Жилец (наДень Дурака)

«Жилец»

В самом начале апреля, когда снег ещё лежал в оврагах, а земля только начинала оттаивать, мы купили дом в деревне. Маленький, старый, с печкой, с огородом, с туалетом на улице. Жена была счастлива, я — не очень. Но дом свой, не съёмный, не надо платить каждый месяц. Ремонт сделали быстро: стены покрасили, окна поменяли, крышу перекрыли. Осталась канализация.

— Надо вызвать мастера, — сказала жена. — Слить некуда, в яму уже не лезет.

Я вызвал. Мастер приехал через три дня. Старый, в засаленной куртке, с трубкой в зубах. Посмотрел на яму, посмотрел на трубы, покачал головой. За окном таял снег, с крыши капало, по двору бежали ручьи.

— Это не яма, — сказал он. — Это дом. Там кто-то живёт.

Я подумал, что он шутит. Жена подумала, что он хочет сбить цену. Он сказал, что возиться не будет, взял деньги за вызов и уехал. У калитки остановился, посмотрел на дом, на трубу, которая торчала из стены.

— Не лейте химию, — сказал он. — Он обидится.

— Кто? — спросил я.

— А кто в доме живёт, — сказал он. — Не вы же одни.

Он уехал. Мы остались.

— Ты серьёзно? — спросила жена.

— Он старый, — сказал я. — Может, маразм.

— А что делать?

— Сами.

Мы купили «Крота». Целую бутылку. Вылили в унитаз, залили кипятком. Подождали час. Ничего не произошло. Мы вылили ещё. Подождали. Тишина. Потом труба загудела.

— Работает, — сказала жена.

Гул был низкий, тягучий. Он нарастал, потом стихал. Потом труба вздохнула.

— Это не «Крот», — сказал я. — Это кто-то.

— Не начинай, — сказала жена.

Мы вылили ещё. Труба загудела громче. Потом из унитаза полезла пена. Белая, густая, с пузырями. Она поднималась, переливалась через край, текла на пол.

— Выключай, — сказала жена.

Я выключил. Пена остановилась. Труба замолчала. Потом из неё выплюнуло пробку. Маленькую, чёрную, резиновую. Она упала на пол, покатилась к моим ногам. От неё пахло землёй и чем-то сладковатым, тягучим.

— Что это? — спросила жена.

— Не знаю, — сказал я.

Я поднял пробку. Она была тёплая. И влажная. Я положил её на подоконник. К вечеру она стала холодной, твёрдой. Жена хотела её выбросить, но я сказал оставить.

— Пусть лежит, — сказал я. — Мало ли.

Мы не спали в ту ночь. Сидели на кухне, слушали трубу. Она молчала. Но я знал, что она не молчит. Я знал, что там кто-то есть. И он ждёт.

---

Утром я пошёл к соседу. Старому, который жил здесь всю жизнь. Он сидел на крыльце, курил, смотрел на дорогу.

— Скажи, — спросил я. — У вас канализация нормально работает?

— Нормально, — сказал сосед. — А у вас?

— Забилась. Вызывали мастера. Он сказал, там кто-то живёт.

Сосед посмотрел на меня. Долго. Потом перевел взгляд на нашу трубу, на стену, на окна.

— А вы чего хотели? — сказал он. — Дом старый. Там всё живёт. Земля, дом, трубы. Всё живое.

— Кто? — спросил я.

— Не знаю, — сказал сосед. — Мы его не трогали. Он нас не трогал. Сливали, что положено. Он ел. Мы жили. Всё было нормально.

— Что вы сливали?

— Всё, — сказал сосед. — Очистки, помои, остатки. Он не привередливый. Суп любит, кашу, хлеб с молоком. Мясо редко. Мясо ему тяжело.

— А сейчас?

— А сейчас вы приехали. Начали «Кротом» травить. Он обиделся.

— Как — обиделся?

— А вот так. Он жил, его не трогали. Вы пришли, начали химию лить. Он теперь не будет есть. И вас не выпустит.

— Не выпустит? — я не понял.

— Не выпустит, — повторил сосед. — Он в трубе. А труба в доме. Куда вы денетесь?

Он замолчал. Потом посмотрел на меня.

— Вы пробку нашли? — спросил он.

— Да. Маленькая, чёрная.

— Это он. Часть его. Он делится.

— Делится? — переспросил я.

— А как же, — сказал сосед и развёл руками. — Россия — щедрая душа. И он тоже. Он здесь живёт. В этой земле. В этом доме. В этой трубе. Он русский, как мы. Или не русский. Не знаю. Но щедрый. Это точно.

Он покачал головой, улыбнулся.

— Не выкидывайте. Пусть лежит. Он знает, где она.

Он закрыл калитку. Я остался на улице.

---

Вернулся домой. Жена сидела на кухне, смотрела на пробку. Она лежала на подоконнике, чёрная, гладкая, пахла всё так же — землёй и сладостью.

— Он прав, — сказала она.

— Кто?

— Сосед. Я слышала. Когда ты ушёл, труба заговорила.

— Что она сказала?

— Сказала, что хочет есть.

— Трубы не говорят.

— Эта говорит.

Я подошёл к раковине. Прислушался. Тишина. Потом — бульк. Один раз. Коротко. Как «да».

— Мы будем его кормить? — спросила жена.

— Не знаю.

— А что делать?

Мы открыли холодильник. Там была картошка, лук, хлеб, банка тушёнки.

— Сварим суп, — сказала жена.

Она сварила. Налила в миску, поставила в раковину. Мы ждали. Суп остыл. Ничего не произошло.

— Может, ему в унитаз? — спросил я.

— Не, — сказала жена. — Он не в унитазе. Он в трубе. На кухне.

Я вылил суп в раковину. Он ушёл. Медленно, как будто его пили. Труба вздохнула. Потом затихла.

— Спасибо, — сказала жена. Или мне показалось.

Мы кормили его три дня. Суп, кашу, хлеб с молоком. Он ел всё. Труба не гудела. Вода уходила нормально. Мы думали, что всё наладилось.

Пробка лежала на подоконнике. Иногда я смотрел на неё. Она не менялась. Чёрная, гладкая, твёрдая. Но однажды утром я заметил, что она чуть-чуть сдвинулась. Или мне показалось.

— Ты её трогала? — спросил я жену.

— Нет.

— Она сдвинулась.

— Не сдвинулась, — сказала жена. — Она просто лежит.

Я не стал спорить.

---

На четвёртый день жена сказала:

— Может, он хочет чего-то другого?

— Чего?

— Не знаю. Мяса.

Я купил мяса. Сварил бульон. Вылил в раковину. Труба вздохнула. Потом из неё вылезла пробка. Маленькая, чёрная, резиновая. Она упала в раковину. Потом вылезла вторая. Потом третья. Все пахли той же сладостью, той же землёй.

— Что это? — спросила жена.

— Не знаю, — сказал я.

Я насчитал семь пробок. Они лежали в раковине, тёплые, влажные. Я взял одну. Она была мягкая, как резина. Я потянул — она растянулась. Как жвачка. Я отпустил — она сжалась.

— Он нам подарок оставил, — сказала жена.

— Зачем?

— Не знаю. Спасибо.

Мы положили их на подоконник. Теперь их было восемь. Старая и семь новых. Они лежали в ряд. Чёрные, гладкие. Иногда мне казалось, что они чуть-чуть шевелятся. Или мне казалось. Я не знал.

---

Мы кормили его. Он выплёвывал пробки. Их становилось всё больше. Они лежали на подоконнике, на столе, на полу. Я перестал их считать. Жена перестала их замечать. Они просто были. Часть дома.

Однажды вечером мы сидели на кухне, пили чай. Жена посмотрела на бутылку водки, которую мы привезли из города, но так и не открыли.

— А может, ему тоже? — сказала она.

— Кому?

— Ему. В трубу.

— Ты хочешь налить водку в раковину?

— Ну да. А что? Может, он тоже хочет. Россия же щедрая душа. И он тоже, как сказал сосед.

Я посмотрел на пробки, на трубу, на жену.

— А если ему станет плохо?

— А что ему будет? Он же в трубе. Ему всё равно.

Я налил полстакана, вылил в раковину. Жидкость ушла быстро, быстрее, чем суп. Труба вздохнула. Потом затихла. Мы подождали. Ничего не произошло.

— Видишь, — сказала жена. — Нормально.

Мы выпили остатки, легли спать.

Утром мы проснулись от странного звука. Труба гудела. Не как обычно — низко, протяжно, с переливами. Как будто кто-то пел. Или стонал.

— Что с ним? — спросила жена.

— Не знаю.

Мы вышли на кухню. Из раковины пахло спиртом и той же сладостью. Пробки, которые лежали на столе, стали мягкими. Они шевелились. Медленно, как будто просыпались.

— Ему плохо, — сказала жена.

— Ты хотела.

— Я не знала.

Труба застонала громче. Потом замолчала. Потом из неё выплюнуло сразу десяток пробок. Они разлетелись по всей кухне. Одна упала мне в чашку с чаем. Я вытащил её. Она была горячая. И липкая.

— Может, у него трубы горят? — сказала жена.

Я посмотрел на неё.

— Ты серьёзно?

— Ну, а что? Мы налили ему водку. У него трубы горят. Бывает же.

— У людей трубы горят. У него труба одна. И она железная.

— И что?

— Железо не горит.

— А он не железо, — сказала жена. — Он живой.

Я не нашёлся, что ответить.

---

Мы кормили его весь день. Суп, кашу, хлеб с молоком. Он ел, но неохотно. Труба вздыхала, булькала. Пробки перестали шевелиться. К вечеру он затих.

— Пронесло, — сказала жена.

— Больше не будем давать ему водку, — сказал я.

— Не будем, — согласилась жена.

---

Через неделю пробок стало так много, что они заполнили подоконник. Мы переложили их на пол. Они лежали у стены, у батареи, у двери. Мы перешагивали через них. Они не мешали. Они просто лежали. В доме пахло землёй и сладостью — так пахли они, так пахла труба, так пахла весна за окном.

Однажды пришёл сосед. Посмотрел на пробки, покачал головой.

— Много, — сказал он.

— Что это? — спросил я.

— Он делится, — сказал сосед. — Вы его кормите. Он вас кормит. Это его еда. Его жизнь. Он даёт вам часть себя.

Он помолчал, потом развёл руками.

— Россия — щедрая душа. И он тоже.

— А что с ними делать?

— Ничего, — сказал сосед. — Пусть лежат. Он знает, где они.

Он посмотрел на трубу, на стену, на дом.

— Весна, — сказал он. — Он просыпается. Зимой он спал. А теперь проснулся. Будет есть больше. Будет давать больше. Не пугайтесь.

— А если дать ему водку? — спросила жена.

Сосед посмотрел на неё. Долго.

— Давали? — спросил он.

— Да.

— И что?

— У него трубы горели, — сказала жена.

Сосед крякнул, покачал головой.

— Не надо ему водку. Он русский, но не настолько. Ему суп давайте. Кашу. Хлеб. А водку сами пейте.

Он ушёл. Мы остались.

---

Мы жили так. Кормили его. Он выплёвывал пробки. Их стало очень много. Они заполнили кухню. Мы ходили по ним, перешагивали, отодвигали. Иногда ночью я слышал, как они шевелятся. Тихо, едва слышно. Как будто переворачиваются. Как будто устраиваются поудобнее.

Я перестал обращать внимание. Они были частью дома. Как стены, как пол, как труба, в которой он жил.

Однажды я спросил у жены:

— А если мы уедем?

— Куда? — спросила она.

— В город. Насовсем.

Она посмотрела на пробки, на трубу, на дом.

— Он не отпустит, — сказала она.

— Почему?

— Он привык. Мы его кормим. Он нас кормит. Мы теперь — одна семья.

— Как в том меме про кота, который пришёл и остался? — спросил я.

— Типа того, — сказала жена. — Только кот не выплёвывает пробки.

— А что выплёвывает?

— Шерсть, — сказала жена. — И это не лучше.

Я не стал спорить.

---

Мы не уехали. Остались. Живём здесь до сих пор. Кормим его. Он нас не трогает. Иногда по ночам я слышу, как он шевелится в трубе. Как будто переворачивается. Как будто устраивается поудобнее. Я не проверяю. Я знаю, что он там. И он знает, что мы здесь.

Сегодня жена сказала: «Может, у него день рождения?» Я не знаю. Я сварил суп. Вылил в раковину. Труба вздохнула. Потом выплюнула пробку. Маленькую, чёрную, резиновую. Я положил её на стол. Она лежит там, тёплая, влажная. И мне кажется, что она чуть-чуть шевелится. Как будто дышит. Как будто смотрит.

Мы не знаем, что это. Мы знаем только, что это его. И что он с нами. И что мы теперь — одна семья.

Страшно, очень страшно. Мы не знаем, что это такое. Если бы мы знали, что это такое... а мы не знаем.

Труба вздохнула. Потом затихла.