Жить Вопреки

Первые лучи восходящей Исы[1] ласково коснулись верхушек деревьев, словно погладили их, и скользнули сквозь густые кроны к земле. Через приоткрытую дверь они проникли в дом дружинника, погружённый в скорбную тишину. Пламенной богине было невдомёк, что её лик сегодня ознаменовал печальное событие — отправление в последний путь сорока трёх павших героев. Об их гибели сложат песни... Но никто не споёт о том, как целое племя год за годом травило мальчишку, пока тот не искал защиты у чудовища.

А'си не находила себе места. Лазарет, переоборудованный из обеденной залы, был переполнен. Даже самые тяжёлые походы не приносили таких потерь. В углу стонал и метался в лихорадке, не способный провалиться в блаженное забытие рыжебородый Гуннар — тот самый, что полгода назад громче всех смеялся, когда Итэш, с дрожащими руками, протянул ей зачарованный им резной оберег. Теперь на груди Гуннара алела повязка, пропитанная кровью. Его дыхание стало неровным, и он затих.

Молодая воительница судорожно вздохнула, отвела взгляд от друга и прижала ко лбу отца влажную тряпицу. Его тоже лихорадило. А'си знала: рассветный час жаден. Он забирал тех, кто сумел пережить самый тёмный час, но слишком ослаб в этой борьбе. На площади уже начинали разводить погребальные костры.

Перед глазами А'си вновь вспыхнули картины вчерашнего кошмара: синие руны, резавшие воздух, неестественно гибкие пальцы Итэша, чертившие защитные знаки. Как он преобразился! Где тот заикающийся мальчишка, что не мог поднять боевой топор? Его заклинания сбрасывали воинов с ног, словно осенний ветер — сухие листья. Лишь когда он выбился из сил, лишь когда его схватили, поставили на колени и приставили клинок к горлу, бесновавшийся дракон замер. Всего на мгновение — но этой заминки хватило, чтобы копьё метнулось и разорвало твари горло. Крик Итэша всё ещё звенел в ушах. Люди не способны так кричать. Это был вой раненого зверя, воплощённое отчаяние, всепоглощающее горе — и всё это ради чудовища. А люди? Неужели они не достойны его слёз и печали? Дети, оставшиеся без отцов, жёны без мужей? Почему неглупый мальчишка предпочёл монстра своему народу?

Позже скажут, что судьба Итэша была предрешена. Дурная кровь, ведьмин сын, он был обречён сгинуть бесславно. Но никто не ожидал, что он спутается с тварями. Мрачный, нелюдимый, учивший колдовское искусство в память о матери, он отрёкся от пути воина. Каким бы он стал, останься Вэнье жива? И пошёл бы он на предательство рода человеческого, не оттолкни его тогда А'си?

Она машинально коснулась резной подвески-оберега за поясом — той самой, что когда-то швырнула ему под ноги, заявив, что лучше останется старой девой, чем свяжет судьбу с колдуном. Зачем она её сохранила? Почему не выбросила, не сожгла?

Когда Иса достигла зенита, А'си заняла своё место в почётном карауле, присоединившись к сильно поредевшим рядам товарищей. Погребальные костры, сложенные из сухого валежника, смолистых ветвей и священного терновника, пылали алым, бросая дрожащие отблески на лица собравшихся. Сорок три воина, укутанные в грубые саваны, расшитые алыми нитями в честь безжалостной Исы, лежали на высоких помостах, окружённых кольцами из белых камней. Их оружие — мечи с потемневшими от крови клинками, копья с обугленными древками, щиты с выщербленными рунами — покоилось рядом, словно стражи, провожающие павших в чертоги Пламенной богини. У подножия каждого костра стояли глиняные чаши с маслом и травами, чей аромат, по поверьям, должен был умилостивить Ису и указать душам путь к её огненному трону.

Сжигание тел началось с первыми лучами рассвета, когда жрица, облачённая в чёрный плащ с алыми рунами, воздела руки к небу. Её голос, хриплый от слёз, вплетал древний напев в треск пламени, призывая Ису принять души героев и очистить их от скверны драконов. Факелы, освящённые в храмовом огне, вспыхнули в руках старейшин, и вскоре костры взревели, заглушая приглушённые рыдания вдов и сирот. Пламя жадно лизало дерево, и вскоре костры взревели, словно живые, наполняя воздух едким смрадом горящей плоти, смешанным с ароматом трав и хвои. Никто не отводил взгляда: смотреть, как огонь пожирает тела, было долгом перед павшими и Исой. Только так можно было уберечь мёртвых от скверны, что поднимала их из могил, обращая в тварей с пустыми глазами.

В старые времена, до прихода крылатой тьмы, тела омывали ледяной водой из священных источников и хоронили под курганами, увенчанными рунными камнями. Теперь же огонь стал единственным спасением.

А'си стояла у края площади, вцепившись в древко копья так, что побелели костяшки. Её лицо, покрытое сажей и пылью, оставалось неподвижным, но внутри всё горело, словно она сама была частью этих костров. Каждый треск ветвей, каждый всполох пламени отдавался в её груди, как удар молота по наковальне. Она видела, как огонь пожирал Гуннара, которого всё же забрал рассвет. Видела, как таяли черты других воинов, с которыми она делила хлеб и клятвы.

Но хуже всего была мысль, что где-то среди углей могли быть останки Итэша. Или его не удостоили даже огня? Жрица назвала его отступником, «падшим огнём», предателем, укравшим пламя Исы для драконов. Бросили ли его тело на растерзание падальщикам, как еретика, недостойного милости богини? А'си пыталась прогнать эту мысль, но та вгрызалась в неё, как шипы терновника, устилавшего костры.

А'си ненавидела себя за эту боль. Жрецы учили, что Иса не терпит предателей, что их души обречены на вечное скитание, отверженные богиней. Почему же её сердце сжималось при воспоминании о крике Итэша — том нечеловеческом вое, что разорвал ночь, словно клинок? Почему она не могла просто проклясть его, как все остальные? Он выбрал чудовище. Он повернулся спиной к племени, к ней. И всё же... Её пальцы, дрожа, коснулись резной подвески-оберега за поясом — той самой, что она швырнула ему под ноги, когда он робко протянул ей ветвь папоротника, пряча глаза. Тогда она сказала, что лучше останется старой девой, чем свяжет судьбу с колдуном, с ведьминым сыном. Зачем же она всё-таки сохранила эту подвеску? Она представляла Итэша — не того, что чертил синие руны, защищая дракона, а того, чьи плечи дрожали от стыда, когда толпа смеялась над ним. Что она могла сделать иначе? Не оттолкнуть? Не назвать изгоем? Не отвернуться, когда другие травили его, как загнанного зверя? Не раскрывать вождю дружбу Итэша с тёмной тварью, которой она стала невольной свидетельницей? Она ведь была всего в паре шагов от чудовища, один удар секиры мог всё предотвратить, не струсь она, не сбеги за подмогой! Или если бы она промолчала, Итэш сбежал с чудовищем, как и планировал, исчез бы как страшный сон…

Пламя одного из костров взметнулось выше, и в его вихре А'си почудились синие искры — словно отголоски рун Итэша. Она зажмурилась, но видение не уходило. Вопросы жгли её, как угли под ногами. Зачем он это сделал? Почему предпочёл тварь людям, которые были его кровью? Неужели вечное скитание бесплотным духом лучше, чем прощение обидчиков? Так почему же его боль, его горе ранили её сильнее, чем смерть сорока трёх воинов? И если он был так неправ… почему её душа разрывалась, будто она сама предала кого-то? И ведь предала. Воспользовалась доверием, обещала сохранить тайну — и тут же раскрыла её.

Жрица завершила напев, и её голос, дрожащий, как тростник на ветру, затих. Толпа начала расходиться, оставляя за собой шёпот молитв и запах пепла. Костры догорали, и ветер уносил серый прах к далёким горам, где, по преданиям, обитали тени павших. А'си осталась стоять, глядя на угасающее пламя. Её пальцы всё ещё сжимали подвеску, и в этот момент она поняла: эта ночь, Кровавая ночь, изменила всё. Что-то внутри неё сгорело вместе с этими кострами — вера в правоту своего народа, в их непогрешимость. Осталась только пустота... и тень мальчишки, которого она не сумела понять.

***

Мира нахмурила светлые бровки и, бросив взгляд на старшего брата, чьи голубые глаза искрились скрытой смешинкой, тяжко вздохнула. Она опустила голову, словно стыдясь чего-то, хотя стыдиться, в общем-то, было нечего. Этой ночью её вновь навестил вещий сон — яркий, как всполох огня, и тревожный, как далёкий рёв в ночи. Мать рассказывала, что её бабка, Насья, тоже видела грядущее, заглядывала в прошлое людей, говорила с духами земли и воды, чуяла ложь и предсказывала, будет ли год урожайным или голодным. За это Насью не любили — косились, шептались за спиной, но уважали. Знали: к ней можно прийти за помощью, и она не откажет.

В их селении, как и в общинах на сотни дней пути вокруг, многие женщины практиковали «магию» — нашёптывали заклинания, варили зелья, гадали по травам. Но настоящая сила была лишь у немногих: у Насьи да у пары девиц из соседних деревень. В свои одиннадцать лет Мира уже понимала: их колдовство — лишь попытка прикоснуться к великой тайне Природы, неумелая и корявая. Истинных чудес не случалось, а редкие совпадения были игрой случая, не более.

Но Мира была иной. Она умела различать сны: простые, что рисовали возможный путь событий, и сложные, где переплетались десятки вероятностей, как нити в ткацком станке. Судьбы нет, твердила она себе, есть только вероятности, и жизнь каждого — в его собственных руках. Если сосредоточиться, Мира могла заглянуть в прошлое человека — увидеть его тени, его выборы — и предугадать, куда они приведут. Но об этом она молчала. Лишь Раден, её старший брат, знал, что таилось в душе девочки. Он слушал её, помогал, как умел, и хранил её тайны.

Люди любили тех, кто вымаливал у духов богатый урожай, победы для князя или лёгкую зиму. Но Мира этого не умела. Она могла лишь открыть людям их суть, их возможные пути — правду, которую они не хотели слышать. За это её, как и Насью, не жаловали. О бабке уже почти забыли — таких, как она, народ быстро вычёркивал из памяти, боясь потревожить покойницу грубым словом.

Но этой ночью сны Миры изменились. Вероятности перевернулись, разметались, как листья в бурю, и половина их рассыпалась прахом. Что-то произошло — нечто, способное переломить ход истории. Во сне она видела юношу возраста Радена. То он стоял на утёсе, вглядываясь в звёздное небо, ветер трепал его волосы, а в глазах отражались огни далёких пожаров. То он мчался среди облаков, оседлав Крылатого Змея, чьи чешуйки сверкали, как обсидиан под луной. То плакал, стоя на коленях у мёртвого Змея, чья кровь алела, как закат. То скалился, подобно волку, разя окруживших его воинов синими всполохами магии. То счастливо обнимал Змея за шею, смеясь, как дитя.

Горе и радость, одиночество и надежда, смерть и жизнь — всё сплеталось в его судьбе.

И в каждом видении — он и его Крылатый Змей.

Раден, выслушав сестру, лишь покачал головой и велел молчать. «Люди испугаются» — сказал он. — «Змей — дурное предзнаменование». Он знал старые сказы о землях на западе, где люди, отдав души тьме, оседлали крылатых тварей, словно коней. Но то были байки путников, не больше. Раден и сам видел сны, подобно сестре, но никому о них не говорил. Не мужское это дело — подражать ведуньям. Он научился запирать свой разум от видений, но Мира была другой. Слишком умная, слишком своевольная, слишком далёкая от мира, что окружал её. Её тоскливый взгляд в даль пугал даже его. Кто возьмёт такую в жёны?

Этот вопрос пока не тревожил Миру так, как её сверстниц, что были старше на пару лет. С девчонками она не ладила — их мечты о замужестве и хозяйстве казались ей чужими. Лишь Лада и Малья не сторонились её. Лада, с её неиссякаемой радостью, любила лес за прохладу и цветочные ковры, из которых плела венки. Малья, более чуткая, замечала тень в глазах Миры и беспокоилась за неё. Этой ночью, после сна, Мира была сама не своя — рассеянная, задумчивая, она спотыкалась на каждом шагу, и лишь подруги спасали её от падений.

Мать отправила девочек в лес за целебными травами, что расцвели в эти дни, наполняя тенистые поляны и залитые светом луга дурманящим ароматом. Лес дышал летом — фиолетово-розовые цветы колыхались от ветра, пчёлы гудели, а ягоды земляники, спелые и тёплые, прятались среди листвы. Мира, поправив пучки трав в своей корзине, которую доплела только вчера, побрела к кустику с мелкими фиолетовыми цветами. Их аромат — сладкий, с горчинкой — напоминал ей о зимних вечерах, когда мать заваривала чай, укутывая её и Радена тёплым теплом. Лада, смеясь, собирала ягоды, мечтая о венках, а Малья, бросая взгляды на Миру, молчала, чувствуя её смятение.

Среди стройных берёзок легко было заблудиться, но девочки держались рядом. Когда Иса стала клониться к закату, они повернули домой, с корзинами, полными трав и ягод. Мира, протягивая Радену горсть спелых ягод, поймала его улыбку и сама рассмеялась. Да, Змей и юноша пугали её, но они были где-то далеко, за морем, в мире её снов. А здесь был Раден — её брат, который не даст её в обиду никакому Змею. И всё же, в глубине души, Мира чувствовала: ни Змей, ни юноша не были злыми. В их судьбе было что-то иное — свет, затмеваемый тьмой, и надежда, что не гасла даже в смерти.

***

Сигурд не находил себе места. Жалость к непутёвому сыну раздирала его сердце, но её тут же вытесняла злость — на Итэша, на себя, на безжалостную судьбу. Боль утраты терзала вождя: больше половины дружины полегло в Кровавую Ночь. Верные воины, с которыми он делил хлеб, клятвы и тяготы походов, обратились в пепел на кострах Исы. Где сыщешь таких нынче? Каждый готов продать родную мать за горсть серебра.

Вина, гнев, тоска и сотни безымянных чувств бушевали в груди Сигурда, но он держал их в узде, как норовистого скакуна, готового сорваться в пропасть. По его молчаливому приказу Итэша не убили. Никто не посмел возражать вождю — то ли не поняв его, то ли не пожелав понять.

Можно ли винить мальчишку? Проклинать за то, что они сами недосмотрели? За их собственное упущение, за годы насмешек, что толкнули его к чудовищу? Но племени нет до этого дела.

Едва алые костры Исы, окружённые белыми камнями, догорели, пожрав тела павших, Сигурд собрал отряд и повёл его в долину озера Та — туда, где развернулась бойня. Ветер нёс горький запах смолы и крови, а над поляной висела тишина, тяжёлая, как предгрозовой воздух.

— Сигурд! — подбежал один из воинов, запыхавшийся, с тревогой в глазах. — Итэша нигде нет! Ни тела, ни следов! И дракона тоже нет! — В его голосе мешались страх перед наказанием и странное предвкушение, которое раздражало вождя сильнее, чем трусость.

— Вижу, — холодно ответил Сигурд, оглядывая поляну. Камни, покрытые копотью, пятна крови и глубокие борозды от когтей дракона были единственными свидетелями вчерашнего ужаса. Но где сама тварь? Неужели Итэш сжёг её? Или кто-то другой укрыл следы?

— Прикажешь искать? — воин прервал его мысли, переминаясь с ноги на ногу.

А был ли смысл? Итэш знал лес лучше всякого охотника на Бетене. Его не найти, если он сам того не захочет. Выживет — молодец. Погибнет — сам виноват. Дороги назад нет.

— Зачем? — голос Сигурда звучал безжизненно, как шёпот ветра над пустошью.

Но в душе его тлела тоска, острая, как обсидиановый клинок жрецов Исы. Вчера он потерял не только воинов, но и членов семьи. Один из костров зажгли для Сайхэ, оставившего сестру Сигурда, вдовой, а четырёх девчонок и нервного юношу — сиротами. Сигурд, конечно, поможет Лауре воспитать племянников, его дом всё равно в последние годы был болезненно пуст… Но теперь он лишился последнего, что осталось от Вэнье. Итэш был её отражением — те же зелёные глаза, что сияли, когда она рассказывала о звёздах, тот же упрямый изгиб губ, когда спорила с жрецами о старых рунах. Сигурд помнил, как пятилетний Итэш, сидя у её ног, слушал сказы о древних духах, а потом, смеясь, чертил пальцем в золе узоры, похожие на её заклинания. Вэнье учила его видеть мир иначе — не как воин, а как тот, кто слышит шёпот леса. После её смерти Итэш стал тише, замкнулся, но те узоры он продолжал чертить — уже не в золе, а в воздухе, синими искрами, что пугали племя. Его народ не любил Вэнье, чужестранку с зачаровывающими глазами. Но пламя танцевало на кончиках её пальцев, синее, жгучее, и жрицы, скрепя зубами, благословили брак.

Сигурд давно мог женился вновь, завести семью, как подобает вождю — Вэнье этого бы хотела, чтобы он не посвящал жизнь скорби, а пошёл дальше и был счастлив. Он мог бы растить сыновей, наследника, что повёл бы Бетен к славе. Но Итэш, с его тихой неприязнью к чужим в доме, невольно останавливал его. Мальчика ужасала идея, что отец приведёт в дом мачеху. И Сигурд всё делал для сына. Не запрещал бродить по лесам, где тот часами сидел у ручьёв, шепча что-то камням. Искал у торговцев книги с рунами и заклинаниями, несмотря на косые взгляды жриц Исы, клеймивших колдовство как «чёрное небо», украденное у драконов. Позволял Итэшу уклоняться от тренировок с мечом, хотя зять, отец его племянника, ворчал, что мальчишка растёт слабым. Сигурд видел: Итэш не слаб, он просто иной. Помнил, как однажды, после бури, сын принёс домой раненого ястреба и выхаживал его, пока тот не улетел. «Он не хотел умирать», — сказал тогда Итэш, и в его глазах была та же искра, что у Вэнье. Неужели Сигурд ошибся, дав ему волю? Неужели эта воля привела его к дракону?

— Его надо поймать и казнить! — выпалил воин с глупым воодушевлением, словно надеясь угодить вождю. — Предатель не должен жить!

Сигурд взглянул на него, и воин отступил, поймав в глазах вождя холодную сталь. Этот потрёпанный боец думал, что побег Итэша — причина, по которой Сигурд постарел за день на годы. Но он ошибался.

— Зачем? — повторил Сигурд, отворачиваясь. — Если голод не доконает, так зверьё лесное растерзает. Некогда тратить силы. Нужно восполнять потери.

Он лгал. В глубине души Сигурд знал: Итэш выживет. Верил в это отцовским сердцем. Желал этого. Желал, чтобы его сын, душа ветряная, что ненавидела насилие, нашёл новый путь, добрую судьбу. Пусть не на Бетене, где пепел Кровавой Ночи всё ещё кружит над землёй.

Может, Итэш станет торговцем, как те, что приплывали на Бетен с островов, привозя ткани, специи и книги, от которых глаза мальчишки загорались. Сигурд вспомнил, как Итэш, ещё ребёнком, тащил его к причалу, чтобы послушать байки мореходов о далёких землях, где царит вечное лето, а звёзды светят ярче. Или он примкнёт к другому племени, повзрослеет, женится, станет отцом. Смышлёный, с искрой Вэнье в сердце, он сумеет построить жизнь.

Но тень сомнения не покидала Сигурда. А вдруг Итэш вернётся? Не с местью — на это он не способен, — а с болью в глазах, прося прощения. Сможет ли вождь простить? Сможет ли племя забыть предательство? Или Иса уже вынесла свой приговор? Жрицы твердили: «Падший огонь», предавший богиню, должен страдать вечно. Но Сигурд смотрел на пепел и думал: если Итэш сжёг дракона, как жрецы сжигают скверну, был ли он предателем? Или он искал в той твари то, чего не нашёл среди людей?

***

Горы темнели на горизонте — холодные, неприступные, словно растворённые в голубоватой дымке. Их силуэт, расплывчатый и отчуждённый, будто отгораживал мир живых от чего-то древнего и непостижимого. Всадники соседних племён туда не ездили, а чужеземные воины, осмелившиеся приблизиться, никогда не возвращались — погибали, храбрые в своей отчаянной глупости.

С такого расстояния хмурые вершины казались крошечными, почти игрушечными. Но племя Айши знало: это и есть граница — край обитаемой земли, начало священных Чёрных Гор. Никто не смел переступить её. Люди туда не заходили. Всадники зорко следили за этим.

Говорили, её народ произошёл не от волков, которых ныне превозносили и почитали племена востока, севера и запада, — а от великих Крылатых Змеев далёкого юга, обитавших в тех самых горах. Их духи оберегали покой, и их потомки — всадники — беспощадно карали всякого, кто посмел бы нарушить запрет и ступить на святую землю.

Айша вновь хмуро всмотрелась в горизонт. Её долг — долг воительницы и хранительницы древних традиций — был ясен: Чёрные Горы должны остаться неприкосновенными. Всякий, кто дерзнёт отправиться туда, — умрёт.

И она поможет им быть низвергнутыми в бездну.

Как это делают её братья и сёстры.

Как сделает это и Таир — верный, горячий, нервно переминающийся с ноги на ногу жеребец, готовый по первому её зову взмыть в галоп, обогнав соколов и сам ветер.

Айша ласково провела рукой по щеке коня. Он повернул голову, взглянул на неё своими большими, умными глазами. Она шепнула ему — тихо, почти про себя — подождать.

Её час ещё не настал.

***

Когда первые лучи Исы коснулись верхушек деревьев, окружавших долину, Итэш уже давно не спал. Глубокой ночью он нашёл в себе силы подняться, но лишь для того, чтобы просидеть до рассвета, глядя в пустоту. Тела павших воинов исчезли — их, верно, унесли соплеменники, лишив лесное зверьё кровавого пира. Лишь присутствие Итэша, несмотря на его измождённое состояние, держало волков и воронов на расстоянии от тела его духовного брата, Байеса.

Запах крови, пропитавший выжженную землю, душил. Спазмы скручивали пустой желудок Итэша, и его рвало желчью, оставляя во рту едкий, кислый привкус. Поношенная одежда, порванная в клочья, была заляпана грязью и кровью — его собственной и чужой. Царапины и ссадины саднили, а голова гудела, словно по ней ударили дубиной. Возможно, так и было, но память милосердно стёрла тот момент. Сон и явь сплелись в причудливый узор, пугая и сбивая с толку. Что ему приснилось, а что произошло?

Одно было ясно: Байеса больше нет.

Итэш с тоской взглянул на ручей, что журчал у края ущелья, отражая алые блики рассвета. Он подошёл к воде, наклонился и ополоснул руки. Снова. И снова. С остервенением оттирал кожу, будто алые разводы, растворяющиеся в потоке, могли смыть не только кровь соплеменников, но и его вину. Иллюзия. Кожа, очищенная от кровавой корки, оказалась неестественно бледной, с сероватым оттенком, словно жизнь покинула её вместе с Байесом. Веснушки, обычно золотистые, казались чёрными точками в сумраке утра. Итэш вгляделся в своё отражение, смутное, дрожащее на поверхности воды. Тот же нос, те же тонкие губы, та же худая шея, что дразнили воины, называя девичьей. Но глаза... Они были другими. Покрасневшие, воспалённые от слёз, они утратили свой зелёный цвет, став серыми, почти безжизненными, как пепел догоревшего костра. Что-то в нём сломалось — неуловимое, но необратимое.

Одежду отстирать не удалось бы — она истрепалась до ниток и грозила рассыпаться при первой попытке. Сил почти не осталось, как и желания жить. Зачем? Еда ради еды, тепло ради тепла — бессмысленное существование. Но сдаваться нельзя. Его не добили сразу, и в этом Итэш видел призрачный намёк: отцу не всё равно.

Сигурд дал ему шанс, тонкий, как лунный луч.

Глупо его упускать.

Щемящее чувство сдавило грудь, защекотало в горле, но слёз не было — они иссякли вчера, вылившись потоком за Байеса. Мысли растворились в монотонном гуле, что заполнил разум. Он не раздражал, не отвлекал, а, напротив, помогал сосредоточиться. Эмоции отступили, уступив место холодной решимости.

Стиснув кулаки до боли, он прикрыл глаза, досчитал до десяти и решительно направился к телу Байеса. Сжав зубы, чтобы не закричать, он в последний раз коснулся чешуйчатой спины друга, погладил её, холодную и неподвижную. В памяти всплыли дни, когда Байес учил его летать — не на крыльях, а в душе. Они сидели на прибрежных скалах, и дракон, щурясь в лучах заката, говорил: «Мы — дети бесконечного пламени, Итэш. Наш Творец дал нам душу, что горит вечно». Тогда Итэш смеялся, не веря, что человек и дракон могут быть братьями. Но Байес показал ему звёзды, что сияли в его глазах, и лес, что пел под его крыльями. Он дал Итэшу дом, которого тот не знал среди людей.

— Я не ведаю, как твой народ хоронит своих павших товарищей, — прошептал Итэш, — но я не позволю Мраку осквернить тебя.

Вспомнить руны для ритуала было трудно — разум затуманился от боли и голода. Чертить их на выжженной траве, среди камней, пропитанных кровью, оказалось ещё сложнее. Но Итэш не мог отступить. Никто, кроме него, не проводит Байеса в последний путь. Он начертил синие печати, что дрожали в воздухе, как отголоски их ночных разговоров, когда дракон учил его магии — не той, что жрецы Исы клеймили как «чёрное небо», а той, что связывала душу с пламенем Творца.

— Ты говорил, тело — тлен, а душа бессмертна, — сказал Итэш, и его голос дрогнул. — Мы — дети пламени...

Живых драконов магия защищала от огня, но мёртвые, как оказалось, горели, словно сухой валежник. Пламя, вызванное рунами, охватило Байеса, и Итэш смотрел, как оно пожирает чешую, превращая брата в пепел. Он не плакал — слёз не осталось. Выкопав кинжалом ямку в каменистой почве, Итэш собрал тёплый ещё прах и закопал его, перетащив сверху тяжёлый валун, чтобы никто не потревожил покой друга.

— Мы встретимся, брат, — прошептал он. — Я найду тебя. Обещаю.

На земле осталась одна чешуйка — крупная, тёмная, тяжёлая, поблёскивавшая как обсидиан. Итэш поднял её, ощутив холод её гладкой поверхности. Символ их дружбы, короткой, но яркой, как падающая звезда. Символ вины, что будет жечь его вечно. Он убрал чешуйку в поясной мешок и направился к нагромождению камней, где пряталась корзина — их план побега, что провалился в шаге от свободы. Они с Байесом готовились уйти. Ещё позавчера, укрывшись в пещере, они сплели эту корзину, смеясь над тем, как Итэш путает узлы. Байес дразнил его, называя «нелепым птенцом», но глаза дракона сияли теплом. В корзине было всё: сушёное мясо, фляга, верёвка, книга рун, что Итэшу принёс когда-то отец. Они мечтали о Тау-Ри, подпиравших небеса горах, где располагалось гнездо Байеса, где, по его словам, небо горит звёздами, а драконы поют гимны Творцу. Но они не успели. Чуть-чуть.

Итэш взвалил корзину на плечи и выбрался из ущелья. Окинул его взглядом — прощальным, как с прежней жизнью. С Бетеном, где он был сыном и другом, братом и жертвой, изгоем и отступником. Теперь его путь лежал в Тау-Ри. Он станет гонцом, что принесёт весть о гибели Байеса. Он должен увидеть Гнездо, где звёзды, как обещал брат, ближе, чем где-либо. А дальше он найдёт учителей, что помогут совладать с бурлившей у него под кожей мощью. И тогда — все они ответят за ту боль, что он испытал.

Есть вещи, которые невозможно простить.

Никому.

— Я буду жить, — сказал Итэш, сжимая чешуйку в руке. — Вопреки всем. За тебя и ради тебя, брат.

[1] Иса — светило мира Леда, где и происходят все события истории. В разных культурах её считают одной из двенадцати Творцов, создавших миры, богиней жизни и женой Всесоздателя или богиней огня.