Жили были. Белая ворона 3.

ФРАНЦИЯ.

Первой книгой, прочитанной Хельгой Функ в её жизни была «Три мушкетёра». Для многих людей, всю жизнь вертящихся как белка в колесе, слова «Вы это читали?» значат «Вы это пережили?» Не стала исключением и Хельга. Читая книгу она словно уносилась, из реальной жизни - серенькой и неинтересной, в волшебный мир, полный ярких красок, захватывающих приключений, где живут смелые и благородные герои, красивые женщины, где воздух чище и вода слаще. Часто она представляла себя на месте книжных героев и жалела, ну почему она здесь, а не там? И с тех пор ей очень захотелось попасть из родного маленького Ротенбурга, в Париж. Хоть не надолго, хоть на чуть-чуточку, но побывать там. Впрочем многим людям кажется, что жизнь, там, где они никогда не были и не будут, гораздо лучше чем здесь. И мечтают попасть в это место, где их жизнь тут же, сама собой, станет счастливой и прекрасной. И для разных людей эти места тоже разные. Для Хельги Функ таким местом стал Париж!

Ах Париж, Париж — вечный город, фата-моргана, где исполняются все желания, где все довольны и счастливы. Хотение в Париж бывает разное. На минутку и навсегда, на экскурсию и в командировку, служебное и самостоятельное, законное и нет, неотвязное и мимолётное, в шутку и всерьёз.

Я опять хочу в Париж!

ОПЯТЬ? А ты уже там была?

Нет, но я уже когда-то хотела!

Ну хоти дальше.

Вечный город, всемирная столица моды и искусств, вкусов и развлечений, гастрономии и славы, парфюмерии и любви — далёкая манящая сказочная звезда, сказочный Париж, совсем не такой, как все остальные, обычные города. Город Дартаньяна и Анжелики, Наполеона и Жозефины, Моне и Дега, Коко Шанель и Эдит Пиаф, Пляс Пигаль, Монмантр, Эйфелева башня, Триумфальная арка, бистро, мансарды, … - ах Париж! Пройтись по его улочкам, вдохнуть его воздух, обмереть перед Нотр-Дам, съесть луковый суп и круасан, перемигнуться с милой и загадочной парижанкой, услышать разноязыкою речь, кануть в вавилонские развлечения, кинуть монету бездомному художнику, послушать уличного шарманщика, купить жаренных каштанов и букетик парижских цветов у уличных торговок, узнать вкус абсента и перно … , а вечером, сидя в каком-нибудь кафе-бистро, наслаждаться далёкой музыкой парижского аккордеона и сиянием парижских огней - ах Париж! Хрустальная мечта, магнетическое сияние, недосягаемый идеал, искушение голодных душ. А потом вернуться домой и до конца жизни вспоминать свои внутренние ощущения, захватившие тебя там и переживать их снова и снова, тайно наслаждаясь этим. Или рискнуть, преступить условности и правила, слиться с его плотью, стать его частицей и … Гордо покорить его, пройти сквозь нищету, подняться к сияющей славе, добиться денег, всемирного успеха, поклонения, репортёры, экипажи-скачки-рауты-вояжи, кинофестивали в Каннах, виллы в Ницце и Монте-Карло, особняк на Елисейских полях …

Короче — кому же не охота в Париж? Нет таких! А спроси, что они в этом Париже забыли, что будут там делать — так ведь и не ответит толком никто! Побывать, походить, посмотреть? Ну походишь, ну посмотришь – дальше что? А всё равно печально! Печально жить зная, что до смерти так и не увидишь его — единственного и неповторимого, легендарного, где жили все знаменитости, и помнить, и вздыхать ностальгически: «Ну что мой друг, свистишь? Мешает жить Париж?» Неистребимая потребность, бесхитростная вера что есть, есть где-то то место, где есть всё чего только не воззжаждет твоя душа — красота, лёгкость, романтика, свобода, изобилие, приключения, слава …. Что стоит тебе туда попасть, и ты будешь жить в вечном, никогда не прекращающемся СЧАСТЬЕ. Как невозможно представить себе, что в нём кто-то живёт такой же жизнью что и ты в своём провинциальном Ротенбурге. Как поётся в песне

Молчите, молчите прошу не надо слов

Поверьте, бродяге и поэту.

На свете есть город моих счастливых снов

Не говорите, что его нету!

Он стройный, он знойный. Он жгучий как брюнет.

Там солнце и музыка повсюду.

Там все для счастья есть – меня там только нет!

Так это значит, что я там буду!

Потом Хельга Функ выросла и мечты о Париже затерялись где-то в глубине души. Не думала она и не гадала, что всё же попадёт в город своей детской мечты, и увидит те улицы и дома, те памятники и дворцы, о которых мечтала маленькой девочкой. Вот только попадёт она уже взрослой, с начисто сгоревшей душой, от всего увиденного, понятого и пережитого раньше. Когда этот Париж будет уже ей на хрен не нужен, когда она уже познает всю глубину человеческой высоты и низости, когда ей собственная жизнь станет не мила, и она не будет ждать от неё ничего хорошего. Выжить она уже не надеялась, прекрасно понимая, что Германия войну уже проиграла, что того, что немцы натворили на Востоке им никогда не простят. В том числе и ей! Происходившее вокруг совершенно не затрагивало её. Многие «блицмедель» жили на всю катушку, ни в чём себе не отказывая. Их комнаты ломились от еды и нарядов, вещей и украшений. По вечерам они переодевались в костюмы от Шанель и с головой окунались в ночное веселье ничем не отличаясь от коренных парижанок. Хельга же была как автомат, как робот. Она целый день печатала на машинке, стенографировала на совещаниях, быстро и без ошибок выполняла приказы, если её о чём-то спрашивали отвечала, но никогда не вступала ни с кем в отвлеченные разговоры. Служебная квартира — работа, так проходили её дни и ночи. И не думала она и не гадала, что всё же придётся ей слиться с Парижем в чувственном экстазе. Что всколыхнёт он её душу и заставит пережить непередаваемые ощущения. Что она поимеет весь этот «вечный город» - столицу мод и искусств, лобстеров и омаров, мировых шедевров и коллекционных вин — как подзаборную шлюху. Но перед этим был ДИЖОН!

Именно в Дижоне и произошли два случая, ненадолго встряхнувшую её душу. Заставившую выйти из постоянной апатии. Заставившие тем, что очень походили на постоянно случавшееся в России. ВСЕГО ЛИШЬ ДВА из множества дней (до Парижа), проведенных во Франции. Для немцев это была не служба, а курорт. Хельга так и не смогла понять, почему же во Франции врагов встречали так.

А в России так.

Одна и таже ситуация, а люди так по разному реагировали. Об этих двух случаях и пойдет речь в этой книге.

СЛУЧАЙ ПЕРВЫЙ.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ВЕЗЛО.

Жил да был в столице мировой моды — Париже, богатый человек, владелец большой обувной фабрики, месье Жан Ламбер.

Он любил сравнивать человеческую душу с винным погребом. На виду, у самого входа стоит вино, которое пьют каждый день. Но где-то в глубине, под слоем пыли и паутины, лежит никем не подозреваемая, забытая бутылка. Она осталось от запасов, купленных еще дедом в год рождения старшего сына, да так и пролежала десятилетия. Но старое вино надо наливать осторожно. Его нельзя взбалтывать: оно замутится, потеряет почтенную мудрость лет и начнет нести бестолочь, чепуху и безвкусицу. Оно расскажет то, о чем рассказывать не следует.

Вином, что стоит у самого входа в погреб, он называл свою каждодневную, видимую всем жизнь. Свои дела, фабрику, заботы о платежах и умножении капитала, благотворительность, игру на бирже, и всякие другие повседневные хлопоты. Господина Жана Ламбера знали в синдикате обувной промышленности, в банках, на бирже, в некоторых влиятельных клубах, за кулисами некоторых театров. Это был высокий, представительный мужчина лет 50-и, сухощавый и седоватый, с правильными чертами лица, с умными, проницательными глазами. Одевался он всегда просто и скромно, но с тем неуловимым изяществом, что ясно говорит о работе дорогого портного. Выглядел он почти что светским человеком.

Но была у него тайна. Она лежала в глубине его жизни, как давно забытая бутылка в самой глубине погреба. Этой тайной было его происхождение, его прошлое. Жан Ламбер, богатый фабрикант, был сыном и внуком простых сапожников и в молодости сам стоял за верстаком.

Правда это было давно. Но все же было, было, когда он работал сначала мальчиком, потом подмастерьем на той самой фабрике, которая ему теперь принадлежала. Как же произошло такое чудесное превращение? Может из-за каких-нибудь особых качеств нынешнего владельца? Нет, всё сложилось как-то само собой, без особых заслуг и подвигов с его стороны.

Работая подмастерьем, он проявлял старательность, трудолюбие и покорно сносил тяжелый характер тогдашнего владельца фабрики, месье Дюмона.

Другие рабочие называли его подхалимом и подлипалой но он терпел это. Молодой человек был бойкий и смышленый. Хозяин присматривался к нему и подумывал перевести его из простых рабочих в конторские ученики. Подстегнул его в принятии этого решения несчастный случай. На фабрике рухнувший штабель ящиков с обувью придавил молодого Жана Ламбера. На всю жизнь он остался хромым. Самое неприятное для месье Дюмона было то, что об этом узнали социалисты. Газеты запестрели заголовками: «Хозяевам не жаль рабочей крови. Ящики стояли без ограждения. Жан Ламбер — жертва эксплуатации». Ну и так далее! Хозяин счел момент подходящим чтобы перевести Ламбера работать в контору. На том и помирились.

Вмешательство социалистов и то, что хозяин их испугался, заставила Жана посмотреть вокруг себя новыми глазами. Внезапно он ясно понял то, что раньше только смутно чувствовал — хозяин виноват перед ним. Жан возненавидел хозяина за покалеченную ногу, за годы эксплуатации, за сделку из-за которой он, изувеченный, еще должен благодарить виновника своих несчастий. Он стал ходить на собрания социалистов, тайком читать их книги и газеты. Его приводили в восторг выступления Жана Жореса, статьи Семба, Геда и Северин. Понравились их идеи создать новое, справедливое общество, где не будет всех этих больших и малых Дюмонов.

Однако Ламбер недолго увлекался социализмом. Всеобщее счастье, оно когда еще будет. Жан нашел более простой, действенный и приятный способ отомстить своему хозяину. В него влюбилась хозяйская жена!

Молодой конторщик и хозяйка стали тайно и регулярно встречаться в небольшой гостинице на улице Соммемара, в Латинском квартале. Зрелая дама оказалась совсем не такой, как её скупой муж. У молодого конторщика появились сначала карманные деньги, потом галстуки, трости, шелковое белье и костюмы. Он приобрел уверенность в себе и научился с достоинством держаться в обществе. Мадам Дюмон часто хвалила мужу молодого конторщика. Надо сказать, что голова у него работала как надо. Он внёс несколько предложений, действительно улучшивших работу фабрики и увеличившие доходы. Ничего не подозревающий хозяин назначил его управляющим фабрики, ввёл в свой круг общения и способствовал свадьбе ценного сотрудника и своей родственницы.

Внешне Жан Ламбер принимал всё это с трогательной благодарностью, но в душе, каждый свой успех расценивал, как месть хозяину. Казалось, жизнь наладилась и нечего ожидать чего-то еще. Но жизнь приготовила ему такой подарок, который ему и не снился. Началась Первая Мировая война.

В августе 1914 года над Парижем носился ветер, вздымающий клубы пыли. Трамваи, метро, автобусы, неуклюжие такси и извозчики увозили людей на вокзалы. На границе уже стреляли.

В Вогезах уже убили единственного сына месье Дюмона.

Во многих сердцах поселилась тревога. А Жан Ламбер был избавлен от всего этого. Хромая нога сделала его негодным к военной службе. Сначала его это огорчало. Все были уверенны, что война долго не протянется, будет обязательно быстрой и победной. Что самое большее через пару месяцев ушедшие парни, промаршируют под триумфальной аркой. А он, Жан Ламбер, будет лишен всего этого. Когда-нибудь его внуки спросят его: «Дедушка, где ты был, когда все защищали родину?» И что он им ответит?

Но вскоре стало ясно, что победные парады откладываются до будущих времён. Сначала с юмором, как весёлый анекдот, в газетах писали, что военные интенданты заключают договоры на поставки и наём помещений сроком на три года. Но потом всем стало не до смеха. Война стала затяжной. В её ненасытной утробе каждый день исчезали тонны металла, угля, продуктов, одежды и многого другого. В том числе и обуви.

И вот тут и раскрылись перед Жаном Ламбером такие горизонты, о которых он раньше и мечтать не смел. Стандартные, довоенные цены были опрокинуты первым же напором поставщиков. Заказчики, поставщики и приёмщики слились в одно целое. Всех их спаяла страсть к наживе! Деятельность Жана Ламбера протекала по двум направлениям: в интендантстве он обворовывал армию, в конторе своей фирмы обворовывал хозяина. С армией он поступал так. Тысячи похоронок разлетелись и продолжали разлетаться по Франции. Тысячам женщин пришлось и еще придется одеть траурные одежды. Война, словно гигантская мясорубка перемалывала солдатские жизни. Стало ясно, что солдат на передовой, в окопах, долго не живёт. Так какая ему разница быть закопанным в землю в хороших сапогах или в дрянных?

Фабрика месье Дюмона стала везде, где только можно скупать дрянную кожу, годившуюся только на свалку. Из этой дряни делали сапоги и ботинки и отправляли в армию. Приходилось давать большие взятки заказчикам, чтобы они дали заказ для армии именно этой фабрике, и военным приемщикам, чтобы они поставили свои подписи на актах, что это качественная обувь, и защитникам родины будет в ней удобно драться с врагом. Разница между ценам на гнилую кожу и изготовленные «первоклассные» сапоги была столь разительна, что даже взятки исчисляемые пятизначными цифрами не наносили никаких убытков владельцам фабрики. Так Жан Ламбер служил своей стране в минуту опасности.

А хозяину он каждый раз предъявлял платежные сметы, где писалось, что было закуплено качественное, дорогое сырье, а не дешевая гниль, и расписки приемщиков и заказчиков, где были обозначены суммы гораздо большие, чем они получили на самом деле. Разницу он из фабричной кассы перекладывал в собственный карман. Он обворовывал Дюмона торопливо и жадно в каком-то сладострастном упоении. Ничего бы этого у него не получилось если бы хозяина, после получения известия о смерти единственного ребенка, не разбил паралич. С ним произошло самое худшее из возможного — ясный ум при разбитом теле. Какого было ему понимать, как нагло обворовывает его тот, кого он сам вывел в люди, помог смыть с рук обувную краску и обеспечил ему будущее. И как тот за всё ему отплатил?! Подумать только, в такое прекрасное время, когда страждущим, богом ниспосланы радости выгодной торговли, он отдал его во власть вора!

А Жан Ламбер богател! У него появился личный автомобиль, правда оформленный, как интендантский, но всё же автомобиль. Иметь тогда ЛИЧНЫЙ автомобиль было все равно, что сейчас иметь личный реактивный лайнер.

Все пальцы у него были в золотых перстнях с драгоценными камнями. Он завел себе роскошную любовницу

и уже просто посылал куда подальше увядшую мадам Дюмон. Обедал он теперь только в самых дорогих ресторанах, одежду ему шили только на заказ и у самых дорогих портных. Однако иногда собственная совесть спрашивала, как он может так нагло и бесстыдно обворовывать человека, сделавшему ему возможной такую жизнь. Он отвечал.

«Все крадут! Абсолютно все, если это только не полные дураки! Такие случаи бывают не часто и упускать их нельзя! Во время войны складываются таланты не только полководцев, но и организаторов тыла — промышленников, торговцев, финансистов. Полководцев ждет слава и благодарность потомства. Наградой других будет успех в делах! Разве я делаю что-нибудь плохое. Государство принадлежит всем и никому. Если что-то не принадлежит никому конкретно, значит это что-то ничьё! Богатство и радости распределены не равномерно и равновесие не нарушится если я отхвачу себе кусок побольше. И потом, я же обворовываю государство с помощью его самого. С помощью его же чиновников. Что такое государство? Это политики, депутаты, министры — то есть дельцы и воры! Министр юстиции вчера был адвокатом и будет адвокатом завтра. Он для того и пролез в министры, чтобы и сейчас и потом влиять на судей. За это ему и платят. Министр финансов сам банкир. Он без промаха играет на бирже. Министр торговли и промышленности прежде всего устраивает дела собственных предприятий и своих компаньонов. Министру внутренних дел, за принятие нужных им решений, самые богатые фирмы подносят свои акции. И так везде и всюду!»

Но это были оправдания насчет обворовывания государства. Когда мысли скатывались на владельца фабрики, Ламбер заводил свою любимую шарманку про винный погреб и бутылки на виду и в глубине. После этого шли пояснения.

Для меня старый Дюмон не случайный человек и не компаньон. Я честный бизнесмен и компаньонов никогда не обманываю. Но Дюмон мой хозяин и эксплуататор. Он пригибал меня к земле в мои молодые годы. Из-за него я стал инвалидом. Он меня унижал. За всё это я разоряю его и в этом моя месть.

Трудно сказать был ли месье Ламбер так злопамятен? Скорее всего так он успокаивал свою совесть. Так он думал о своем благодетеле. Месье Дюмону повезло! Он умер раньше, чем увидел, как хозяином всего, чем он владел стал тот, кому он обеспечил прекрасную жизнь и который отплатил ему черной неблагодарностью. Он не увидел, как его вдова, едва спасшая остатки личного имущества, уехала доживать свои дни в провинцию.

А Ламбер остался. Теперь фабрика была уже полностью его. Справедливости ради надо сказать, что не всегда она производила гнильё, но бывало и такое. Однако теперь, это был лишь один из многих способов преуспеть и далеко не самый главный. Банки гарантировали 230 франков всем вложившим на шесть месяцев, 100 франков в военные предприятия. Но даже получение таких невероятных процентов уже казалось Жану Ламберу делом слишком спокойным и вялым. Он окунулся в спекуляции. Телефон звонил днём и ночью. Звонили из интендантства, министерства снаряжения, банков, контор и все спрашивали, нет ли рифленого железа, никеля, хлопка, муки или чего-нибудь еще. Деньги он вкладывал, на паях с другими предпринимателями, в строительство предприятий, производящих взрывчатку, патроны, снаряды, винтовки, пушки и пулемёты. От этих заводов тоже текли деньги. И так день за днём, год за годом - все четыре года войны. Жан Ламбер был бы счастлив, если бы война (и его райская жизнь), продолжалась и 10 и 20 лет. Пока другие зарабатывали на войне славу, ордена, костыли, протезы и могильные надгробия, он (вместе с другими такими же как он) заработал на войне миллионы франков. Но ничто не вечно под луной. Кончилась война, кончилось и прекрасное время Жана Ламбера.

Когда в Версале был подписан мир, Германия стала платить убытки. Из неё во Францию день и ночь потянулись поезда с живым скотом, продовольствием, углем, железом, кирпичом, бутом, цементом — всем необходимым для расцвета французской промышленности, удешевления производства и восстановления разрушенных войной северных и восточных департаментов. И тогда между этими департаментами и средствами их восстановления оказались те же люди что во время войны были между ними и средствами разрушения.

По всей французской республике прокатился второй вал наживы, хищений и спекуляций. Вопросы восстановления решались там же, где совсем недавно решались вопросы разрушения — на бирже. Началась бешеная борьба. Каждый изворачивался кто как умел. Все старались скупить у жителей разорённых департаментов как можно больше земельных участков, заплатить как можно меньше за обгорелые пепелища, разбитые дома и развороченные кладбища.

Затем в казну представляли фиктивные акты и получали под них государственные кредиты для спекуляций. В Париже одна за другим возникали банки и конторы по покупке, закладу и продаже недвижимости. Кредитные учреждения ломились от купчих и закладных. Ценности переходили из рук в руки несколько раз в течение одного биржевого дня. Богатства катились по биржевому залу из угла в угол словно бильярдные шары из лузы в лузу.

Жан Ламбер не отставал от других и опережал многих. Он вовремя обменял свои доли участия в военных заводах, на доли других в обувной промышленности. Он скупил прилегающие земельные участки, провёл реконструкцию и вместо старой фабрики у него получилось мощное, современное предприятие с филиалами во многих городах Франции. В этих же городах у него появились доходные дома, со сдачей квартир в наём. Он стал совладельцем модных курортов в Бретани и на Французской Ривьере. В его сейфе лежали пакеты акций многих процветающих фирм, банков, пароходных компаний. И много-много других больших и малых источников доходов. Он богател день ото дня. Ему казалось, что он живет во сне, в сказке. Одевался он теперь только у самых модных портных, обедал только «У Максима», отдыхал обязательно в Ницце или Биарицце.

Его любовницами были знаменитые актрисы.

Иногда он проделывал обратный путь - простую женщину сначала делал своей любовницей, а потом популярной актрисой. Бывало, он обеспечивал карьеру или устраивал будущее какой-нибудь красивой, талантливой девушки, абсолютно не требуя ничего взамен. Ему нравилось ощущать себя этаким Дедом Морозом, добрым волшебником.

Думал ли он когда-нибудь, что перед ним откроются такие возможности? Не раз приходила ему в голову мысль, что вот носит в себе человек большие таланты и способности, а проявить их негде! Почему нужна война или стихийное бедствие, чтобы раскрылись таланты простого человека. Не будь войны он бы так и прозябал на ничтожной должности! Что за жизнь?

Однако были моменты серьезно омрачающие счастливую жизнь Жана Ламбера. Гражданские мужские ботинки и модные женские туфельки не приносили такого крупного и легкого дохода, как солдатские ботинки и офицерские сапоги. Приходилось все время изворачиваться, придумывать новые фасоны и аксессуары, стараться предугадать что будет модным в следующем сезоне, а главное — невозможно было выпускать их огромными партиями, как военные заказы. Вдруг произведешь больше, чем сможешь продать? Все это сильно напрягало и раздражало. Так же злило и оскорбляло, то, что несмотря на все его богатство, вход в самые верхи общества, в мир «двухсот семейств» был ему закрыт. Он запомнил на всю жизнь, что когда он сунулся в «Банк Трансатлантик» и «Кредит Агриколь», швейцар вежливо, но твёрдо сказал.

Вы желаете открыть здесь счет, месье? Обратитесь в ближайшую сберкассу!

Даже равные по богатству, но обладающие громкой родословной, не пускали его дальше деловых кабинетов. Расстояние отделяющее Жана Ламбера от крупных капиталистов в действительности управляющих Францией, было несоизмеримо больше пути, проделанного сапожным подмастерьем до кресла владельца фабрики. «Выскочка», «Спекулянт», «Ноувориш» - эти слова сказанные на митингах и в парламенте, напечатанные на страницах газет и журналов, как плетью хлестали его душу. Собственная фабрика постоянно напоминала ему, что он бывший сапожник. Ему казалось, что он ясно ощущает на собственных деньгах, душивший его запах сапожного клея, что у него все еще черные руки сапожного подмастерья. Хромая нога постоянно напоминала ему о временах, которых он хотел бы забыть, о верстаке, о старике Дюмоне, о том как тот помыкал им и о том как он его обкрадывал. Заходя в обувные магазины, в каждом продавце настойчиво пытавшихся всучить ему их товар и с чистыми глазами утверждающих, что лучшего товара он не найдёт больше нигде на земле, месье Ламбер видел самого себя.

Всё это злило и оскорбляло его. Да, он вышел из рабочей среды! Но ведь вышел же — не остался! Больше его там нет! Его отметила сама судьба! Она наделила его особым талантом, даром. Нередко, когда ему надо было обдумать важную проблему и принять решение, он появлялся в рабочих цехах и сам вставал к станку. Руки сами помнили, как надо работать. Пока они работали, голова обдумывала важные проблемы. Именно в такие моменты Жан Ламбер принимал решения, от которых зависела вся его жизнь и ни разу не ошибся. Хозяин сам показывал рабочим, как надо работать, но делалось это с превосходством, ничем не отличавшимся от презрения.

Именно работая у станка в 1924 году, он принял решение съездить в Советскую Россию. Его очень интересовало, как же на практике осуществляются те идеи, которыми он восхищался в молодости, а потом считал невыполнимой фантазией. И вдруг, оказалось, что это не фантазия, что где-то далеко эти идеи претворяются в жизнь. Как такое вообще возможно? Многие считали его самоубийцей — капиталист, цивилизованный человек, сам едет к этим дикарям, где все время зима, по улицам городов ходят пьяные медведи в шапках-ушанках, всё время пьющих водку и играющих на балалайках. В царство этих ужасных большевиков, питающихся европейскими детьми — как говорят русские эмигранты-белогвардейцы. Да его же там обязательно расстреляют, и никакое пролетарское происхождение его не спасёт! Но он собрался и поехал. Через шесть лет он благодарил свою интуицию и проницательность, так как именно эта поездка спасла его от разорения и нищеты.

Увидел он много интересного и поучительного для себя.

Самое главное, в разоренной гражданской войной стране была нехватка всего. Он заключил несколько выгодных контрактов с советским правительством и частными предпринимателями - непманами. Ему даже позволили открыть в России несколько предприятий на правах концессии. Это означало, что он за свои деньги восстанавливает разрушенное предприятие, определенный срок пользуется им соблюдая советские законы, но когда этот срок кончается передает это предприятие в собственность советскому правительству. Для него это было очень выгодно. Вернувшись, он выступил в одном закрытом, очень влиятельном клубе.

Все эти идеи социализма в России постепенно сходят на нет. Там уже НЭП — Новая Экономическая Политика. Я сам видел новых русских капиталистов. В России просто одни отобрали собственность у других. Все эти социалистические идеи — только инструмент, теперь ставший ненужным. Постепенно там всё вернётся на круги своя — частная собственность в России будет, богатство в России будет и все, что должно быть в цивилизованной стране в России будет. НЕ БУДЕТ там только одного — прежних владельцев всего этого. Поэтому помогать русским эмигрантам - бессмысленно. Они уже всё проиграли и назад ничего не вернут! Дело надо иметь с новыми хозяевами. Россия разрушена, сейчас там, пока еще, можно заключать договоры на выгодных для нас условиях. Но надо торопиться, иначе будет поздно. И второе — нельзя управлять по старому. Когда человек сыт, обут, одет — он не станет бунтовать, хотя бы из опасения потерять то, что уже имеет. А если он понимает, что живёт по скотски, и у него ничего хорошего в жизни не будет, то терять ему нечего! При этом теряется инстинкт самосохранения. Русские эмигранты ничего не давали своему народу и на его требования отвечали только пулями. Где они теперь?!

Десять лет Жан Ламбер жил безмятежной, счастливой жизнью. Потом эти года назовут «золотые двадцатые». Богатство его стабильно росло, без всяких проблем и он спокойно наслаждался благами жизни. У разорившихся аристократов он купил старинный замок со всеми прилегающими угодьями, у него появилась личная яхта и все, что полагалось иметь настоящему миллионеру. Но постепенно жизнь стала задавать всё более сложные задачи, неправильные ответы на которые стоили очень дорого. Наступил 1929 год. Началась ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ

Каких политических взглядов придерживался месье Ламбер? Да никаких! Они ему были не нужны. В разговорах, он не упускал случая сказать о «своих друзьях из парламента» и часто повторял их остроты и сплетни. Газеты, что он читал подносили ему политические взгляды в уже готовом, тщательно отделанном виде, как консервы. В банке, синдикате обувной промышленности, на товарной бирже, в кафе и клубах, где он встречался со многими уважаемыми и влиятельными людьми, его взгляды лишь упрочивались. Но теперь его мучили вопросы, на которые он не находил ответа ни в газетах, ни в кругу знакомых. В деловом мире творилось то, чего раньше не было никогда. Многие не могли продать то, что производили. Одна за другой лопались торговые и промышленные фирмы. Их поглощали другие, более крупные. Но не было очень благополучным положение и этих фирм. И они разорялись, их тоже поглощали еще более крупные.

Газеты, к которым привык месье Ламбер, видели в этом только хорошее и даже называли это «ростом народного достояния». Они ни слова не писали о бывших владельцах этих предприятий, о разорённых людях, об этих обломках больших и малых катастроф. А Жан Ламбер думал именно о них и только о них. По кое-каким еле уловимым признакам он чувствовал, что и к нему подбираются пауки из крупных банков финансирующие лёгкую промышленность. Пауков зорко следивших, не проявит кто-нибудь признаков слабости, чтобы наброситься на него и слопать. Беседуя со своими друзьями из парламента он слышал о классовой борьбе. Борьба будет длительной, трудной, будет стоить много жертв, но непременно окончиться нашей победой, потому что вести её, то есть финансировать, будут самые сильные люди Франции. Эти господа из парламента любили говорить и с удовольствием слушали самих себя. А месье Ламбер думал, что такую роскошь, как длительная борьба, могут позволить себе действительно только «самые сильные люди Франции». А прочие, чего доброго, успеют разориться до того, как придет победа. Только тогда она мне уже нужна не будет. Часто он слышал: «Нам надо учиться у Германии! Там умеют охранять собственность на дальних подступах! Там с коммунистами покончено! Благодаря этому Германия стала самой могущественной страной в Европе! Единственной могущественной! И только благодаря тому, что там покончили с красными! Но мы тоже знаем, как это делается!» Однажды месье Ламберу надоело слушать это словоблудие, и он заявил.

Хватит! Надоело! Мне на Германию наплевать! Если вы знаете, как это делается, так делайте скорее, не тяните! Ответьте — выдержит моя фирма длительную борьбу? Я к «двумстам семействам» не принадлежу! Если дела не начнут поправляться я, - банкрот! Тогда мне будет наплевать на всё на свете, в том числе и на Германию! А вы мне говорите какую-то ерунду!

С каждым днём, он всё с большим страхом, открывал газеты. Среди разорившихся, банкротов, самоубийц, он находил имена и фамилии многих своих компаньонов. Как бы самому скоро не стать таким же.

Почти физически чувствовал удавку, стягивающуюся у него на шее. Помощь пришла откуда он не ждал — из Советской России! В 1929 году истекли сроки договоров концессий, которые он заключил в 1924 году с правительством СССР. Приехав их продлевать, Жан Ламбер понял, что в 1924 году он ошибся. Социализм в России никуда не делся, исчез капитализм. Больше концессий ему не дали, компаньоны - непманы тоже все исчезли, но зато ему поручили важный государственный заказ, на поставку обуви, на пять лет. Советское правительство в первую очередь развивало тяжелое машиностроение, военные оборонные заводы, без которых невозможно победить в современной войне. А легкая промышленность считалась неважной. Поэтому одежду, обувь, предметы широкого потребления иногда закупали за границей по малым ценам. Это конечно было меньше чем то, на что рассчитывал месье Ламбер, но это было лучше, чем ничего. Именно этот заказ и спас его от разорения. Вот когда он возблагодарил свою интуицию, что тогда - пять лет назад, не заартачился, а без возражений принял все условия русских, и после выполнял все их требования на концессионных предприятиях. Теперь же во Франции много предпринимателей не смогли продать свой товар и превратились в нищих. А продукция Ламбера, регулярно покупалась и это позволило ему продержаться на плаву в самое тяжелое время. В 1934 году кризис пошел на спад, и товар ламберовской фабрики снова полность стал находить сбыт во Франции и в Европе. Жан Ламбер наконец то смог перевести дух, но тут случилась новая беда. И устроил её его собственный сын.

Виктор Ламбер родился в 1916 году. Дела его отца уверенно шли в гору и рождение ребёнка было настоящим счастьем для его родителей. Отец долго простаивал над кроваткой, в которой спал младенец, сжав крохотные кулачки и подвернув ножку — точь-в-точь как спал сам Жан Ламбер. Отцу казалось, что нет на языке людей слов, могущих выразить большую нежность чем «маленький мальчик». Он постоянно повторял их, любуясь ребёнком.

Но дела не давали долго заниматься сыном. Мальчик рос, почти не видя отца. Его фактически бросили на попечение слуг. Но дети следят за жизнью родителей гораздо внимательней, чем те за жизнью детей. От маленького Виктора не ускользнули перемены в поведении отца - он стал по другому разговаривать с людьми и его не смели ослушаться. Когда пришло время идти в школу, Виктор уже был избалованным эгоистом. Учиться не хотел, бил одноклассников, грубил учителям. Он уже знал, что эта школа построена на отцовские деньги и его никогда не выгонят оттуда. Наконец его выходки переполнили терпение, и директор рассказал месье Ламберу о поведении его сына. Отец впервые в жизни выпорол сына ремнём и отправил его учиться в закрытый лицей-интернат, славящийся своим строгим воспитанием и тем, что из него была прямая дорога в институты откуда попадали в правительство, банки, влиятельные газеты. Директору интерната Жан Ламбер сказал, что позволяет все меры воспитания его сына, какие тот сочтет нужным. Письма, в которых директор жаловался на мальчишку, отец бросал в камин. Но туда же летели и письма сына, просящего забрать его домой. Семью Виктор видел только на каникулах и это было счастливым временем, но, когда они заканчивались, все возвращалось на круги своя.

И вот обучение закончилось. Виктор окончательно вернулся домой. Месье Жан Ламбер со смешанным чувством удивления и радостной тревоги смотрел на высокого, стройного юношу со строгими чертами лица, аккуратного, подтянутого, воспитанного, с хорошими манерами и узнавал в нём свои черты и черты жены, но не знал, как теперь поступить. Он совершенно не знал, что на душе у этого юноши и как наладить с ним душевный контакт.

Но решил, что обязательно наверстает упущенное и станет для сына другом и наставником в жизни. Виктор поступил на юридический факультет парижского университета и завёл себе друзей по своему вкусу. Учился он так себе. Звёзд с неба не хватал, но и не скатывался сильно вниз. Вместе с друзьями участвовал в разных проделках, не всегда невинных, которыми так богата жизнь Латинского квартала. Полностью сблизится отцу и сыну так и не удалось. Встречались они в основном за обеденным столом. Отец был занят делами и долго разговаривать у него времени не было, сын тоже не посвящал отца во все свои дела. Нельзя сказать, что они были друг другу чужими, но и сильно любящими не были. Виктора смешило стремление отца склонять на все лады: «Мой замок», «У меня в замке», «Я поеду к себе в замок». Зачем он купил это старинное имение в глубине Бургундии? Его соблазняло, что в глубине лесного участка стоял полуразвалившийся средневековый замок с подъёмным мостом, рвом, башнями и подземельями. Отец купил его именно потому, что это было нелепо. Он реставрировал руины, отвоевал у темноты 2-3 зала и наполнил их старинным оружием, рыцарскими латами, старинной мебелью и портретами рыцарей и прелатов. Зачем это ему?

Свой городской особняк он превратил в музей безвкусицы, но думал, что в музей старины. Он так и не понял, что маклеры, юлившие вокруг него, вместо антиквариата, подсунули ему подделки. Он приобретал вещи назначения, которых не понимал. Он считал, что есть вещи, предназначенные только для того, чтобы стоить дорого и быть доступными только для ОЧЕНЬ богатых людей. Ведь и самого себя он теперь считал ИЗБРАННЫМ. Он запомнил несколько старинных названий, имён, антикварных терминов и с умным видом, к месту и не к месту вставлял их в разговор. В сущности месье Ламбер не любил вещей, которые покупал по такой дорогой цене. Не очень любил и свой парижский особняк, где ему было неуютно из-за лишних, ненужных и нелепых предметов. Он не любил и свой замок, где он не гулял и не охотился. Его сын был прав — отец был выскочкой, ноуворишем. Головокружительно разбогатев, Жан Ламбер вдруг понял, что владеть фабрикой, делать большие дела, загребать деньги лопатой, вообще просто быть богатым человеком, ему уже мало. Теперь ему нужны зримые вещи и атрибуты, которые помогли бы ему, по крайней мере в собственном воображении, отмежеваться от своего убогого прошлого, возвысится над ним.

Он приобретал предметы искусства, остатки некогда величественной старины, посещал модные премьеры, скачки, рауты, выставки и многое другое, к чему он был совершенно равнодушен потому, что это было принято в том кругу, куда он так стремился. Больше всего на свете он хотел бы иметь почтенное прошлое. Если бы его спросили, на кой черт ему всё это надо, он бы ответил: «для детей». Вот кому он оставит то, что сам считал почтенным прошлым. Но собственный сын не был способен это понять. Ни, когда был маленьким, ни, когда вырос. Потому, что сам был выскочкой. Он уже жил богатой жизнью, считал её своей от рождения по праву, но отец, просто тем, что он есть, отравлял ему эту прекрасную жизнь. Виктору Ламберу, для душевного комфорта, было нужно чтобы между ним и безвестными, нищими предками стояло несколько поколений, а не одно, к тому же еще живое, представляемое человеком направо и налево кичившимся «своим замком» именно потому, что сам родился в трущобе. И сын уже иногда подумывал: «А не зажился ли ты на свете, дорогой папаша? Сам пожил, дай пожить другим!»

Так прошел год. И вдруг, однажды месье Ламбера вызвали в префектуру парижской полиции и тут его сын раскрылся с самой неожиданной стороны.

Принял Жана Ламбера комиссар парижской полиции Мегрэ.

После взаимных приветствий он протянул посетителю уголовное дело, в котором черным по белому было написано, что покончила с собой студентка юридического факультета, однокурсница Виктора, дочь богатых родителей. Из её записок ясно, что Виктор Ламбер бил её, отбирал у неё деньги и заставлял заниматься проституцией. Прочитав это Месье Ламбер возмущенно заявил

Но это же бред! Мой сын получает 2000 франков в месяц на личные расходы! Если этого мало, ему стоит только попросить еще! Зачем ему это? Тут какая-то ошибка, клевета или шантаж.

Вынужден вас разочаровать! Поверьте, я давно служу в полиции и насмотрелся всякого. Вам приходилось раскладывать пасьянсы? Бывают, что карты ложатся только так и никак иначе. Я не могу конечно залезть в голову вашему сыну, но по другому просто быть не может. Ему не нужны были деньги, что эта несчастная зарабатывала на панели. Ему важно было подчинить кого-нибудь себе, заставить выполнять ЛЮБОЕ его желание. Так он ощущает себя сильным, могучим, могущим всё и вся, СВЕРХЧЕЛОВЕКОМ! И от этого он испытывает почти оргазм. Знаете, чем занималась гоп-компания, в которую входит ваш сын?

В неё входят 4 юноши и, как это ни странно звучит, 2 девушки. Все детки обеспеченных родителей — «мажоры». Рестораны, ночные клубы, вино и девки.

Постепенно им надоели шлюхи и доступные, клубные девки. Заплати любой и делай с ней что хочешь. Не интересно. Им захотелось острых ощущений. Они подкарауливали случайных прохожих, затаскивали в свою машину, увозили за город и там насиловали. Им надо было чтобы жертвы плакали, чтобы их боялись, тогда они чувствовали себя суперменами. Испытывали удовольствие. Жертвам они кидали пачку денег и уезжали. Под стать им были и две их подружки. Они уже давно «пропутешествовали» через множество кроватей и имеют славу отборных потаскух. Повторяю — это все детки очень богатых родителей. И этих двух шмар бесило, если они видели чистую и порядочную девушку. Им казалось, что все эту девушку уважают, а их презирают. Им надо было измазать эту порядочную девушку, замарать, сделать такой же как они. Им лучше и приятнее, когда все вокруг такие же шлюхи. Начиналось вроде бы с дружбы. Они знакомились с будущей жертвой, заводили разные разговоры, постепенно входили в доверие. Когда несчастная уже была уверенна, что они её лучшие подруги, те приглашали её к себе в гости. О том, что там будут и мужчины речь не шла. Когда жертва расслаблялась, «неожиданно» приходили «галантные кавалеры». Сначала все пристойно, вежливые разговоры, танцы и все такое прочее.

Но постепенно разговоры становились все фривольнее, шутки и жесты всё менее невинные. Иногда жертве подсыпали дурманящий порошок, иногда просто набрасывались. Вот тут уже вся вежливость испарялась. «Чего ломаешься, раз сюда пришла?» «Не убудет с тебя!» «Не хочешь по хорошему — будет по плохому!» Слёзы, просьбы, мольбы только раззадоривали этих подонков. А девки сами держали жертв за руки, чтобы те не дёргались и включали громкую музыку, чтобы было не слышно их криков. И таких случаев десятки. Это только те, где нам удалось найти пострадавших. И в этой кампании участвовал ваш сын!

Подумать только — это все студенты ЮРИДИЧЕСКОГО факультета! Это будущие судьи, адвокаты и прокуроры, а по ним самим плачет тюрьма! Скажу вам откровенно — будь моя воля, я бы упёк их всех на каторгу пожизненно! А этим милым подружкам место в самом грязном борделе!

Но можете не волноваться! Отец одного из них владелец и редактор крупнейшей газеты, к мнению которой прислушиваются даже министры. Отец другого занимает важный пост в министерстве внутренних дел, отец третьего генерал. Отец одной девки депутат парламента, отец другой председатель совета директоров крупнейшего банка. Представьте, я усаживаю их на скамью подсудимых. Сразу в кабинете моего начальника звонит телефон.

Кто смел нас побеспокоить?!

Комиссар Мегрэ.

Из-за чего?

Да тут ваши детки очень весело проводят время. Какая-то девчонка застрелилась.

Всего-то? Да ваш Мегрэ болен! Ему надо отдохнуть в сумасшедшем доме.

Будет исполнено!

Так что можете не беспокоится. Дело наверняка похоронят в судебных архивах. И всё же я вам советую, понимаете — ОЧЕНЬ советую обратить внимание на сына. Попадись он в другой компании, уже был бы на каторге. И возможно всё еще впереди! Растолкуйте ему это доходчиво, чтобы он понял. Эх молодость, молодость. Подумать только, ведь мы сами были молодыми. Что мы делали в их годы?!

Личный лимузин вёз месье Ламбера домой. Он был разбит и опустошен. Так вот каков его сын! Тот самый младенец, над кроваткой которого он когда-то стоял весь радостный и счастливый! Вот кого он вырастил! Как же это получилось? Разве он не желал ему добра? Сын! Мой сын! Как сказал этот полицейский? Мы сами были молодыми! Что мы делали в их годы? В его годы я работал на фабрике! Я работал, а он … ОН!!! Ну я ему покажу сейчас образец родительского воспитания!

Приехав в свой особняк, месье Ламбер выскочил из лимузина и давясь от ярости бросился в комнату сына.

Где этот идиот! - бросил он жене.

У себя, отдыхает.

ОТДЫХАЕТ?! От чего? Перетрудился бедненький?! Ну сейчас он у меня отдохнёт!

Распахнув дверь ударом ноги, отец увидел сына сидящим на диване, с помятым после ночной пьянки лицом и с бутылкой коньяка в руке. Не говоря ни слова, Жан Ламбер перехватил за конец, свою тяжелую, дубовую, лакированную трость с серебренным набалдашником, и со всего размаху огрел ею любимого сыночка.

За что, папа?! - завопил тот, никак не ожидавший такого «здрассте». Он никогда в жизни не видел отца в такой ярости. Ему даже не пришло в голову защищаться. Загнав ударами сына в угол, и продолжая бить, месье Жан Ламбер говорил

Ну надо же до чего я дожил! Мой собственный сын назвал меня папой! И десяти лет не прошло! Может еще десять лет подождать, дождусь как ты мать мамой назовешь?!

А как я её называю?

А ты уже не помнишь?! «Старухой!» «Мамашкой!» «Кормилицей!» Как угодно, но только не мама! Что сынок, гордость не позволяет?! Ну конечно, ты же у нас супермен, сверхчеловек! Тебе всё позволено! Избивать! Насиловать! Доводить до самоубийства! Власти захотелось?! Вершителем судеб себя возомнил?! От этого ты наслаждение испытываешь?! Этому я тебя учил?! Я всю жизнь горбатился! В люди выбился! Всё для тебя! Все для тебя! Чтобы мой сын никогда не знал того, что пришлось пережить мне! А ты так мне за это отплатил?! Ну ничего, есть прекрасное лекарство от всякой дури! Называется - АРМИЯ!!!

Тут при очередном ударе трость треснула, а при следующем, сломалась. В комнату прибежала жена, вместе с лакеем и дворецким. На её крики и слёзы Ламбер крикнул - «Заткнись!» Переведя дух, хозяин решительно взялся за телефон.

Алло! Соедините меня с военным комендантом Парижа! Добрый день господин генерал! Как жизнь? Прекрасно! Бьёт ключом! Причем гаечным по голове! Конечно шучу! Сегодня у меня прекрасное настроение! Особенно развеселил мой собственный сын! Недаром говорят: «Маленькие детки — маленькие бедки!» Конечно дети — цветы жизни. Источают такой аромат — занюхаешься! Господин генерал, мой сын жаждет послужить родине. Нет, рядовым солдатом, это через чур. Я слышал, у вас есть курсы, по окончании которых получают звание лейтенантов запаса. Сколько они длятся? Всего год? А какие направления? Пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные войска авиация и флот? А где они проходят обучение и практику? Пехота? Пикардия, Бургундия, Прованс? Нет, это нам не подходит! Артиллерия? В Вогёзах? Тоже нет! Кавалерия? Под Парижем? Ну это совсем никуда не годится! Инженерные войска? На линии Мажино? Дальше! Флот? Брест и Тулон? Близко слишком! Авиация? Нормандия, Гасконь, Марокко? О, Марокко! А в Сайгоне или на Мадагаскаре ничего нет? Жаль! Мой сын просто жаждет связать свою судьбу с небом и мечтает полетать над Сахарой! Надо удовлетворять такие горячие, патриотические стремления нашей молодежи. Я рад, что наши мнения полностью совпадают! Конечно, без всяких поблажек. Пойдёт, куда он денется! На гражданке ему делать нечего!

Положив трубку на рычаг, Жан Ламбер сказал.

Сегодня еще можешь переночевать здесь. Но уже завтра утром, чтобы ты был в казарме! Жить будешь, на одно жалованье курсанта. Если тебя выгонят с этих курсов или хоть раз попадешь в полицию, даже за то, что всего лишь перешел дорогу на красный свет, о прежней жизни, можешь забыть! Станешь свободным, как ветер! Жак — крикнул он дворецкому — предупредите всех слуг. Если кто-нибудь в течение года пустит его на порог этого дома, или одолжит ему хоть сантим - будет сразу уволен! Веселье продолжается! Спокойной ночи — сынок!

И он ушел, громко хлопнув дверью. Никто не посмел его ослушаться. Пришлось Виктору одеть форму курсанта. Как ни странно, учиться лётному делу ему понравилось. Преподаватели не знали, как он простился с отцом и сильно его не гоняли. Учителями были прославленные асы первой мировой войны. Устройство самолётов и теория полётов оказались очень интересными, а от самих полётов просто захватывало дух. Видеть проплывающую под тобой землю, необычный угол зрения, ощущать ветер в лицо и многое другое — от всего этого сверкали глаза и захватывало дух.

Теперь Виктор Ламбер был полностью во власти полётов и совершенно не жалел о жизни ночного Парижа. Он стал отличным лётчиком и даже совершил в Алжире почти подвиг. Именно он нашел в пустыне потерпевший аварию самолёт и спас его экипаж. Этот случай попал в газеты, и Виктор вернулся домой почти героем. А вернувшись узнал, что отец, в самом буквальном смысле спас ему жизнь.

Пока он осваивал самолет и летал над Сахарой и Средиземным морем, его прежние дружки, сначала притихли, но, когда шум улёгся, принялись за старое. Однажды в ночном клубе они пьяные пристали к девушке и их не остановило то, что она была с парнем. Уж очень скромно они выглядели, непонятно, как их пустили в этот клуб. Парень оказался не робкого десятка и дал им отпор. Такого с ними еще не было, они почувствовали себя очень оскорбленными и такого стерпеть не могли. Подкараулив влюбленных после представления, стали избивать парня - трое одного. Парень не струсил, выхватил нож, но у них оказался пистолет. Потом всё было, как всегда, адвокаты доказали, что парень сам напал на них, а они оборонялись. Все свидетели изменили свои показания и как девушка не пыталась добиться справедливости, эти подонки только торжествовали. Всё было, как всегда, вот только убитый оказался родом с острова Корсика. А Корсика во Франции — то же самое, что Сицилия в Италии. И там никому не придёт в голову смеяться, получив записку с единственной буквой «V», как этим мерзавцам. Через месяц, в машину в которой ехали эти три мажора и две их компаньонки - шмары, на полном ходу врезался грузовик. Все пятеро погибли в огне, а водителя грузовика так и не нашли. С сыном проблемы решились. Узнав, что стало с его бывшими дружками и увлёкшись самолётами, Виктор взялся за ум и больше проблем не доставлял.

Пошли на лад и дела. В 1936 году за Пиренеями началась гражданская война, и Жан Ламбер, благодаря ей, получил неожиданно для себя самого еще один источник доходов.

Когда стало ясно, что война затягивается, правительство испанской республики решило закупить оружие за границей. Ближе всех была Франция — прекрасно промышленно развитая страна. Сначала всё было хорошо. В парижский государственный банк, была перевезена часть испанского золотого запаса. И вдруг неожиданно, во Франции поднялся вой, что война, это плохо, войну надо поскорее кончать, а если продать в Испанию оружие, то война затянется, в общем, оружие продавать нельзя. При этом французы даже отказались возвращать золото во Испанию — когда у вас война кончится, тогда и вернём. Почему-то раньше французское правительство не было таким любителем гуманизма, а тут вдруг стало. И призвало все остальные правительства последовать её примеру. В Германии и Италии на эти призывы наплевали. Правительство республиканской Испании считалось слишком «красным» и поэтому, когда заходила речь о продаже ей оружия, каждый раз возникали всякие проблемы, а вот её враги получали оружие без помех. Только СССР оказывал ей военную помощь. Лишь с большим скрипом, под давлением собственной общественности, правительство Франции разрешило испанской республике использовать находящееся у неё золото. Но только на покупку того, чем нельзя убить: лекарств, продовольствия, одежды, и в том числе, и обуви.

Жан Ламбер оказался расторопнее многих. Пока другие еще только просчитывали варианты, он успел смотаться в Испанию и заключить большие контракты на поставки больших партий военной обуви. Причем с обеими воюющими сторонами! Пришлось дать взятки кое-кому в родном правительстве и в Испании, и дело пошло. Снова его фабрика со всеми филиалами работала в три смены. Ящики с солдатскими ботинками и офицерским сапогами, целыми поездами убывали и в республиканские Мадрид и Барселону и в фашистские Бургос и Саламанку. В ботинках Жана Ламбера бегали, стреляя друг в друга, и бойцы интербригад и иностранного легиона. Как только из Испании (причем и из Мадрида, и из Бургоса), приходило подтверждение о приёмке очередной партии, месье Ламбер отправлялся с ними в парижский банк и часть золотых слитков переезжала из сейфов, депонированных правительством испанской республики в личные сейфы Жана Ламбера.

Месье Ламбер очень жалел, что война длилась всего два с половиной года и всё золото так и не успело переехать к нему. Конечно же он был не один такой умный, но все же один из первых.

Порадовал отца и сын. Когда стало ясно, что республиканцы проигрывают, он приплыл с верными помощниками на яхте отца в Барселону. Дождавшись, когда республиканцы уже отступили, а фашисты еще не пришли, Виктор и его люди взломали сейфы местного банка. Ни золота, ни валюты они не нашли, но бумажных республиканских денег вывезли 7 грузовиков. Вплоть до последних дней существования испанской республики, некоторые французские банки обменивали её песеты на французские франки. Пусть по очень низкому курсу, но обменивали. Отец похвалил сына и начал подумывать не отойти ли ему отдел, передав управление фабрикой сыну. Сын взялся за ум, выгодно женился, вошел в совет директоров компании и больше не огорчал отца. Всё было хорошо и прекрасно, как вдруг отец получил еще один весёленький сюрприз. На этот раз от дочери.

В 1921 году жена родила ему дочь, которую они назвали Ольгой. Пока Жан Ламбер занимался делами, развлекался и решал разные проблемы, дочь росла только радуя его. С каждым годом она становилась все красивее, хорошо училась, общаясь с ней отец всегда отдыхал душой. Ему доставляло удовольствие играть с ней, слушать её милый лепет, видеть радостный блеск в её глазах, отвечать на её вопросы и ощущать себя могучим и сильным человеком, за руку вводящим её в этот большой и удивительный мир. К её услугам было всё, что она только пожелает: разные вкусности, наряды, украшения, билеты на выступления самых известных артистов, лучшая школа, дорогие репетиторы, конный клуб, отдых на лучших курортах, плавание на отцовской яхте — ничего не жалко. И она отвечала родителям глубокой дочерней любовью. Годы пролетели, как один день и Ольга, казалось еще вчера бывшая милой девочкой, как-то незаметно превратилась в красивую девушку.

Закончив с отличием школу, она получила в подарок право выбрать любое желание. И она попросила разрешить ей съездить на год в Америку. Одной, без сопровождающих. Такого никогда еще не было, родители привыкли, что дочь всегда рядом, а теперь она долго будет вдали от них. Не хотелось её отпускать, но ей уже 18 лет, она смотрела на них с таким ожиданием, что отец все же согласился. Ольга уехала и в доме как-то сразу стало пусто. Еще вчера в доме раздавался её голос, всем было интересно, а теперь наступила тишина. Неизвестно от этого или от чего-то другого, но месье Жан Ламбер вдруг захандрил. Он потерял вкус к жизни. Если раньше процесс зарабатывания денег требовал от него напряжения ума, воли, способностей и результат приносил ему глубокую радость и удовлетворение, у него учащенно билось сердце, сверкали глаза, бурлил адреналин, то теперь деньги текли к нему словно сами собой и не вызывали у него никаких чувств. Конечно, это было хорошо, наконец-то можно было расслабиться и спокойно пользоваться всеми благами жизни, но почему-то теперь эти блага перестали приносить удовлетворение. Перестали радовать осознание своего богатства, курорты, театры, свой замок, плавание на собственной яхте, любовницы. Дни текли за днями и неожиданно на Жана Ламбера навалились всякие болезни. Часто он стал внезапно испытывать боль от самых обычных раньше вещей. Доктора выписали ему много лекарств, диет, упражнений, но это давало лишь временное облегчение. Неужели наступила старость?! Неужели жизни конец?! Только начинаешь понимать, что какая жизнь хорошая штука, а она уже кончается. Служащие фабрики теперь видели его грустным и рассеянным. Он стал делать то, что раньше никогда не приходило ему в голову — читать философские книги и думать о смысле жизни. Жан Ламбер решил задобрить господа бога и занялся благотворительностью: на своём предприятии увеличил всем зарплату, ввёл восьмичасовой рабочий день, пенсии, оплачиваемые отпуска и больничные. Стал перечислять деньги в различные благотворительные фонды, институты и приюты, но всё было напрасно — тоска не проходила. Теперь часто он без цели бродил по улицам, сам не зная куда и зачем. Грустные мысли сами лезли в голову. Всю жизнь он старался, чего-то добивался, куда-то спешил, боясь не успеть, упустить, опоздать — для чего? Денег у него полно, но, что он их с собой на тот свет унесёт? Тогда зачем всё это было? Однажды, отвлёкшись от этих мыслей Ламбер вдруг удивился. Было что-то знакомое в узкой улочке с лестницей, спускающейся вниз, старых домах, звуках шарманки, раздающихся откуда-то из-за домов. Но что именно? Мимо, вверх по тротуару быстро прошел какой-то молодой человек. Жан Ламбер проследил за ним взглядом и увидел, как в окне одного дома, на втором этаже, отодвинулась занавеска, на мгновение на улицу выглянула незнакомая женщина и сразу занавеска задёрнулась. Молодой человек радостно помахал ей рукой и скрылся в дверях этого дома. И тут Жан Ламбер всё понял. Он всё вспомнил! Ведь эта та самая гостиница, в которой он когда-то встречался с мадам Дюмон.

Подумать только, столько лет прошло, а тут ничего не изменилось. У него сразу стало радостно на душе. А жизнь-то продолжается! Всё так же стоит эта гостиница, всё так же ведет к ней эта улица и всё так же какой-нибудь Жан Ламбер спешит к своей мадам Дюмон! С нарастающей радостью месье Ламбер думал: «А жизнь-то продолжается и ничего вы с этим поделать не сможете!» Он не мог ясно ответить себе кто это и что именно не может ничего поделать, но на душе стало невообразимо радостно. Но когда он спустился вниз и оглянулся назад настроение снова испортилось. Что тебе толку, что жизнь продолжается? Гостиница то та же и улица та же, вот только ты уже не тот же! Тогда ты поднимался по ней - молодой и сильный, теперь ты по ней спускаешься — больной и старый! И с этим ты тоже ничего не поделаешь! Как ты, ещё совсем недавно, гордился — Я всё могу, что хочу, то и делаю, для меня нет ничего не возможного! Ну вот захоти стать опять молодым, не испытывать этих болей и недугов! Ты можешь это сделать? И на что тебе тогда твоё богатство?

Выйдя на берег Сены он увидел играющего нищего шарманщинка. Это явно был русский белоэмигрант, и он пел по-французски грустную песню. Жан Ламбер поразился — так эта песня отражала его собственные мысли и настроение.

Вот и кончается этот наш век, вот и кончается это забег.

Кто-то упал и остался лежать, кто-то еще продолжает бежать.

Бью барабаны и трубы гремят, тех кто еще всё болеет за тебя

Вот и кончается этот наш век, вот и кончается этот забег.

А в далёком далеке, мячик плавает в реке

Чижик-пыжик где ты был? На Фонтанке водку пил.

Гуси-гуси — га-га-га. Есть хотите? Да-да-да!

Тише Танечка, не плачь. Мама купит новый мяч.

Равные шансы бегун и беглец. Где же наш финиш, и он же конец?

Что за награда нас ждёт впереди? Кто проиграет и кто победит?

Но никому не дано это знать! И никому никого не догнать!

Равные шансы бегун и беглец! Где же наш финиш, и он же конец?!

А в далёком далеке, мячик плавает в реке.

Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил.

Гуси-гуси — га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!

Тише Танечка, не плачь. Мама купит новый мяч.

Вот и кончается этот наш век. И начинается новый забег.

Новые дали кого-то зовут! Новые песни кому-то поют!

Всё это было — и будет не раз! Всё повториться — но только без нас!

Вот и кончается это наш век! И начинается новый забег!

А в далёком далеке, мячик плавает в реке!

Чижик-пыжик — где ты был? На Фонтанке водку пил!

Гуси-гуси — га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!

Тише Танечка, не плачь! Мама купит новый мяч!

Вернувшись домой Жан Ламбер слег в постель и уже не вставал. Доктора ничего не понимали. Не помогали никакие лекарства. Через месяц он вызвал нотариуса и составил завещание. В доме стал появляться священник-исповедник. Но тут случилось неожиданное. Всё это время, от дочери регулярно приходили письма с фотографиями. И вот она написала, что возвращается домой. От этого её отцу сразу стало лучше и не смотря на все уговоры, он сам поехал вместе с женой встречать дочь. Если бы он только знал что это будет за встреча.

В порту Гавр ожидали прибытие из Нью-Йорка красавца лайнера «Нормандия».

В зале ожидания, в толпе встречающих стояли господин Ламбер с женой. От понимания, что вот сейчас они увидят любимую дочь, родители испытывали огромную радость. Спиной к ним, за столами сидели таможенники проверяющие паспорта прибывших. Были видны только головы пассажиров ждущих, когда им поставят печати в документы. Наконец у одного из столов появилась Ольга. Увидев родителей, она с радостной улыбкой замахала им рукой. Те радостно замахали ей в ответ. Радость всё нарастала, вот сейчас, сейчас они обнимут любимую дочь, она снова будет рядом с ними и опять в их дом вернётся великое СЧАСТЬЕ! Документы были проверены, и Ольга двинулась вдоль рядов инспекторов к ним. Но когда она, толкая перед собой тележку с чемоданом, прошла последний стол и стала видна вся, стало видно, что она на последнем месяце беременности! Счастливые улыбки месье и мадам Ламбер превратились в какой-то оскал. Ну спасибо тебе доченька за такой подарочек! А Ольга шла к ним радостно улыбаясь, будто ничего не произошло. На дворе стоял 1939 год и отношение к таким сюрпризам было очень …. неодобрительное. Жан Ламбер уже открыл рот чтобы заорать, но тут жена, почти ударив, наступила ему на ногу, до боли вцепилась ему ногтями в руку и прошипела

НЕ ЗДЕСЬ!!! Кругом люди!

Рот отца закрылся. А дочь уже подошла к ним и радостно обнимала их.

Папа! Мама! Как я рада вас видеть!

Чей это ребёнок?

Как чей? Мой!

Жан! Ты обещал!

Ладно, поехали! Дома поговорим!

Сидя в лимузине рядом с шофёром, Жан Ламбер все смотрел в зеркало заднего вида на дочь, щебетавшую рядом с матерью на заднем сиденье. Всю дорогу мать задавала дочери вопросы, не давая ему вставить хоть слово. В Париж они приехали поздним вечером. Как только они вошли в особняк, у встречающих слуг вытянулись лица, а Ольга, как ни в чем не бывало радостно здоровалась с ними. Слуги не знали, как реагировать и в изумлении смотрели на хозяев. Ламбер уже приготовился заорать, но жена опять вцепилась ему в руку и прошипела

УТРОМ! Она твоя дочь! Дай ей хотя бы переночевать под родной крышей! Выгонишь её после! Всего одну ночь! Тебе жалко, что ли?

Проглотив ком в горле, отец только сказал горничной.

Жанетта, проводите молодую госпожу в её комнату!

Пожелав всем спокойной ночи, дочь ушла спать, а родители прошли в кабинет.

Всю ночь, до самого утра, между месье и мадам Ламбер шли бурные дебаты. Уже давно спали даже слуги, а хозяевам было не до сна. Сначала отец хотел выгнать эту опозорившую их потаскуху без гроша в кармане. Ей захотелось взрослой жизни, ну пусть живёт, только на них пусть не рассчитывает. Часами жена взывала к его милосердию

Вспомни как ты её любил, какой она была прелестной малышкой, как тебе было радостно с ней?!

Она сама всё это перечеркнула!

Но ты же сам постоянно твердил о христианском милосердии! Значит оно у тебя есть для кого угодно, но только не для родной дочери!

Она сама сделала это невозможным!

Подумай ….! Вспомни …! Рассуди …!

И так далее, и тому подобное — до самого утра. К рассвету жена всё-таки уломала мужа.

В конце концов она его дочь, кто не совершал ошибок, ребёнок ни в чем не виноват и разве можно допустить, чтобы он рос в нищете? Не обеднеем! Скрепя сердце Жан Ламбер согласился — пока поживём, а там видно будет. Слугам объявили, что мадемуазель остаётся здесь и если кто-то скажет об этом хоть слово, будет сразу уволен. Не подозревающая какие тучи этой ночью, были над её головой Ольга, утром вышла к родителям и всё пошло как прежнему. Снова в доме звучал её звонкий голос, она рассказывала о своей поездке, объясняя, что есть что на фотографиях. Ольга не говорила, а другие не спрашивали только об одном — о беременности. Ламбер неожиданно понял, а ведь все его болезни куда-то подевались, словно их и не было. Ясно, куда там болеть, когда тут такое творится.

Пришло время вести Ольгу в роддом. Родители всё не могли успокоится, но вот им позвонили, что всё в порядке и через несколько дней они могут забрать дочь и ребенка домой. Теперь сам Жан Ламбер испытывал огромную радость! Он стал дедом! Они с женой еще не видели ребёнка, а уже расписали все его будущее на годы вперёд. При этом с таким же жаром, как в ночь приезда дочери домой. Они спорили до хрипоты и о том, чтобы выгнать дочь речь уже не шла. Приехав в родильный дом, они узнали, что там введено одно нововведение. Установлено большое окно и желающим можно показать через стекло их детей и внуков. В нетерпении счастливые дед и бабка назвали в регистратуре к кому они приехали, получили табличку с номером и поспешили к окну. Перед стеклом толпилось множество родственников, а с другой стороны, было много детских кроваток. Медсестра, глядя на номера табличек в руках, показывала младенцев из кроваток с такими же номерами. Наконец подошла очередь Ламберов. Со счастливыми улыбками, они в нетерпении ожидали — ну вот сейчас, сейчас они увидят своего внука или внучку. Увидев их номер, медсестра подошла к одной из кроваток и показала им …. НЕГРИТЁНКА! Счастливые улыбки месье и мадам Ламбер превратились в какой-то оскал. Совсем как тогда в порту. Мало того, что дочь нагуляла, так теперь еще и ЭТО?!

Видя их лица, медсестра пригляделась и сделала жест — Ох извините, и показала им на табличку. Оказывается, они держали её перевёрнутой. Медсестра положила негритёнка в кроватку и показала им другого, белого младенца. У деда с бабкой одновременно сделался вид, будто они только что сбросили с плеч тяжелый груз. Больше они не улыбались.

Забрав дочь и внучку домой супруги Ламбер зажили хлопотной, но радостной жизнью. Дедушка и бабушка постоянно находились у кроватки, иногда даже не подпуская дочь к ребёнку. Ещё уронит! Ещё простудит! Кто так кормит?! Кто так пеленает?! Теперь Жан Ламбер с женой были счастливы, что их дочь съездила в Америку. Глядя на малышку, месье Ламберу иногда казалось будто время повернулось вспять, в кроватке лежит крохотная Ольга и впереди ждут те счастливые моменты, когда росла дочь. Однажды в их особняке появился доктор, дед и бабушка бросились к нему.

Доктор, ну где же вы были? Наша малышка недавно кашлянула, а вчера хныкала!

Простите месье Ламбер, но я приехал не к малышке, а к вам.

Ко мне?! А зачем?

Но ведь пришел срок очередного осмотра, и я ….

С величайшим изумлением месье Ламбер вспомнил — действительно, врач прав, так все и было. Но ведь это было ещё ДО того, как … Внимательно хозяин особняка прислушался к своему внутреннему состоянию и с удивлением понял, что у него уже давно ничего не болит. Странно, но это так! Врач удивился, на всякий случай пописали ему некоторые лекарства, но констатировал общее улучшение здоровья.

Служащие фабрики, привыкшие видеть хозяина грустным и больным, были очень удивлены, когда однажды он вошел в контору бодрым и весёлым. Усевшись за свой рабочий стол, он спросил.

Господа, как идут дела? Какая почта?

Общество миссионеров Сенегала, просит вас пожертвовать 30000 франков, для обращения негров в христианство.

Отказать!

Университет Поля Сабатье в Тулузе, сообщает, что ежегодная субсидия в 50000 франков, которую вы им выплачиваете, просрочена.

Напишите, что я её отменил.

Научное общество по исследованию устриц Средиземного моря просит перечислить им 20000 франков на спирт для препаратов.

Выкиньте это.

Общество организации здоровых развлечений для молодёжи просит 10000 для устройства бассейнов.

Пусть обратятся в похоронное бюро. И вообще, отменить всю благотворительность. Сейчас мне дорог каждый франк. Каков мой капитал на сегодня?

Если учесть ваше личное состояние, деньги, вложенные в оборот, акции и ценные бумаги то это примерно 370 миллионов франков. Но эти цифры требуют уточнения.

Видели бы вы мою внучку! Красавица! Сейчас у неё есть 37 сотен миллионов, а будут сотни миллионов, уж я об этом позабочусь! Ах господа, как прекрасна жизнь, когда есть для кого жить и кому оставить нажитое!

И месье Ламбер счастливо рассмеялся. Больше он не мучился смыслом жизни. Конечно, он соблюдал предписания врачей и ему пришлось отказаться от кое-каких привычек, но жизнь снова засверкала всеми красками. Как же хорошо жить, когда есть для кого.

Через два месяца дворецкий доложил, что какой-то молодой господин из Америки, просит принять его. В кабинет вошел высокий, воспитанный, хорошо одетый и уверенный в себе человек. Пока узнавали о цели его визита, вбежала Ольга и счастливо смеясь бросилась ему в объятия. Оказалось, что пожаловал папаша младенца. Сначала Жан Ламбер хотел спустить его с лестницы, но дочь буквально повисла на нём и к нему было невозможно подойти. Отец только смог сказать

Я считал, что сначала женятся, а потом всё остальное. У вас в Америке что, всё наоборот?

За обедом выяснилось, что этот парень дальний родственник Рокфеллеров, занимает важный пост в компании «Стандарт Ойл» и карьера ему обеспеченна. Было видно, что дочь вся светится от счастья, да и он не отходит от неё. Родители испытали странное чувство: с одной стороны они видели, как счастлива их дочь, что их внучку теперь никто не назовёт незаконнорожденной и парень явно любит их, с другой, они уже решили, как будут жить, были счастливы от того, что их дочь и внучка будут всё время рядом с ними, а теперь ничего этого не будет?

Скоро из Америки приехали родители зятя. Вот ту-то господин Ламбер и понял что наступил момент, о котором он старался не думать, все время гнал мысли об этом от себя. Любимые дочь и внучка скоро уедут от него далеко-далеко. Поняв его состояние жена отвела его в сторону и негромко сказала.

Ну улыбнись, что ты как на похоронах?

Как подумаю что он увезет их и ...

Не вечно же она будет маленькой девочкой.

А как мы будем жить без наших красавиц?

Не на луну же они улетают. Будем навещать их, а они нас.

Скоро сыграли роскошную свадьбу и настал момент, когда пришлось провожать молодых. Глядя на дочь и зятя, машущих руками с палубы отплывающего лайнера «Иль-де-Франс»

и стоявшую рядом с ними служанку, с внучкой на руках, супруги Ламбер грустили, но не много, ибо уже на годы вперёд были запланированы встречи и поездки в гости. И тут Жан Ламбер, словно озарился изнутри каким-то ярким, внутренним светом. Словно внутри него зажегся и запылал, источник яркого, неугасимого света. Он внезапно понял одну мысль — нечего грустить о прошедшей молодости, если останется твоё продолжение. Бессмертия нет, но он и не нужно! Ведь наверняка уже когда-то по земле ходили люди с такими лицами, с такими же фигурами, с такими же характерами, как здесь и сейчас. Кто-то 100, кто-то 200, кто-то 1000 лет назад, но жили обязательно. И обязательно будут жить в будущем! Внешность и внутренние качества зависят … это словно бросить на стол два кубика для игры в кости или нарды, смотря какая комбинация точек выпадет. А если кубиков не 2, а 222? И это не кубики, а много — много — многогранники, почти шарики? Конечно мы родимся снова, если наши потомки не умрут бездетными! Но это уже от нас не зависит. Как же жаль тех женщин, что из-за карьеры отказываются от возможности иметь СВОИХ детей?! У них есть слава, почет, власть, а умрут они в домах престарелых одинокими, никому не нужными старухами! Сами лишают себя продолжения! Как они могут с собою так поступать? А Я!!! Я конечно уйду, но я и останусь. Я буду жить в своей внучке и в её детях, внуках и правнуках. И в их потомках, и когда-нибудь я снова рожусь на этот свет. Конечно, я не буду знать, что со мной было в этой жизни, но мне это и не нужно. Человек родивший своё продолжение — БЕССМЕРТЕН!!! Впереди меня ждёт огромное, великое СЧАСТЬЕ!!!

Лимузин Ламберов отъехал от здания морского вокзала и никому не пришло в голову поглядеть назад, на большое табло, показывающее время и дату. Там были цифры 14.37. 31.08.39 года.