыль посыпалась сверху мелким дождём. Он не шевелился.

‎К утру яма сравнялась с краем оврага. Ветер работал всю ночь, ровно и без спешки. Только лопата торчала черенком наверх.

‎Дед Фрол проходил мимо на третий день, увидел, постоял. Потом пошёл дальше — дрова рубить.