Жить

Помню отца Кирилла, что был моим Учителем. Он не читал молитв, не ходил в церковь и не соблюдал пост, как это делали православные люди в деревне, то есть все. Признаюсь, даже я, смотря на них, поначалу грешил сим, но Учитель отучил. В его доме не было ни одной иконы, а Библия стояла между Заратустрой и Илиадой. Слой пыли, примагниченный к корешкам, зудил моё чувство чистоплотности, и когда я посягнул протереть книги, чтоб хоть увидеть истинный цвет обложек, больно получил тростью по спине.

Вместо рясы Учитель носил трико с тремя полосками и шестиклинку. Порой — в особо плохую погоду — надевал галоши, а зимой — валенки. На голой обвислой груди кучерявился седой мох. Нательный крест в нём точно утонул бы.

Одним морозным утром мы отправились в лес «врачевать» молодые берёзы. Коченеющими пальцами я завязывал на стволе одной из них ленточку, как вдруг услышал зов Учителя. Подойдя, увидел: в снегу, харкая кровью, кривлялось нечто.

— Чё ето? — спросил Учитель, ткнув тростью в нечто.

— Тварь какая-то…

— Божия. — Старик хмыкнул, развернулся и поковылял прочь.

Я, присев, стал разглядывать тварь. Шкура слиплась, уши прижаты, глаза навыкате, зубы стучат. Не сразу узнал я зайца. Окровавленный, весь переломанный зверёк издыхал и всё никак не мог. Из жалости я захотел прекратить его мучения, начал искать взглядом что-нибудь потяжелее, но вот заметил: несчастный перестал дёргаться, затих. В странном порыве я припорошил его снегом, перекрестился украдкой и поспешил догнать Учителя.

— Кто ж его так?

Старик остановился, подтянул штаны, почесал во мху груди, вскинул взгляд к небу и вымолвил:

— Бох ваши…

Я посмотрел вверх и увидел белую сову. Птица, щурясь, следила за нами. Не спится же…

— Идём, — сказал Учитель. — Подмёрз я децл.

И мы пошли. Я, закутанный в дутый пуховик, и он, в неизменных адидасовских трениках.

Тем же вечером сидел я у окна. Небо впервые за долгое время оказалось свободным от туч, и звёзды вместе с ополовиненной луной проявляли всю улицу. Перекошенные, словно горбуны, мёртвые домики, щербатый частокол, дорога с ледяной колеёй: всё это я заносил в блокнот.

Учитель спал. Казалось, что пламя свечи подрагивает не от сквозняка, а из-за неистового храпа. Я изредка оборачивался на кровать, будто это могло сделать мешающий звук тише. Увы, но тот с каждым разом становился лишь громче.

— Ты чортей видишь? — раздался голос.

Я подскочил – карандаш и блокнот полетели куда-то в темноту.

— Господи! — зло шепнул я, схватив нательный крест, и хотел уж матюгнуться, но Учитель перебил:

— Бох ваши не поможет.

Старик стоял в шаге от меня. Его фигура тенью нависла надо мной. Он стал вдвое выше и ссутулился, придавленный потолком.

Кишки сжал ледяной кулак. Я пытался вдохнуть, но не мог. От бессилия и дрожи ноги отказали, и тело опустилось на пол.

— Не боись, — сказал Учитель, сев на мой походный табурет. — Не меня страшиться надобно, а этих.

Я поднял глаза. Увидел, что старик стал самим собой — нормальным, каким я знал его вот уже второй месяц. Он смотрел в окно и грозил кому-то пальцем.

Вчерашнее происшествие я списал на обман зрения: пламя свечи преломило тени, и Учитель показался гигантом. А черти… так он называл здешних пьяниц, то и дело бродящих в ночи по главной улице. Наутро, особенно после праздника, двух-трёх таких находили на обочине окоченевшими.

А днём, вернувшись из гастронома и ещё раздеваясь в сенях, я услышал:

— Молодость на старого растрачивает… Ходит всё: научи, научи. А чему? Жизни? И сам увидит. Опыту? Обретёт. Вере? У меня и нет её.

В прошлом отец Кирилл был служителем местной церквушки. Я спросил о нём у пары тройки жителей: говорят, после похорон жены старик скинул рясу, снял крест, швырнул в чашу со святой водой и больше в священном месте не появлялся.

— Учитель, — обратился я к нему в обед, — почему ты не веруешь?

Тот, тщательно пережёвывая дёснами похлёбку, ответил:

— А чё ето? Не надобно мне.

— Но ты же был церковником, почему тогда?..

Старик вздохнул.

— Нету Боха ваши, — сказал он. — Есь Мир, в Миру — эти лице… лицемр…

— Лицемеры?

— Они. И ещё есь я.

Помолчали.

— А почему — лицемеры?

Учитель хмыкнул, брякнул ложкой о пустую миску и привстал.

— Да потому, чё не веруют они истинно, а всё напоказ и желая подачку за веру получить… от Боха или кого ещё. — Старик отвернулся и быстро заговорил: — Я был таким же: верил ради спасения души. Отрёкся. А истинно верующий — лишь один в нашем мире, и того казнили.

Эта его манера — говорить нормально наедине с собой, а при мне кривлять слова, казалась обидной. Неужели со мной нельзя так же?

— Кто же тогда создал Мир?

Учитель обернулся, пристально глянул и, прикрыв глаза ладонью, прошептал:

— Я создал… и ты создал.

Слова эти показались мне богохульными — сделал вид, что не расслышал. А старик вновь отвернулся.

— Думает, я богохульствую… А богохульство: верить в догму ради того, чтобы Бог помог, чтобы утешил, чтобы дал силы пережить, чтобы сделал чудо, чтобы была надежда… верить ради себя. Даже если просишь Бога о помощи другому человеку, всё равно делаешь это ради себя, ради своего спокойствия. Лицемерно и эгоистично.

— Но в Новом завете…

— В Новом завете говорится о том же. — Старик ссутулился, напрягся. — Старый лицемерный храм рухнул, и на его камнях воздвигнут новый: точная копия ветхого.

Я не понимал, о чём говорит Учитель. Мои руки привычно потянулись к карману с блокнотом и карандашом. Я начал зарисовывать обстановку, как делал это всегда в таких неудобных ситуациях.

После разговора мне захотелось побыть одному. Собрался и вышел из дома, побрёл, оскальзываясь, по дороге. Мысли, воспоминания закружились в голове, и я отдался на их волю.

Из города я уехал во время глубокой депрессии, спустя месяц после того, как моя любимая девушка оставила нашу съёмную квартиру и ушла к другому. В дороге читал уже третью книгу об одном мексиканском шамане.

Отца Кирилла встретил в местном гастрономе. Старик показался мне обыкновенным нищим, чьи дети и внуки давно позабыли дорогу в родную деревню. Поэтому я не отказался помочь в выборе покупок, ведь мой будущий Учитель совсем не видел цифры на ценниках. После я донёс пакеты до его дома и, с позволения хозяина, остался. Поначалу мягко говоря специфический запах жилища вызывал омерзение, и я старался больше бывать на свежем воздухе. Сейчас же попривык и почти не чувствую.

Дорога, по которой шёл, вывела к лесу. В задумчивости не заметил, как позади оказалась половина деревни.

В первые дни пребывания здесь удивлялся запущенности, мертвенности поселения. Каждый второй дом заброшен, разрушен или сожжён. Людей почти нет, да и те: одни старики либо пьяницы средних лет.

Никогда не ходил один по лесу. Тропы, тропы… Снег хрустел под валенками, и больше никаких звуков. Воздух застыл, оледенел. Что-то красное мелькнуло впереди. Я подошёл ближе и увидел свою вешку: ленточку на берёзе. Значит, где-то рядом — «могила» зайца.

По вчерашним следам, нога в ногу, пошёл. И увидел: снег разрыт, вокруг — комья багрового. Зайца нет.

На обратном пути решил зайти в церковь: единственное в округе строение из кирпича. Прихожан как обычно много, в основном старушки. Держа свечи почти над головой, они подносили их к иконам, пытаясь разглядеть лики святых, и шептали. Шёпот, эхом отражаясь от стен, заполнял полумрак залы. Слова сливались в одну громадную молитву, и казалось: говорит само Провидение на непонятном небесном языке.

Странно, подумал я, вот — старики. К концу жизни они всё отчаянней верят в Господа. Но отец Кирилл… Неужели потеря близкого может так подкосить человека?

— Фроська померла, — сказал старик. Он, по-видимому, тоже только вернулся, грел руки у печи. — И Михалыч, и Петька-дурак. Петька-то помёрз давеча.

Каждую неделю учитель доводил до меня подобный некролог. Похоже, старая профессиональная привычка: знать обо всех смертях в селенье. Только вот теперь отпевать усопших некому.

— А хде твоя жена? — спросил Учитель.

Я выронил куртку, пытаясь повесить её на крючок и молча посмотрел на старика.

— Чё таращишься? — усмехнулся он.

— У меня нет жены, — ответил я.

Справившись с курткой, прошёл в хату и сел на свой табурет.

— Как ето, нет жены? Возраст — само то.

— Была девушка. — Я не смотрел на старика. Отчего-то именно сейчас не хотел разговаривать на эту тему.

— Красивая?

Я промолчал.

— Померла что ль?

— Нет. Просто ушла.

— А моя-то померла…

— Сочувствую, — после недолгой паузы сказал я.

Старик, опершись на трость, поднялся.

— Идём.

— Куда? — Я тоже встал.

— К жене. Возьми лопату. В сенях.

Кресты торчали из сугробов. Редкая могила была прибрана, очищена, подметена. Могила жены Учителя не отличалась от других — заброшенных.

— Во, — сказал старик, — тута она, ведьма старая.

Я смутился, перехватил лопату поудобнее и начал чистить.

Вспомнилось: двор среди многоэтажек. Я собираю снег в одну большую кучу, строю горку для местной ребятни. Любимая девушка стоит рядом.

«Через год, — говорю я ей, — сделаю такую же для нашего ребёнка».

Она многозначительно молчит. А спустя неделю нахожу справку: сделала аборт.

За спиной раздался кашель, затем — хрип. Я обернулся, увидел: отец Кирилл, весь посиневший, лежит.

«Твои картины никому не нужны! — кричит она. — Ты ни гроша этим не заработаешь!»

Вещи разбросаны по комнате. Она подбирает их и швыряет в чемодан.

«И забери своё кольцо! — Она срывает его и кидает в меня. — Прощай!»

Хлопает дверь. Я — один в опустевшей квартире.

Я вздрогнул и открыл глаза. Воспоминания исчезли, появилась реальность: душный полумрак хаты. Учитель лежал на своей койке.

На кладбище, когда ему стало плохо, я, признаюсь, испугался. Подскочил, начал дёргать, хлопать по щекам, затем попытался поднять, но не смог. И вот, бросив полуголого старика на морозе, побежал за фельдшером. Благо, медпункт оказался неподалёку.

Когда вместе с врачом затащили старика в помещение, я представился как внук. Врач, поверив, сказал, что отцу Кириллу давно пора, за восемьдесят уже. Сделав Учителю укол и подождав, пока тот придёт в себя, отправил домой.

Старик заворочался, повернулся ко мне.

— Зачем ты здеся? — спросил он. Еле говорил.

— Я здесь, чтобы найти выход.

Учитель вздохнул.

— Просто освободись, — сказал он. — Освободись от прошлого и живи, создавая Мир вокруг себя. Никто за тебя это не сделает, ни я, ни твой Бог.

Я молчал. Блокнот и карандаш вновь были в моих руках. Рисовал вслепую.

— Помру скоро, — сказал старик под утро. — А этот всё сидит и смотрит, чёркает в книжонке своей…

— Что? — спросил я, подняв голову.

— Его ведь нет на самом деле. Зачем ему отвечать? Я умру, и он исчезнет.

— Отец Кирилл, я не понимаю…

— А чё-й понимать туто? — Учитель смотрел на меня. В сумерках его глаза сверкали. — Не хорони меня. Снегом припороши, как зайца тогошнего, мне сойдёт…

Уже бредит, решил я. Думает, что я — галлюцинация.

В обед был фельдшер. Посмотрел, послушал, померил. Покачал головой и шепнул, что завтра придут забирать. Откуда-то узнал — не внук я вовсе, посоветовал собирать вещи. Похоже, решил, что я какой-то аферист.

Прошел день, вечер. Настала ночь. Старик за всё время не ел и не пил, не вымолвил ни слова, даже когда к нему обращались.

Я сидел у окна, разглядывая морозные узоры. Думал. И правда, зачем я здесь? Какой выход ищу? Откуда?

Да, я каждый день вспоминаю о ней, о том, как мы были вместе, как любили друг друга… как у неё прошло чувство и она ушла. Как спустя время я увидел её с другим. Как звонил каждую ночь, но не дозванивался. Как караулил у работы, но каждый раз её встречал этот. Как начал пить. Как порвал свои картины, виня их во всём. Как решил, что без неё не смогу жить…

Старик что-то прошептал. Я переспросил и вновь не расслышал. Тогда подошёл и сел у койки.

— Исповедуй меня, — попросил он.

— Хорошо…

Учитель взял мою руку.

— Я… сделал много ошибок. Пережил такое, после чего многие ломаются. Близких — никого. Последним остался. Ведьма моя почти до конца рядом, любила крепко, и ту Бог отнял… Я не жалею. Почему? Потому, что всё заканчивается. Любовь, дружба, жизнь… подходят к концу. Даже вера кончается.

Старик помолчал.

— Остаётся только… жажда жить. Я очень хочу жить… Жить!..

Он дёрнулся, будто собираясь встать. Его дряхлое тело словно засветилось силой, глаза жадно впитывали мрак хаты, ноздри со свистом вдыхали спёртый воздух…

Рука Учителя ослабла.

Всё закружилось. Я почувствовал, что проваливаюсь в пустоту. Что понемногу исчезаю.

Утром пришёл фельдшер с двумя. Я дал им денег в надежде, что не пропьют, а купят хороший гроб и похоронят, как положено. Всё-таки отец Кирилл отпел всю их родню. Погрузили тело на носилки и, недоверчиво поглядывая, ушли.

Я — снова один в пустом жилище.

Мой походный рюкзак стоял у порога. Остался лишь блокнот и карандаш. Их я держал в руках.

Что-то сломалось во мне в ту ночь, прошедшую у кровати покойного. Когда очнулся, будто бы врезался в реальность, и всё встало на свои места. Последние слова учителя — клеймом в голове.

Я открыл блокнот, начал листать с конца. Вот — лежащий на койке старик, затем — церковный зал, обеденный стол со скудной едой, зимняя улица в окне, мёртвый заяц… лицо отца Кирилла, что нарисовал сразу по приезду. Остальные листы — чистые. Но… я давно рисую в этом блокноте, не мог же всё стереть, всё своё прошлое.

— Мог, — сказал я себе.

Снял крестик, положил на печь. Оделся. Поднял рюкзак, ещё раз оглядел хату. Солнечный свет показывал каждую пылинку в воздухе. Стол пуст. Полка забита нечитанными книгами. Койка застелена.

Я улыбнулся и вышел.

Жить.