Живая маска для Безликой

Дождь в Пристанище Безликих шёл всегда одинаково — уныло и безнадёжно. Капли, тяжёлые от забытых чувств, падали медленно. Иногда, повисев в сером воздухе, они казались Лили хрустальными сферами, внутри которых мелькали обрывки чужих эмоций: алый всплеск ярости, синяя тоска, жёлтый смех, оставшийся без хозяина. Она в детстве пыталась собирать их в банку, надеясь, что если набрать достаточно, они сольются в нечто целое. Не слились. Так и жили — осколками в стекле.

Она сидела на скрипучем пороге своей хижины — грубой клетки из глины и серого тростника — и пыталась совершить чудо. Слепить из ничего нечто. Приклеить к своему лицу то, чего у неё от рождения не было.

Маска была тяжёлой, нелепой и пахла горьким пеплом. Её слепили из чёрной глины с берега Молчаливой реки, замешанной на собственных слезах — говорят, они укрепляют связь. А скрепляло всё это слюна пяти ночных светляков, пойманных с риском для пальцев. Их бледно-серебристое свечение в Этерии считали клеем для душ. По крайней мере, так утверждал старик Гренн, которого все считали сумасшедшим.

— Держись, — прошептала Лили, прижимая холодную, влажную массу к щекам. — Хотя бы сегодня.

Она зажмурилась и попыталась вообразить Глиммерштадт. Лишь из рассказов редких странников — она знала о городе, где у каждого хрустальная маска «Безупречности» и «Успеха», а тротуары сами светятся в такт вежливым, отточенным фразам.

Она никогда его не видела. Весь её мир упирался в ржавую арку на въезде в Пристанище. Здесь всё было выцветшим, подёрнутым грязью и дождём. Здесь не было лиц — только опущенные плечи, потрепанная одежда, серое небо.

Но она могла вообразить себя в Глиммерштадте — той, на кого не показывают пальцами. Кого не гонят прочь.

Глина на мгновение словно прилипла. Сердце Лили ёкнуло.

И тут же маска рухнула ей на колени, разломившись пополам с тихим, издевательским хлюпом.

— И не прилипнет, — раздался рядом голос, похожий на скрип старого дерева. — Холст не для этого. Холст — чтобы на нём жизнь рисовала. А ты опять раму прилепить пытаешься.

Старик Гренн сидел, скрючившись, под навесом напротив и чинил ту же корзину, что чинил, кажется, все шестнадцать лет жизни Лили. Его считали безумцем за привычку говорить с невидимыми собеседниками и утверждать, что «краски спят под кожей». Но его корзины были самыми крепкими в Пристанище.

— Я не холст, — сквозь зубы процедила Лили, собирая осколки. — Я человек.

— А кто спорит? — усмехнулся Гренн, не отрываясь от плетения. — Человек и есть холст самый что ни на есть первосортный. А ты зачем-то форму лепишь. Белую пытку себе устраиваешь.

Слово «пытка» Лили понимала слишком хорошо. Но при чём тут «белая»? Она так и не спросила, решив, что старик, как всегда, несёт странное. Но фраза засела где-то глубоко, как заноза — непонятная и потому ещё более досадная.

Старик углубился в плетение, и Лили, как часто бывало, увидела вокруг его корявых пальцев слабое, тёплое сияние — ясное, медово-жёлтое, повторяющее каждое движение. Лили видела такое «сияние» всегда. У кузнеца Брона — короткие, яростные алые вспышки. У травницы Эльмы — спокойную зелёную дымку. Она давно поняла, что другие такое не видят. Это была её личная странность — ненормальность.

Она встала и пошла прочь, засунув руки в карманы. Пристанище Безликих просыпалось, выползая из хижин. Их было несколько десятков. Те, чьи маски разбились и не восстановились. Те, кто сбросил их добровольно, не вынеся тяжести. Те, кто, как Лили, родились «пустыми» — редкий и, по общему мнению, несчастный дефект души. Они были изгоями не по закону — законы Этерии их просто игнорировали. Они были изгоями по сути. Мир, построенный на личинах, не понимал, что делать с теми, у кого нет лица. Здесь не было ни надежды, ни ярости — только тупая, серая апатия — сладкий яд, который пили, чтобы не чувствовать боли от своего же существования. Одни мечтали забыться. Другие — вновь обрести маску, любую, лишь бы не эту неприкрытую боль. Лили принадлежала ко вторым. Её желание было эгоистичным, жгучим и простым: стать нормальной. Чтобы её не боялись. Чтобы на неё смотрели не с отвращением, а с признанием.

Грохот деревянных колёс и тяжёлое, каменистое дыхание прервали её мысли. На въезде стоял караван.

Три грубые повозки, запряжённые камнеходами — живыми грудами сланца и мха на четырёх мощных ногах. Существа вздыхали с интервалом в минуту, и из их каменных пастей вырывался звук, похожий на ветер в глубокой пещере. Но важнее были люди. Их маски были дубовыми, тёмными, покрытыми сетью трещин, как старая кора. Торф-Град. Консерваторы, традиционалисты. Что им было нужно в этом болоте отчаяния?

Безликие потянулись к каравану, как мотыльки на тусклый огонёк — вяло, без особой надежды. Лили влилась в их число. Она видела, как грузчики разгружают тюки с солью и сушёными кореньями. Их маски — «Усердный работник» — были проще, но не менее тяжёлыми. Движения были отточены, автоматичны. И вот один из них, юноша, это выдавала худоба плеч под грубой тканью, поскользнулся. Тюк с громким хлюпом шлёпнулся в лужу.

Всё замерло. Юноша застыл, и его деревянная маска не смогла скрыть того, что произошло внутри. Е Его свет души — то самое «сияние», которое видела только Лили — вспыхнуло ослепительным, паническим алым цветом и сжалось в тугой, дрожащий комок. Он боялся не насмешек. Он боялся провала. Провала в глазах того, чья маска была украшена резными узорами старшинства и которая теперь медленно поворачивалась в его сторону.

Что-то щёлкнуло в Лили. Не героизм. Это было жгучее, почти физическое воспоминание — как её собственная глиняная маска разламывалась на коленях с тем же тихим, унизительным хлюпом. Та же беспомощность. Безотчётное движение вперёд стало реакцией ещё до того, как она это осознала. Она поймала взгляд юноши через прорези в маске. Полный ужаса. И тогда она нашла единственное оружие, какое было у неё в жизни, — умение быть не такой, как все. Она рассмеялась. Лёгкий, непринуждённый смешок, разрушающий напряжение.

— Эй, — сказала она, уже подойдя совсем близко, на расстояние вытянутой руки. Теперь их было только двое в этом микромире между повозкой и лужей. — Не бойся. Все когда-нибудь роняют. Даже они, — она кивнула в сторону важного старшины.

Юноша вздрогнул. Его алое, испуганное сияние дрогнуло. Острый страх начал смешиваться со смущением, с облегчением. Маска не изменилась, но её давление на него, та самая невидимая тяжесть, что заставляла его съёживаться, — ослабло. Он коротко, почти неосязаемо кивнул и нагнулся за тюком.

Именно в этот момент, там, где в серую землю впиталась капля его пота, что-то произошло. Проклюнулась травинка. Её кончик был не зелёным, а тускло-золотистым, как старое позолоченное письмо.

Никто, кроме Лили, не заметил. Ни грузчики, копошившиеся у повозок, ни Безликие, безучастно наблюдавшие со стороны. Ни даже старшина, уже отвернувшийся с выражением молчаливого презрения в каждом движении. Золото было призрачным, мимолётным.

Не отрывая взгляда от земли, Лили присела и осторожно дотронулась до травинки кончиками пальцев.

— Любопытно, — прозвучал рядом тихий, задумчивый голос. — Очень любопытно.

Лили вздрогнула и отшатнулась, засунув руки в карманы с невинным видом. Незнакомец стоял так близко, что она могла разглядеть тончайшие прожилки на его маске. Она была не из дуба и не из хрусталя. Из светлого, полированного дерева, на котором жил единственный узор: тонкий стебелёк, тянущийся от виска, с едва намеченным бутоном на конце. А за маской... За ней пульсировало спокойное, глубокое сияние, похожее на отблеск солнца в лесном озере — зелёное, коричневое, золотое.

— Я ничего не делала, — быстро сказала Лили, отступая на шаг.

— Именно это и интересно, — ответил незнакомец. Его голос был тёплым, с лёгкой, едва уловимой усмешкой где-то в глубине. — Большинство старается что-то сделать. А ты просто... была. И этого оказалось достаточно для маленького чуда.

— Какое чудо? Травинка? Она же...

— Видна лишь тем, кто смотрит не только глазами, — закончил он за неё. — Меня зовут Элиан. Сегодня.

— Сегодня?

— Имена, как и маски, иногда стоит менять. Сегодня я — Тот, Кто Видит Росток. А ты... — Его маска, казалось, внимательно изучала её. — Ты та, кто его поливает, сама того не ведая. Чистый лист — страшная сила. На нём можно написать что угодно. Или... нарисовать.

Лили почувствовала, как по спине побежали мурашки. Не от страха. От странного, щекочущего предвкушения.

— У меня нет красок, — пробормотала она, и в её голосе прозвучала вся горечь лет, прожитых в пустоте.

— Зато у тебя есть нечто большее, — загадочно произнес Элиан. — У тебя есть выбор. Остаться здесь, где тебя считают браком мироздания. Или узнать об этом «нечто большем». И узнать о радужной Кисти Первозданного.

Слова повисли в воздухе. Кисть Первозданного. В легендах, которые шептались по ночам, это была вещь, дарующая свою, истинную маску. Но сейчас, глядя на спокойную маску Элиана, Лили подумала, что, может быть, подлинная легенда звучит иначе.

— Это же просто миф, — выдохнула она.

— Самые важные вещи часто ими притворяются, — заметил Элиан. — Говорят, Кисть — не волшебная палочка. Она не даёт готовых ответов. Она — как зеркало для тех, у кого хватит смелости в него взглянуть. Я иду в сторону Глиммерштадта. Путь скучен. Компания, способная видеть золото в грязи, его скрасит.

Предложение висело в воздухе, прозрачное и опасное, как мыльный пузырь. Весь её опыт, вся осторожность, выученная в Пристанище, кричала: «Ловушка!». Но её упрямство — то самое, что годами заставляло её лепить маски из глины — вдруг ощетинилось. «А что, если нет? Что, если это мой шанс?» Внутри поднималось не любопытство к смыслу, а знакомое, едкое пламя. Жажда доказать. Всем в Пристанище и самим богам, если они есть. Она найдёт эту Кисть, получит самую великолепную маску, какую только можно вообразить. И тогда все увидят, что она не пустое место, не брак. Её эгоизм, её гордыня, её обида слились в единый, неумолимый порыв — одним-единственным словом: «ДА!».

— Зачем я вам? — всё же выдавила она, стараясь казаться взрослее.

— Зеркала устают отражать одно и то же, — повторил он свою загадку. — Иногда им нужно новое отражение. Как и мне — новый взгляд на старые вещи. Мне интересен твой рисунок, Лили. Даже если ты его ещё не начала.

Он уже поворачивался, делая первый шаг к дороге, что вела прочь от серости, прочь от хижин, прочь от жизни, которая была похожа на падающую глиняную маску.

Лили оглянулась в последний раз. На Гренна, бормочущего что-то своей корзине. На дождь из чужих эмоций. На своё прошлое.

А потом шагнула вперёд, навстречу Элиану, навстречу дороге и мифу о Кисти.

— Я иду с вами.

— Отлично, — сказал Тот, Кто Видит Росток. — Тогда начнём рисовать.

И мир вокруг, казалось, на мгновение перестал быть просто серым. В нём появился оттенок — неясный, зыбкий, как обещание. Обещание того, что если очень захотеть, даже на самом чистом, самом пустом холсте может появиться первый, робкий мазок.