Живая свеча

Сумерки накрывали зимним саваном Ленинград. Комната постепенно наполнялась звенящей тишиной, в которой ночные тени одиночества медленно протягивали свои жуткие и причудливые узоры со всех сторон к беспомощно стоявшей на коленях девочке. Малышку знобило, но она не чувствовала затекших ног и кутавшего ее холода. Зима выдалась настолько холодной, что иней покрывал стены видавшей виды квартиры, и сжимал сердце тисками безысходности. Сегодня опять бомбили, и где-то поблизости очередной разорвавшийся снаряд отозвался гулом в ушах и содроганием дома, стены которого едва не заходили ходуном от удара. «Это гром, это просто гром», - шептала про себя Вера, стараясь не думать о присутствии смерти в своей жизни. Но она была рядом. Сегодня не стало бабушки, столь близкой и горячо любимой. Свою маму девочка не помнила. Она умерла еще при родах, успев дать жизнь Верочке, которую старались окружать любовью и заботой отец с бабушкой. Вера вспоминала, как провожала отца на фронт, махая ему на прощание маленьким потертым носовым платочком, и крича «Возвращайся скорее». Бабушка же, молча утирая катившуюся по щеке слезу, обнимала девочку.

Вера помнила, как ночами бабушка, уложив ее спать, вставала на колени и чуть слышно шептала молитвы. Девочка не помнила всех слов, но сквозь дрему слышала размеренный шепот старушки, медленно осенявшей себя крестным знамением. Несколько бумажных икон висели в углу, и неспешно догорающий огарок свечи словно теплился надеждой на новую, счастливую жизнь. И теперь сама Вера стояла на коленях перед иконами, и последняя свеча, наконец догорев, погасла, медленно поднявшись вверх тоненькой прозрачной струйкой, словно чья-то душа, взлетающая в небеса. «Наверное, и бабушка так же ушла на небо», - подумала девочка. Старушка совсем ослабела от голода, отдавая свой скудный паек девочке. И сегодня она просто ушла. Не в силах подняться с постели, бабушка все продолжала шептать молитвы, которые становились лишь тише и тише, под конец превратившись в едва уловимое шевеление губами. Но вот они замерли, лицо превратилось в застывшую маску, а глаза так и остались открытыми, устремившись в потолок. Вера испуганно смотрела на бабушку, после чего, испугавшись звуков разорвавшейся недалеко бомбы, убежала в свою комнату.

Было темно. Свечей больше не осталось. Последний огарок растворился вместе с молитвой девочки. Молитв она не знала, ибо была слишком слаба, чтобы учить их. Ела она еще вчера утром несколько оставшихся крошек. Вера хотела оставить их для бабушки, но та лишь отвечала ей, что не голодна. Уже несколько дней она не вставала с постели, а девочка боялась выйти на улицу, совсем пустынную в эти дни. Бомбежки становились более частым явлением в жизни Ленинграда, но Верочка все никак не могла к ним привыкнуть. Да, многому может научиться человек, но только не равнодушию во время войны. Щупальца страха, черные и холодные, проникают в самую душу, заставляя сердце сжиматься в один комок неподдельного ужаса, когда жизнь может в любую секунду разорваться на части очередным снарядом, или медленно догорать подобно маленькому огарку свечи вместе с молитвами девочки.

Сначала Вера просто шептала, стоя на коленях. Что, она и сама не знала, ибо ее затуманенный разум отказывался видеть образы в их истинном свете. Девочка, не в силах даже пошевелиться от сковывавшего ее холода, просто стояла на коленях, глядя на образа. Она и сама не помнила, сколько простояла так, под конец упав на пол и забывшись судорожно лихорадочным сном. Вера не видела образы или картины, которые рисуют нам сновидения. Перед ней проплывала все более сгущавшаяся темнота, постепенно окружая ее и наполняя собой. Девочка силилась проснуться, но ей это никак не удавалось. Наконец эта темная масса буквально поглотила ее, и Вера провалилась в бездонную пропасть, становившуюся все глубже и глубже…

На рассвете девочка наконец открыла глаза. Голова болела, становившись ватной и с трудом державшейся на плечах. Вера поднялась с обрывка рваного ковра на холодном полу. Взошедшее солнце неприятно контрастировало с окружающей действительностью. Соседний дом был наполовину разрушен, двор изрыт осколками разрывавшихся снарядов. Выжившие уже не выходили на улицу, прячась по своим еще уцелевшим комнатам. Пошел легкий и безмятежный снег. Вера смотрела в окно на мерно падавшие с небес снежинки, и удивлялась, как природа может быть такой спокойной, когда вокруг смерть. Она медленно отошла от окна и подошла к комнате бабушки. Осторожно войдя, девочка увидела мертвенно бледное лицо старушки, и пустые глаза цвета далеких небес. Вера еле уловимым движением руки закрыла глаза бабушки, и заплакала. Впервые с момента начала войны она плакала, опустившись на пол подле кровати бабушки. И в этих слезах были вся горечь и непонимание происходящего. Душа девочки будто рвалась на части и звала отца, ее единственного родного человека на всем белом свете. Но Вера не знала, что отец никогда уже не вернется с войны, став одним из павших безымянных героев, что зажглись новыми звездами на небосводе жизни.

День медленно клонился к своему завершению. Стемнело рано, и квартира погружалась в темноту наступавшей ночи. Свечей больше не было, и Вера сидела на своей кровати, завернувшись в одеяло и всеми силами пытаясь согреться. Вдруг взгляд ее упал в дальний угол комнаты, где лежала давно забытая скрипка. Потертая от времени, с одной порванной струной, она была оставлена девочкой за ненадобностью. Вера смутно вспоминала, как отец подарил ей в раннем детстве эту скрипку. Где он достал этот музыкальный инструмент, девочка не знала. Но тот день рождения с улыбками отца и бабушки, и самыми наилучшими пожеланиями, она помнила всегда. Поначалу она неумело водила смычком по скрипке, издававшей какую-то непонятную мелодию, отчего отец смеялся еще больше, а бабушка просила сыграть еще. Потом с ней занимался ее сосед, старый еврей-музыкант, которого Вера ласково называла дядей Женей. Так уж прозвали его все знакомые, вот и повелось за ним это имя. Шли дни и месяцы, и игра девочки становилась все более осмысленной. Она научилась любить музыку, и проживать каждое ее мгновение своим сердцем. Дядя Женя хвалил ее, и Вера была рада давать импровизированные представления для всех соседей, собиравшихся у них дома или во дворе. Она вдохновенно касалась струн, и мелодия лилась вокруг, преображая души собравшихся, звучащие в конце обильными аплодисментами. И Вера радовалась этой возможности дарить людям радость. Как же хорошо жилось тогда! Но вот зловещее слово «война» зазвучало набатом, и все те прекрасные моменты остались в прошлом.

Вера смотрела на эту старую скрипку, и перед ней проплывали растворившиеся вдали картины. Девочка улыбалась. Слабость пронизывала ее насквозь все сильнее, пошевелиться не было сил, но огромным усилием своей недетской воли она встала с кровати и сделала несколько шагов, осторожно беря скрипку в руки и сдувая с нее тонкий слой пыли. Да, одна струна порвалась. Какая же неприятность. Но девочка, позабыв обо всем, уже держала скрипку одной рукой, другой беря смычок и плавно опуская его на струны. Комнату наполнила музыка. Сначала робкая и неуверенная, местами обрывавшаяся, ибо Вера от слабости чуть не уронила инструмент. В голове звенела совсем другая музыка, и девочка порою сама забывала, ее ли это игра, или же она совсем обессилела от голода. Перед глазами порою расплывались черные круги, но Вера продолжала играть. Для себя, для отца и бабушки, и для всего мира. Она преображалась с каждым мгновением. Щеки ее горели, глаза почему-то наполнились слезами, но вместе с тем и неподдельной радостью. Она жила, и она чувствовала эту жизнь. И дарила ее себе. Но вот снова темнота окружила девочку, и она, забывшись, упала на пол, выронив скрипку, издавшую прощальный жалобный звук. Девочка силилась подняться, встав на колени и беспомощно разводя по сторонам руками, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору и встать на ноги. Но что это? Или наступила ночь, или она уже не видела ничего вокруг от собственной слабости. Как же хотелось есть! Хотя бы одну хлебную крошку. Может быть, она завалялась где-нибудь на полу? Девочка шарила по полу руками, но силы с каждым мгновением оставляли ее. Наконец она застыла, повалившись на пол, и ощущая его холодные касания. «Неужели это конец?» - пронеслось в голове. «Но почему? Почему именно сейчас?» «Может быть, сейчас вернется домой отец. И обнимет, ласково обнимет и прижмет к себе». Как же ей хотелось прикоснуться к его щетинистой щеке и забыть обо всем. Да, он вернется, обязательно вернется. Он же обещал. И, может быть, бабушка вовсе и не умерла? Может быть, она встанет сейчас и, с лукавой улыбкой глядя на девочку, скажет, как и раньше? «Вставай, вставай, соня. Уже утро». И они все вместе втроем пойдут гулять. И Вера будет бережно держать в руках любимую скрипку, словно самое драгоценное сокровище, что есть в ее жизни. Помимо отца и бабушки, разумеется. Да и война ведь когда-нибудь закончится, да? Мысли шумно проносились в голове у девочки. Или это был зимний ветер, ворвавшийся в комнату сквозь выбитое ударом сильного взрыва окно? Она уже не чувствовала холода, но почему-то с каждым мгновением ей становилось все теплее и теплее. И этот звон, сначала звучавший отдаленно, теперь становился сильнее и как будто приближался. Вера смутно понимала, что это не звучание скрипки, а нечто непонятное ей. Она хотела вытереть скатившуюся по щеке слезу, но не смогла даже пошевелить рукой. Девочка повела пересохшими губами, силясь позвать бабушку, но слова застряли комом у нее в горле. Неужели она умирает? Эта мысль внезапно пронзила ее. Но почему же сейчас, именно сейчас? Ведь она хотела сыграть на скрипке еще. И бабушка тогда проснулась бы, и разбудила ее. И вся эта война закончилась бы. Нужно лишь пожелать. Одно мгновение. Пожалуйста, еще одно мгновение. Темнота все сгущалась, но вот где-то в отдалении сквозь нее пробился тонкий солнечный луч. Значит, не все еще умерло в этом мире. Свет уже разрывал темноту, и Вера протягивала к нему руки. Живая свеча воскресала вновь…