Жила-была одна девочка

Эта история случилась в то минувшее время , когда прежние королевства перетирались в пыль , а людям выпадало за один день столько страха и столько горя , что многие просто не выдерживали и сходили с ума .

В маленькой деревушке у подножия Карпат , которую на военных картах обозначали еле заметной точкой , жила-была с отцом девочка по имени Маричка . Было ей одиннадцать лет и она умела разговаривать в тишине с окружавшим её миром .

Мать схоронили в голодный год , и у Марички не осталось ни одной родной души , кроме отца — Василия Пташника . Но , когда началась война , он тоже собрался одним из первых . Василий повесил на плечо ружьё оставшееся от деда , присел на пороге , погладил дочку по голове — по её длинной красивой косе , которую она сама заплетала каждое утро — и сказал :

— Доченька , остаёшься ты теперь одна . Соседи помогут , если что . А я вернусь , когда листья опадут .

Маричка молча посмотрела на отца . И он ушёл . И долго ещё ей было видно , как его фигура тает в пыли на дороге , уходящей в горы .

Но вот и листья опали . Потом выпал снег . Потом растаял . Уже и яблони снова зацвели , а отец всё не возвращался .

И тогда Маричка решила — ей самой , придётся пойти искать его на войне .

Маричка собрала в узелок — хлеба , спички , отцовскую свирель , которую он вырезал на Рождество , и гребень для волос — чтоб коса оставалась красивой , даже если придётся долго идти . Девочка дождалась , пока в деревне все уснут , и ушла в сторону гор , откуда уже много месяцев доносился неприятный и глухой , словно утробный — гул .

Обожжённый лес

Скоро дорога привела её в лес , который прежде кормил их деревню ягодами и грибами , а теперь стоял тёмный и страшный . Снаряды поломали вековые буки , перерыли поляны , а в воронках с водой плавала ржавая колючая проволока — она жалобно поскрипывала , когда ветер трогал её . Маричка обходила воронки стороной . Потому что боялась , ведь в одной из них , она увидела солдатскую каску .

К вечеру третьего дня девочка выбилась из сил и села на большой , покрытый мхом валун . Но вдруг камень под ней зашевелился .

— Ох , ох , ох ! — заскрипел валун . — Совсем сесть негде ? На мне расселась ! А ну слезай , муха !

Маричка вскочила и увидела, что это вовсе не камень , а старичок , весь во мху и лишайнике , с глазами как два лесных ореха . Он потянулся , хрустнув костями , и с его бороды посыпались старые жёлуди . Выглядел старичок каким-то обиженным . Мох на нём был местами опалён , а один глаз всё время слезился .

— Ты кто , дедушка ? — спросила девочка .

— Я Дед-Лесовик , хранитель этого леса , — прошамкал старичок . — Вернее , был хранителем , пока люди не начали палить из своих железных трубок . Теперь мой дом сгорел , мои звери разбежались , а птицы перестали петь . Вон , глянь , — он махнул корявой рукой в сторону , где из-за деревьев поднимался дым . — Третий день так , и никто не потушит . А я что ? Я старенький стал . Ослаб . Раньше мог лес от пожара спасти , а теперь только хожу вокруг . А ты чего здесь одна , дитятко ?

— Отца ищу , — ответила Маричка . — Василия Пташника , до войны на пасеке работал . Он на войну ушёл и не вернулся , а я беспокоюсь .

Дед-Лесовик долго водил крючковатым пальцем по отцовской дудочке , которую девочка ему показала , хоть и играть он не умел — просто чутьём чуял , где человеческое горе .

— За перевалом сейчас такое творится , что даже мы , лесные духи , обходим те места стороной , — сказал он негромко . — Там не просто люди воюют . Там сама земля стонет . Но раз ты пришла… есть у меня один должник . Ступай к Болотнику . Он живёт в низине , где кончаются корни моих деревьев и начинается топь . Если кто и знает , где искать пропавших , так это он . Болото не всех отпускает , и всё помнит . Только поосторожней с ним , он как началась война , сам не свой стал .

Маричка поблагодарила лесного дедушку и пошла дальше . А тот остался сидеть на пеньке , обожжённый и грустный , и смотрел ей вслед , пока она не скрылась за деревьями .

Всё помнящая топь

Топь встретила Маричку чавкающим гомоном . Туман проползал по воде белёсыми змеями , а из тины торчали коряги , похожие на утопленников . Девочка шла по кочкам , пока не провалилась в вонючую жижу по коленки .

— Тёпленькая… — вдруг раздалось с разных сторон одновременно .

Тут из мутной воды поднялось что-то зелёное и кругловатое , покрытое ряской и пиявками . Это и был сам Болотник . Он походил на огромную жабу , однако заговорил почти человеческим голосом . Но и он выглядел не таким страшным , каким , наверное , был когда-то . Ряска на нём пожухла , пиявки свисали вялые , а оба глаза заплыли так , что почти не открывались .

— Зачем ты тревожишь моё болото , девочка ? — про-булькал Болотник . — Здесь покой . Здесь хорошо . Хочешь остаться… ? — он загадочно ещё что-то булькнул , и вдруг вода вокруг Марички начала затягивать её в глубину .

— Я не за этим здесь ! — крикнула Маричка , пытаясь вырваться . — Я отца ищу . Василия Пташника . Мне Дед-Лесовик сказал , что ты всё помнишь !

Болотник замер . Пузыри на поверхности перестали лопаться . Пиявки отвалились с его щёк и спрятались в тину .

— Дед-Лесовик , говоришь… ? — Переспросил он . — Старый мой приятель . Поди , обгорел весь ? — И вздохнул , и от его взгляда по всему болоту пошли круги . — Война это . Раньше люди боялись в болото ходить , а теперь им всё равно — они друг друга убивают , им не до топи . А я тут сижу , никому не нужный . Помнить — это всё , что мне осталось .

Болотник помолчал , глядя на Маричку мутным взглядом .

— Видел я твоего отца . Пташника . Этой зимой он в окопе сидел у самой воды . На дудке играл . По ночам . Тихо-тихо , чтобы пули к нему не прилетели . Я тоже слушал . Эх , уж давно музыки не слышал ! А потом их погнали в атаку . Прямо через моё болото , на ту сторону . Там сейчас одни ржавые железки . Если нужно — иди туда . Но осторожно . Помни — что болото заберёт , то уже не вернёшь .

Девочка достала из узелка отцовскую свирель и заиграла простую деревенскую мелодию . И казалось , что от этой прекрасной музыки , даже хмурое небо над болотом прояснилось .

Болотник слушал , а потом протянул склизкую руку и сдёрнул с Марички красную ленту из косы . Лента тут же утонула в трясине .

— На память , — булькнул он . — Красивая , как музыка . Теперь ступай .

И он исчез в воде , оставив после себя только расходящиеся круги да тихий вздох .

Маричка выбралась на твёрдую землю только к утру . Ноги промокли , хлеб в узелке отсырел , но девочка шла дальше и дальше , потому что надеялась — её отец где-то там , за обгоревшим лесом , за топью , за линией фронта , где грохочут пушки и дымят пожары .

Маричка просто шла — маленькая девочка с мокрыми ногами и красивой косой , в которой больше не было красной ленты .

В полуразрушенной землянке

Хоть болото и кончилось , но легче девочке не стало . Ведь , чем дальше Маричка уходила , тем страшнее делалось вокруг . Земля была так разворочена взрывами , словно это великаны безжалостно перепахивали её железными плугами . Воронки шли одна за другой , и в каждой — чёрная вода , а в воде плавало что-то , что лучше было не разглядывать . Колючая проволока висела на столбах , словно паутина , и поржавевшие её усики , от ветра , тихо пели свою печальную песенку . Маричка обходила эти "заросли" стороной . А один раз увидела , что из воды торчала рука в сером рукаве , и пальцы на ней почему-то шевелились...

Девочка перекрестилась , как учила её ещё мать , и пошла дальше . Не время было сейчас слёзы лить .

К вечеру четвёртого дня она наткнулась на полуразрушенную землянку . Дверь была сорвана с петель , а внутри , в полумраке и сырости , лежали люди . Они лежали вперемешку — в основном русские , но были и австрийцы , все те , кого успели вынести с поля боя . Ведь у них не было больше сил стрелять , они теперь могли только стонать и просить пить .

Маричка остановилась на входе . Пахло едкой гарью , и чем-то сладковатым , очень тошнотворным . Девочка ещё никогда не видела сразу столько раненых .

Маричка развязала узелок . Хлеба было мало , но она всё равно разломила краюху на крошечные кусочки и подошла к первому же солдату . У него не было ноги — вместо неё тряпки , пропитанные бурым , и он смотрел на неё измождёнными глазами .

— Вот , — сказала Маричка , кладя ему в рот кусочек хлеба . — Ешь .

— Пить... — донеслось из темноты . — Дайте , попить...

— Сейчас воды принесу .— Маричка увидела в углу мятую жестяную кружку , и с ней много раз пришлось ей сбегать до ручья , который журчал неподалёку . Она напоила водой всех… , кто был живой . Солдаты пили жадно , кашляли , но пили .

Маричка помолчала , глядя на них . Потом достала из узелка отцовскую дудочку .

— Я вам сейчас , сыграю . — сказала она . — Папа мой всегда играл , когда грустно было .

И девочка поднесла её к губам и заиграла . Совсем не громко , но в землянке сразу стало слышно только музыку . Она играла ту мелодию , которую играл отец по вечерам , — про солнышко , про радугу , про то , как хорошо сидеть на завалинке и смотреть на небо .

Раненые зашевелились . Кто-то приподнял голову , кто-то перестал стонать . Один седой старичок глядел на девочку , будто видел перед собой не её , а что-то из навсегда ушедшего , далёкое и светлое .

Когда Маричка закончила играть , в землянке стало светлее . Музыка пробудила воспоминания о прежней мирной жизни .

— Ты чья будешь , девочка ? — прохрипел седой усатый фельдфебель с перевязанной головой . Бинт на нём был старый , и тоже весь в бурых пятнах , и Маричка подумала , что хорошо бы его перевязать , но чистой ткани в землянке не было .

— Я Василия Пташника ищу , своего отца , — ответила она , подходя поближе . — Он ушёл воевать , да так и не вернулся .

При имени «Пташник» кто-то из раненых зашевелился и приподнял голову .

— Пташник... — проговорил молоденький солдат , лежавший у стены . Лицо у него было белое , как бумага , и одна рука забинтованной висела на верёвке . — Был такой . Из нашей , первой роты . Он в разведку ходил , за фронт . Много дней назад ушёл , и не вернулся .

— А где это ? — спросила Маричка , чувствуя , как застучало её сердечко .

— Это там , — фельдфебель махнул рукой в сторону гор , откуда даже сейчас ночью доносилась редкая стрельба . — За перевалом . Но не ходи туда , дочка . Там Смерть .

Маричка посмотрела на бледные лица , на бурые бинты , на то , как молодой парень , почти мальчишка , кусает губы , чтобы не стонать . Она вспомнила Деда-Лесовика и Болотника .

Девочка выбежала из землянки , подняла руки к небу , усыпанному звёздами , и заговорила так , как раньше дома разговаривала с ветром :

— Дедушка-Лесовик , дяденька Болотник , и все-все , кто тут есть ! Я маленькая , у меня нет ружья . Я не могу всех спасти . Но я хочу найти своего папу . Помогите мне пройти туда . Я пуль не боюсь . Но мне страшно , если папа , подумает , что я его забыла .

И вдруг поднялся ветер . Не холодный , не тот , что приносит с собой грохот канонады , а тёплый , как летом , пахнущий мёдом и травой . Затем , откуда-то с вершин потянулся туман . Он спустился белым платком , мягкий , будто сотканный заботливыми руками и спрятал девочку .

И ножки у Марички пошли легко , словно её поддерживали облака . Пули свистели где-то далеко , облетая белый туман стороной . Солдаты в окопах с обеих сторон вдруг начинали тереть глаза . Им мерещилось , что перед ними идёт не ребёнок , а древний дух , в которого стрелять нельзя .

Маричка так шла до конца ночи . А на рассвете туман рассеялся , и она увидела то , отчего у неё сердце замерло .

Перед ней простиралось огромное поле . Когда-то здесь , наверное , были луга и цвели цветы . Теперь же это было место , где погибло всё .

Земля была до ужаса разноцветной , глубоко перемолотой взрывами . Воронки располагались так часто , что между ними нельзя было пройти , не споткнувшись об их края . А в них , в чёрной дождевой воде , плавали обрывки шинелей , сломанные винтовки , каски — и колючая проволока , везде проволока , ржавая , цепкая , она тянулась из воды , словно поджидая — кого бы ещё ей ухватить .

Повсюду были раскиданы тела людей . Они лежали — кто с вывернутыми руками , кто уткнувшись лицом в землю , кто крепко сжимая винтовку . Немцы , венгры , русские и австрийцы , все вперемешку , ведь Смерть не будет разбирать у кого какая форма .

Маричка осторожно пробиралась между ними , стараясь не наступать на руки и ноги , но их было так много , что иногда не получалось перешагивать . Ветер доносил тяжёлый , тот же сладковатый запах , от которого першило в горле . И было тихо . Совсем тихо . Не только птицы молчали , но даже ветер не шумел . Только где-то далеко , у самого горизонта , ухало и грохотало — там , где Война продолжалась теперь .

— Папа... — шептала Маричка , заглядывая в застывшие лица . — Папа , ты тут ?

А лица были страшные , с открытыми глазами или вовсе без глаз . Девочка шла и шла , не считая шагов , забыв про усталость . Было только одно отчаяние . Оно сжимало горло , и не давало дышать .

Вдруг Маричка увидела Гнома . Ну , Маричка сразу подумала , что это Гном .

Он сидел на краю воронки , маленький , в остроконечной шапке , с бородой до колен , и смотрел на чёрную воду . Только борода у него была свалявшаяся , шапка съехала набок , а в глазах стояла невыразимая тоска .

— Здравствуй , — стараясь не испугать его произнесла девочка .

Но Гном всё равно вздрогнул , поднял голову и уставился на Маричку пустым взглядом .

— Ты живая ? — спросил он охрипшим голоском .

— Живая , — ответила Маричка . — Я здесь папу ищу . Василия Пташника . Ты его не встречал ?

Гном горько усмехнулся и обвёл ручками поле .

— Здесь все мёртвые , девочка . Если кого я и знал , то на свете их уже нет . Сам не понимаю , зачем я тут . Жил в этих горах , но теперь все мои братья... — он махнул рукой и заплакав отвернулся .

Маричка села рядом с ним на тёплую , пропитанную гарью землю . Гном плакал — тихо , почти беззвучно , только плечи подрагивали . И тогда девочка поняла , что он такой же , как она . Только у неё ещё осталась надежда найти отца , а у него — уже нет .

Она положила свою ручку , маленькую , в царапинках от веток , ему на плечо .

— Не плачь , — сказала она . — Может , не все они умерли . Может , они просто... потерялись...

Гном посмотрел на неё .

— Ты очень добрая , — сказал он . — Слишком добрая . Лучше уходи , девочка . Здесь не осталось места живым .

Но Маричка не ушла . Она не знала куда ей идти дальше . Она встала и оглядела поле — бескрайнее , мрачное , усеянное Войной . Как искать здесь одного человека ? Как понять , есть ли он среди этого застывшего ужаса ?

И тогда она сложила ручки , как учила мать , подняла глаза к небу — серому и низкому , с облаками из дыма — и помолилась просто , и по-детски :

— Господи ! Помоги...

И ... , ничего не произошло . Гном всё так же сидел на краю воронки . Ветер всё так же нёс запах гари . Но вдруг... — вдруг всё затихло .

Не просто стало очень тихо , а остановилось Время .

Гном замер , перестал двигаться . Вода в воронке перестала колыхаться . Даже облачко дыма над полем замерло , будто кто-то просто нарисовал его , да так и оставил висеть . А через мгновение , в абсолютной тишине Маричка услышала шёпот .

Шёпот стекался отовсюду . Он был тихий , как дыхание . В нём звучали голоса — много-много голосов , мужчин и женщин , старых , молодых , детских . Они говорили на разных языках , но Маричка почему-то понимала каждый :

— Господи, сохрани...

— Пресвятая Богородица , заступись...

— Верни его , Господи...

— Спаси и сохрани...

И потом она эти голоса увидела . В воздухе , над полем , над воронками , над телами погибших — голоса засветились огоньками . Они были похожи на светлячков , только побольше , и ярче . Они закружились в воздухе , переливались , и от них исходила такая теплота , что Маричка невольно на них засмотрелась .

— Это... молитвы , — прошептала она .

Но вдруг она заметила ещё кого-то .

Кто-то приближался со стороны леса . Он двигался проворно , перепрыгивая от воронки к воронке , прячась за пригорками . Этот кто-то казался чёрным , бесформенным , но вдруг , встряхнулся и принял облик человека — высокого и тощего , с очень длинными руками и лицом , которое нельзя было запомнить , потому что оно всё время менялось .

Этот кто-то шагнул к Маричке , и протянул свои руки . Но в миг отдёрнул их , будто обжёгся . Между девочкой и им , вдруг выстроилась стена . Стена из тех самых огоньков — молитв людей . Они выстроились очень плотно , и не пропустили его .

Тогда он попробовал обойти девочку — огоньки переместились . Попробовал с другой стороны — снова стена закрыла Маричку .

— Ты кто ? — спросила Маричка . Она старалась быть спокойной , но сердечко её бешено колотилось . — Ты Ангел ?

Этот кто-то остановился , наклонил голову — и вдруг усмехнулся . Смех его был сухой , похожим на треск сучьев в костре .

— Ангел ? — Удивлённо переспросил он . — Разве я похож ? Девочка , здесь нет Ангелов . Я один из Демонов Войны . Мы собираем свой урожай .

Тут он сделал ещё одну попытку прорваться к Маричке , но молитвы стояли на страже стеной — светлой , живой , непроницаемой для Тьмы . Демон отступил поморщившись , возможно от боли , и потеряв интерес собрался уходить . Но вдруг Маричка ему крикнула :

— Постой ! Я только хотела найти своего отца ! Василия Пташника ! Он из деревни , он может где-то здесь , на этом поле... ! Прошу ответь !

Демон замер . Медленно , очень медленно повернулся . Лицо его на мгновение стало почти человеческим — усталым , но не равнодушным .

— Знаю твоего отца . Его здесь нет , — ответил он . — Его нет в вашем мире . И вернуть его тебе , уже никому не под силу .

Маричка почувствовала жуткую боль . Девочка не хотела этому верить . А Демон продолжал :

— Но если ты готова заплатить очень высокую цену , то ты ещё можешь попрощаться с ним .

Маричка посмотрела на него .

Демон шагнул ближе — туда , где начиналась стена из молитв . Ему теперь и без слов было всё понятно . Огоньки вспыхнули ярче , но пропустили только его голос :

— Войдёшь в воду — окажешься там , где он .— Демон показал на большую воронку , полную чёрной воды . — Сможете сказать всё , что хотели . Обняться и попрощаться . Потом он останется , а ты вернёшься . Но за это тебе придётся заплатить своим детством . И твоя коса станет седой , как у старой женщины . Согласна ?

Маричка посмотрела на чёрную воду , на застывшего Гнома , похожего на каменное изваяние , на молитвы , что кружились вокруг .

— Да , — произнесла она отважно , — я согласна !

И вот , девочка смело шагнула в воронку , а вода и земля расступились перед ней .

Маричка спускалась вниз , куда-то в глубину , и земля не смыкалась над её головой . А на верху остались стоять на страже молитвы — миллионы огоньков , которые запомнили её , маленькую добрую девочку с красивой косой , отправившуюся на встречу с отцом в самое сердце преисподней .

Прощание

Маричка спускалась под землю долго ли , коротко ли — она не знала . Время здесь тоже не шло , оно замерло , словно замёрзшая вода в пруду . Чем глубже она спускалась , тем светлее становилось . Вокруг был свет серый и ровный , но от него не было теней .

И вот спуск закончился . Девочка стояла на берегу медленно и устало текущей реки . Вода в ней была тоже чёрной , как в воронках , но не страшной — просто чёрной , будто на фотографии , какие Маричка видела с отцом на ярмарке . А за рекой простиралось поле , похожее на то , что осталось сверху , но другое . На нём не было воронок , и люди не лежали , а стояли .

У берега девочка увидела приткнувшуюся лодку . Старую , но не рассохшуюся , и ещё крепкую . В лодке сидел будто человек . Точнее , фигура , закутанная в тёмный плащ , с капюшоном опущенным так низко , что лица не разглядеть . В руках он держал шест .

Маричка подошла поближе . Фигура не шелохнулась , словно спала .

— Дяденька , — позвала девочка тихо . — Мне на тот берег надо . Перевезёте ?

Тут фигура очень медленно повернула голову . Лица не было — только пустота под капюшоном . Но Маричка не испугалась . В этом месте уже ни что её не пугало .

— Всех перевожу , — голос у лодочника был ровный , безжизненный , словно плеск воды в тишине о каменный берег .

Он наклонил голову , помолчал , будто прислушиваясь к чему-то .

— Залезай в лодку , — сказал он наконец .

Маричка забралась через борт . Лодка даже не покачнулась . Лодочник навалился на шест , и они отплыли от берега — беззвучно , будто и не плыли вовсе , а стояли на месте .

Вода под лодкой хоть и была чёрной , но в ней , глубоко-глубоко , Маричка разглядела огоньки . Такие же , как кружились вокруг неё наверху .

— Отца ищешь ? — спросил лодочник , не оборачиваясь .

— Отца .

— Много их тут , отцов... , — произнёс он скорбно . — Но ты своего найдёшь .

Тут лодка ткнулась носом в берег .

— Ступай , — сказал он ей .

Маричка спрыгнула с лодки и обернулась . Лодочник стоял неподвижно , глядя куда-то в даль своим безликим лицом .

— Спасибо , дяденька , — поблагодарила Маричка .

Но он не ответил .

На этом берегу везде стояли люди . Стояли молча , глядя прямо перед собой , будто чего-то дожидаясь . Кто в военной форме , кто в обычной одежде , кто почти прозрачный , будто слепленный из тумана . Но все они не двигались и не говорили , только плавно покачивались , как водоросли в тихой воде .

Маричка пошла между людьми , вглядываясь в их лица . Никто будто не замечали её , не оборачивался . И вдруг среди них она увидела отца .

Её отец стоял обхватив голову руками . Его форма была вся в тёмных пятнах .

— Папа , папа , — стала звать девочка всё громче и громче .

Но он даже не шевельнулся .

Теперь она подошла совсем близко , и тронула его за плечо . Отец был холодный , как мёрзлая земля .

— Папа , это я . Твоя Маричка .

Наконец отец медленно повернул голову . Глаза его были совсем пустые , в них не отражалась ни боль , ни радость . Он не узнавал дочку . Он смотрел сквозь неё , будто через стекло .

— Папа... — у Марички задрожал голос . — Папочка , это же я...

Девочка достала из узелка дудочку и заиграла на ней . Мелодия выходила порывистой и срывающейся на высоких нотах , но у неё не получалось по другому , ведь Маричка очень переживала .

Вдруг отец моргнул . В его глазах что-то шевельнулось , будто какой-то очень далёкий отголосок .

— Ма... ричка ? — голос был хриплый , чужой , словно отец заново учился говорить . — Дочка... ?

— Да , это я ! — она обхватила его руками , прижалась к груди , к этой холодной груди , в которой больше не билось сердце . — Я пришла к тебе , папа . Я тебя искала... Я так долго шла...

И вдруг его руки — холодные , негнущиеся — обняли её в ответ . Слабо , будто он не знал , как это делается .

— Доченька... — прошептал он . — Доченька... Прости...

— За что , папа ?

— Не вернулся... Не сдержал слово... И теперь... — он замолчал , глядя куда-то в сторону , туда , где стояли тысячи таких же как он .

— Ничего , папа , — Маричка погладила его по щеке , по небритой , колючей щеке . — Я тебя нашла . Я с тобой !

— Ты не должна быть здесь , — сказал он вдруг твёрже . — Ты живая . Уходи , дочка . Уходи , пока не поздно .

— Я не хочу без тебя , — заплакала она . — Пойдём со мной , папа . Пойдём домой . Мы попросим , и тебя отпустят !

Он покачал головой . В глазах его появилась боль — живая , настоящая боль .

— Нет , доченька . Мне теперь нет дороги назад . Но ты... ты должна жить . Расти . Стать счастливой . Понимаешь ?

Маричка плакала и плакала , уткнувшись ему в грудь , а он гладил её по голове , по красивой косе , и с каждым его прикосновением она чувствовала , как что-то уходит от неё . А уходили тепло и её детство .

— Прости меня , дочка , — повторил он . — За всё прости . И помни — я тебя люблю . Всегда буду любить . Где бы я ни был .

— Папа... — только и смогла выдохнуть Маричка .

И вдруг девочка оказалась снова в лодке . Она не могла противостоять этому , но понимала , что её возвращают обратно .

Отец остался где-то очень далеко . Она чувствовала , что он смотрел ей вслед , и в глазах его стояли слёзы...

Маричка выбралась из воронки и упала на коленки , часто-часто вдыхая воздух . Вокруг снова было поле сражения — с телами , с дымом на небе . Время снова пошло . Гном , сидевший на краю , вздрогнул и заморгал, будто только что проснулся . Он уставился на Маричку , и глаза его стали круглыми .

— Девочка... — прошептал он. — Девочка, ты... ты посмотри на себя !

Маричка посмотрела на руки . Руки были те же , в царапинах . Тогда она перевела взгляд на воду в воронке . В чёрной глади отражалась девочка . Знакомая и незнакомая . Лицо то же , глаза те же . Но волосы...

Красивая коса , которую она заплетала каждое утро , — эта коса стала теперь белой , как снег . Чисто-белой , без единой тёмной пряди .

Маричка долго смотрела на своё отражение . Потом провела рукой по нему , затем по седым волосам , и вдруг улыбнулась . Тихо , светло , почти счастливо .

— Ну и пусть , — сказала она . — Зато я с папой попрощалась .

Гном смотрел на неё и молчал . Ему нечего было сказать . А вокруг , в воздухе всё ещё кружились молитвы — те , что защищали девочку перед Демоном , те , что были свидетелями её смелости .

Где-то далеко загрохотали пушки . Война продвигалась дальше . Но Маричка думала совсем о другом — она думала об отце и о тех , кто остался жить . Девочка встала , погладила Гнома по голове и пошла назад — через поле , через лес , через топь, через всё , что пришлось пройти .

Она возвращалась от войны домой . Белая , как снег , и светлая , как та молитва , которую прочитала когда-то над её колыбелью мать .

Конец