Жил-был Детектив

В Онестбурге. Город такой, на Юго-Западе, далеко отсюда. На плоской равнине широченного устья медленной реки, которая неспешно текла со скоростью стекла. Река впадала в залив, бурой размазанной каплей расталкивая монолитную свинцово-серую массу воды. Тяжелый влажный воздух прижимал шапки облаков к верхушкам зданий.

Джон Макклейн, облокотившись на вздутый капот своего классического Паккарда, тянул хрустящую влажным табаком сигариллу. Капитан подбросил новый кейс, и Макклейн, которому до пенсии оставалось каких-то четыре дня, нехотя взял расследование. Отдел по предотвращению благих намерений при главном полицейском департаменте гарантировал всем добравшимся до пенсии сотрудникам относительно спокойную жизнь. А жителям города надежду, что дорогу в Ад все-таки не достроят.

Макклейн потянул красный шнурок, развязывая тесьму желтой шершавой папки с делом. Папку передали из отдела убийств. По инструкции- если у детективов Полицейского департамента возникали любые сомнения в мотивах совершенного преступления- они обязаны были передать дело в специализированный отдел. Дальше дела сортировались капитаном и распределялись среди пятерых пожилых детективов, которые много курили, мало разговаривали и педантично разбирали каждый случай.

Убитая Мэри Линде, девяносто двух лет от роду. Макклейн снова затянулся, читая дальше. Тело обнаружено в особняке погибшей на Холмовой улице. Обнаружила и вызвала медиков единственная дочь, Ванда Краузе. Бабуля последний год была прикована к кровати, рак поджелудочной, терминальная стадия. Медики решили, что смерть вызвана естественными причинами, но учитывая статус покойницы, владелицы крупнейшего в Онестбурге строительного холдинга- вызвали копов из убойного. Лейтенант Рейнард, осмотревший место гибели, ничего подозрительного не обнаружил, но интуитивно, а может быть не желая допустить ошибки- запросил вскрытие.

Марти «Кости» Блэк, циничный латинос с приросшей к нижней губе сигаретой, одетый, как будто вырос в камере временного содержания в двадцать шестом участке- бриолиновые волосы, зеленый и белый в одежде, умудрился при этом получить кандидата наук в пат анатомии. Отчет Марти был вполне однозначен: петехии в коньюктивах глаз и на слизистых, сломан подъязычный хрящ. Удушение. На подушке, которую Рейнард изъял и предоставил для экспертизы на следующий день - следы эпидермиса и слюны убитой.

Рейнард цепко взялся за дело. Процедура стандартная, основная подозреваемая Ванда Краузе. Опрос ее при первом выезде на место происшествия показал, что она была удивительно спокойна. На соболезнования детектива ответила, что мама теперь свободна. Рейнард проверил очевидный мотив, запросив данные по холдингу Линде и, к своему удивлению, узнал, что холдинг на грани банкротства. Заложено все имущество покойницы, а принятые к исполнению судебные решения превращали его из объекта наследства- в огромную долговую яму, погрузиться в которую предстояло подозреваемой Краузе. О чем, разумеется, мадам Краузе была прекрасно осведомлена. Рейнард твердой рукой обвел красным эту запись в деле и отправил его в отдел Макклейна.

- Черт возьми,- Макклейн прижал окурок к влажной покрышке Паккарда,- Четыре дня. Всего четыре дня.

Он поехал в серый бетонный бункер архива Онестбурга. Вписал свою фамилию в журнал у сонного темнокожего дежурного и сел за один из древних терминалов. На мерцающем тусклом экране медленно всплывали абзацы текста по запросу детектива.

Ванда Краузе, урожденная Линде. Сорок три года. На монохромно-зеленом экране фото- лицо с острыми скулами, жесткий взгляд, тугой узел волос. Основатель и единственный, после развода, владелец «Краузе Логистик». Контейнерные перевозки, управление портовой логистикой, складские комплексы в Онестбурге, построенные холдингом Линде, складские комплексы по всей стране. Двое детей, проживают с отцом. Мировое соглашение утвержденное судом, в заявлении сторон указана позиция Краузе- детям так будет лучше.

Макклейн откинулся на неудобном маленьком стуле для посетителей. Спинка, едва доходившая до трети спины, неприятно кольнула позвоночник. Джон машинально вытащил из кармана мягкую пачку, выловил сигариллу, сочно щелкнул крышкой металлической зажигалки.

- Курение это слишком, детектив,- мягкий голос дежурного гармонировал с тишиной пустого зала городского архива,- слишком долго. Гораздо быстрее- ваш револьвер. У вас же есть револьвер?
Джон медленно повернулся. Дежурный стоял за стойкой, опершись на локти, внимательно смотрел на него и улыбался.
- Вам осталось каких-то четыре дня. Или всего или до пенсии, Джон. Подумайте. Сколько пользы, например, вы сможете принести людям, когда наконец освободитесь от своего бремени. Во всех смыслах, Джон.

Дежурный выпрямился, обошел стойку и внезапно возник прямо перед детективом.
- Джон, оставьте вы уже себя в покое. Позвольте случиться преопределенному и естественному. Если хотите, прекратите спорить с судьбой и законами Вселенной. Так будет лучше для всех,- демон, а это был именно он, снова мягко улыбнулся.
- Назовись,- ответил Джон,- гораздо удобнее разговаривать с тем, чье имя знаешь.
- О, это с удовольствием,- демон моргнул исчезая и снова вернулся в реальное пространство уже в виде покойной жены Макклейна,- можешь называть меня Ритой.
- Не пойдет, дружище,- лицо детектива растянулось в хищной ухмылке,- уныние не мой конек. Я доволен своим местом в жизни и не тоскую о невозможном. Нет алтаря потерям и нет капища для несбывшегося.
- Джонни, ты все такой же скучный,- Рита протянула руку и пожила ему на плечо, за секунду до вспышки выстрела разнесшей ей голову.

- Ипикаей, ублюдок, -сказал Макклейн, убирая револьвер в кобуру.
Демон растворился в воздухе, оставив после себя запах серы и пороха. Искаженное эхо выстрела, со всех сторон сразу пробормотало,- Очень прямолинейно, Джон. И очень больно. Но ожидаемо. Времени у тебя мало, дорога строится и строится быстрее, чем ты думаешь.

Широко шагая, разметав полы серого плаща, Джон вышел из архива и упал в мягкий плен бордового сидения Паккарда. Пришло время встретиться с госпожой Краузе.

Воздух в кабинете Ванды Краузе был стерильно-холодным, как в операционной. Большие окна, выходившие на порт, затянуло серой пеленой онестбургского тумана. Сама Ванда сидела за массивным дубовым столом, похожим на капитанский мостик. Ее взгляд, когда Макклейн распахнул дверь, был таким же острым и отстраненным, как на фото в архиве.

- Джон Макклейн, - представился он, не протягивая руку. Шляпу он снял еще в холле, оставив мокрые пятна на мраморном полу. - Отдел по предотвращению благих намерений. Главный полицейский департамент Онестбурга.
Брови Ванды, идеально подведенные, поползли вверх.
- Предотвращению... благих намерений? - Голос ее был ровным, с медным привкусом - И чем ваш отдел отличается от убойного? Тем, что ловит ангелов-хранителей, переусердствовавших с опекой?
Макклейн усмехнулся коротко и сухо, за годы службы он слышал все версии предназначения отдела, со всеми оттенками иронии и сарказма.

- Убойный отдел разбирается с последствиями простых и в чем-то честных мотивов: жадность, ярость, похоть, страх. Примитивных, как драка оленей за самку. Они... естественны. Не нарушают общего баланса и не несут никакой экзистенциальной угрозы. - Он сделал паузу, доставая сигариллу, и, поймав ледяной взгляд Ванды, медленно и с удовольствием закурил. - А вот ваши... благие мотивы. «Так будет лучше для всех». «Освобожу от страданий». «Дарую шанс». Это – кирпичи. Кирпичи в мостовую, что ведет прямиком в Ад. И чем страшнее преступление, чем громче кричит душа жертвы от навязанного добра, тем быстрее кладется кирпич. И когда последний кирпич ляжет на свое проклятое место... - Макклейн махнул рукой в сторону заоконной серости. - Этому конец. Всем нам. Всему.

Ванда фыркнула, откинувшись в кресле из черной кожи.
- Какая-то средневековая ерунда, детектив. Мифы для запуганных обывателей. У меня логистика на полстраны, а вы мне про дороги в Ад...
- Начали-то вы строить свою дорожку раньше, Ванда, - перебил ее Макклейн, его голос стал тише, но острее. - Когда решили, что детям будет «лучше» без матери. Ваш «благой» мотив – основание. Горе, которое вы им причинили, оторвав от себя, уверенность, что вы знаете, что для них лучше, чем их собственная нужда в матери – это раствор. Он скрепляет кирпичи. Вы своими руками... разорвали маленьких божьих ангелочков. - Он сделал шаг к столу, уперев в него ладони. - Знаете, что происходит внутри ребенка, которого мать добровольно отдает? Которому говорят: «Тебе лучше без меня»? Там не детство. Там – пустыня. Там раньше времени вырастает стена недоверия ко всему миру. Там поселяется холод, который не согреет ни одно солнце. Там умирает вера в добро. И из этого мертвого места вырастают новые дороги в Ад.

Лицо Ванды дрогнуло. Железная маска бизнес-леди дала трещину. В уголках глаз, таких же острых, как скулы, заблестели слезы.
- Я хотела как лучше! - Голос ее сорвался, став вдруг хрупким, почти детским. - Им – стабильность, образование, отец которому не надо разрываться! Мне – возможность строить это! - Она махнула рукой на порт за окном. - Не тащить на себе разваливающуюся империю матери и не губить их будущее в долгах! Так лучше всем!
Слезы потекли, лицо, мгновенно опухшее, стало чуть детским. В этот момент Макклейн резко выпрямился. Его взгляд метнулся по кабинету. Тени в углах, казалось, стали гуще, плотнее, обретая форму.

- За вами пришли, мадам Краузе.
Ванда, всхлипывая, подняла заплаканное лицо. Она огляделась. В глубоких креслах из темной кожи, стоявших у стены, которых секунду назад не было, сидели люди. Красивые люди. Светловолосые, с безупречными чертами лиц, одетые в струящиеся одежды теплых, успокаивающих тонов – кремовый, нежно-голубой, золотистый. Их улыбки были безмятежны, полны понимания и одобрения.
- Вы кто? - прошептала Ванда, завороженная их сиянием.
- Демоны, Ванда, - прозвучал голос Макклейна, удивительно спокойный. - Те самые каменщики адской дороги. Сейчас они заберут твою душу. Дополнят свою коллекцию «благих намерений». И достроят свой проклятый путь. Этот мир закончится, как тысячи миров до него. - Он пожал плечами. - Не то чтобы мне было до этого дело, Ванда. Я просто выполняю свою работу. Подметаю, так сказать, пепел ядерного огня с тротуаров.

Один из гостей, мужчина с лицом, словно высеченным из мрамора, заговорил. Его голос был мелодичным, как колокольчик, и проникал прямо в душу, окутывая ощущением одобрения и поддержки.
- Ванда, дитя моё, - зазвенел он. - Ты поступила мудро. Ответственно. Ты спасла своих детей от хаоса, подарила им стабильность. Ты освободила мать от невыносимых мук. Ты сохранила свои силы для великого дела – создания рабочих мест, развития города. Ты имеешь право решать, что лучше для тех, о ком заботишься. Твои решения были оптимальны. Они принесли меньше боли в долгосрочной перспективе. Ты – герой своей истории.

Слова лились, как мед, обволакивая разум, усыпляя угрызения совести. Ванда слушала, ее дыхание выравнивалось, слезы подсыхали. Она сделала неуверенный шаг в сторону сияющих фигур. Их улыбки стали шире и теплее.

Макклейн не двинулся с места. Но его голос, когда он заговорил снова был тверд. Он звучал не громко, но даже свет в комнате, казалось, собрался на его фигуре.
- Каково это, Ванда? - спросил он будто вбивая слова. - Быть Богом? Решать за других, как им жить? Как им страдать? Когда им умирать? Богом, который вместо радости новой жизни приносит черное горе утраты? Богом, который судит невинных – детей, больных стариков? Наказывает тех, кто уже наказан своей судьбой? Отбирает последнее у нищих духом и дарует... ничего? Богом, ограниченным своей человеческой глупостью, своими страстями? Богом, который не Бог вовсе, а жалкий спорщик с мирозданием, не берущий на себя никакой ответственности за содеянное? За разрушенные души? За кирпичи в адскую мостовую?

Он стоял прямо. Как обгрызенный океаном до бесконечной твердости уступ. Демоны заворчали. Их красивые лица исказились. Их сияние померкло, обнажив на мгновение что-то темное, извивающееся под тонкой оболочкой света. Они заерзали в креслах, будто сиденья стали раскаленными.

Ванда замерла, как вкопанная, между Макклейном и Демонами. Ужас – не внешний, а глубинный, экзистенциальный – смешался в ее глазах с внезапной, невыносимой болью осознания. Болью от того, что ее "лучше" оказалось адом для других. Ее личный ад – горечь утраченного материнства, тяжесть убийства, осознание своей чудовищной самоуверенности – хлынул изнутри, заполняя каждую клеточку.

- Что мне делать? - выдохнула она, и в этом вопросе была вся ее сломленная гордыня, вся последняя надежда на избавление.
Макклейн смотрел на нее. Его глаза, казалось, смотрели сквозь, в глубину ее души.
- Быть человеком, Ванда, - произнес он, и в его голосе не было ни жалости, ни осуждения, лишь констатация единственно возможной истины. - Просто. Быть. Человеком. Со всей своей слабостью, ошибками, болью... и ответственностью за них. Перестань играть в Бога.

Ванда медленно выдохнула. Опустилась в кресло. Закрыла глаза. Смирение барьером втало на пути сияющих фигур.

Джон Макклейн повернулся лицом к демонам и превратился в яркий, заполняющий все вокруг свет, охвативший силуэт Ванды. Затем свет погас так же резко, как и вспыхнул. В кабинете снова был заполнен вечерним серым маревом из окон. Демонов не было. Джон тоже исчез. В дверь особняка требовательно звонил детектив Рейнард с группой полицейских. В руке Рейнарда ярким белым прямоугольником- ордер на арест Ванды Краузе по обвинению в убийстве.

Джон Макклейн, детектив Отдела по предотвращению благих намерений, третью тысячу лет стоял, облокотившись на вздутый капот своего классического Паккарда. Пепел с сигариллы длинной серой колонной обрушился на шершавый картон папки уголовного дела. Река текла медленно, как стекло. Он затянулся, и дым смешался с онестбургским туманом.