Живой

Что-то подтолкнуло его вперёд. И земля ушла из-под ног. Секунда, удар. Всё смолкло.

Дмитрий лежал на спине и смотрел в затянутое тучами небо. Он не знал, что перестал дышать ещё минуту назад. Мозг медленно, но работал. В голове застряла лишь одна мысль: «Обманули».

Перед глазами замелькали искры. Изображение пасмурного неба покрылось чёрными живыми пятнами, как подожжённый снизу лист бумаги. Дмитрий захрипел, перевернулся на бок и закашлялся. Воздух расцарапал лёгкие.

Мамочки, как больно!

Он подполз к высокой «стене» оврага. Цепляясь за неё содранными в кровь ладонями, поднялся на ноги и осмотрелся.

— Где…?

Дмитрий машинально ощупал правый карман куртки и достал оттуда телефон. Маленькая кнопочная «мыльница» уцелела. Включил экран.

Связь ловит. Совсем слабо правда, но ловит!

Дрожащими пальцами набрал нужную комбинацию кнопок, раздался обнадёживающий протяжный гудок. За ним второй. И щелчок.

— Але! Димон, ну ты где?! В Сибирь за пивом ушёл что-ли?

— Рапус, — выдохнул в трубку Дмитрий. — Я… кажется, заблудился.

— Ты дурачок что-ли? — искренне удивился Рапус. — Тут до магазина пятнадцать минут идти. В деревне одна дорога, где ты там заблудился?

— Не знаю, — дрожащим голосом ответил Дмитрий. — Не помню… Лес.

Тихий смех в трубке сменился напряжённым молчанием.

— Димон,… ты чё в лесу забыл?

— Рапус, я кажись того… Упал… яма. Или канава. Глубокая. Идти не могу.

— Понял. Сейчас. Жди!

— Ты знаешь… где?

— Ты совсем?! Тут поблизости такой овраг один. Ты главное на связи будь, не отключайся там.

Телефон булькнул и замолчал. Заряд кончился.

Дмитрий сел и прислонился спиной к холодной земляной стене. Как он здесь оказался, вспомнить не получалось. Приехали с ребятами на дачу повышение Рапуса отметить. Ушёл за пивом и углём в сельский магазин. Пацаны попросили для шашлыка. А потом… Потом Дашку — дочь местного алкаша — встретил. И всё. Тьма кромешная.

Он посмотрел вверх. Край оврага в этом месте отвесный и высоченный. Если оттуда упасть…

— Так… я ж упал, — пробормотал Дмитрий, потирая горло. — А жив остался.

Отзываясь на слова, где-то глубоко шевельнулось сомнение. Ему даже показалось, что кто-то едва слышно шепнул в самое ухо: «Не остался. Нет тебя».

— Как, нет, если есть, — самому себе вслух возразил Дмитрий.

«Сердце-то не бьётся».

— Как не бьётся?!

Он приложил ладонь к груди и прислушался. Вроде стучит. Или нет?

«Не стучит, — шелестел в голове голос. — Вот дня два под солнышком походишь и тухнуть начнёшь».

— Это с чего? — равнодушно спросил Дмитрий.

«Так мёртвые разлагаются».

— Но я ведь живой.

«Живой? А почему же тогда тебе не страшно?».

И правда. Дмитрий поймал себя на том, что страха совсем не испытывает. Даже провал в памяти его уже не смущает, и диалог с самим собой не кажется чем-то странным.

«Почернеешь. Распухнешь. Будешь гнить».

— Через пару дней посмотрим.

Рапус со своим братом Ромкой прибежали быстро. На их округлённые глаза и крики о скорой помощи Дмитрий попросил никого не вызывать. Конечности целы. А шишка на голове и царапины — это ж разве повод?

— Давай скорую, — напирал Рапус. — Ты посмотри — высота какая! Как ты жив остался?

— Не зуди, Василий, — поморщился Дмитрий. — Что ты как баба. Не сопля семилетняя, из-за разбитой коленки плакать. Вы на машине досюда?

— На Ромкиной «волге», — кивнул Рапус. — Дойдёшь?

— Куда ж денусь?

Уже в машине Дмитрий заметил, что боль во всём теле поутихла. На её место пришло противное холодное онемение. Словно всё разом отлежал.

— Димон, ты живой там? — глядя на него через водительское зеркало, спросил Рапус.

— Угу.

Ромка потянулся к радио, но тут же получил от брата по руке.

— Э!

— Без «э»! Магнитолу нормальную поставь сначала, а потом бушь экать.

Небо совсем почернело, вдалеке загремел гром.

— Отметили, блин, — процедил сквозь зубы Рапус и дёрнул ручку под рулём.

Противно зашмыгали дворники. Покачиваясь на «волнах» изуродованной сельской дороги, «волга» направилась к даче Прилепиных. Маленький покосившийся домик с шиферной крышей и деревянными стенами. Зелёная краска на них давно облупилась и частично ссыпалась, палисадник зарос бурьяном. Тётя Лена покойница ухаживала, пока ноги носили, а Васька с Ромкой материнское хозяйство совсем запустили. Не до того. Работа, семьи — всё в городе. А она ведь просила. Бывало сядет, «хвостиком» от платка глаза вытрет и скажет: …

— Вы приезжайте, хоть изредка.

Ромка обернулся через плечо и, ошалело глядя на Дмитрия, выдохнул:

— Чего?

— Ничего. Тётю Лену вспомнил.

— А-а-а…

Про шашлыки пришлось забыть. Дождь впорол, резко и стеной. Только в дом зайти успели.

Пока Ромка нарезал на застеленной газетой табуретке копчёную колбасу, сало и хлеб, Рапус искал в пыльной коробке рабочую лампочку.

— О-о! Запах какой!

Василий с жадностью втянул ноздрями воздух.

— Димон, иди к нам! Сам говорил: ничего страшного. Хоре бока отлёживать!

Дмитрий не шелохнулся. Он лежал в углу на старой кровати покойной хозяйки и молча смотрел в потолок. Намазанные зелёнкой ссадины слегка зудели, на грудь и голову давила слабость.

— Димон, тут пиво ещё осталось. Глоток. Давай! А то Ромыч последнее прикончит.

Прикончит?

«А тебя кто прикончил?».

— Никто, — поспешно прошептал пересохшими губами Дмитрий. — Я живой.

«Сам пошёл. Сам спрыгнул. И сдох-сдох-сдох!»

— Живой я.

«Да? А есть не хочешь. И запах не чуешь».

Дмитрий резко сел в постели и принюхался. Запах был. Но не колбасы, хлеба и свежих овощей. В маленькой тёмной комнате пахло…

«Землёй».

— Димон, кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста, — вновь позвал Рапус.

— Не хочу.

— А чего так? Эх! Дров нету, а то бы в печке шашлычка забомбили. До утра-то мясо не доживёт.

Не доживёт.

Дрожащими руками Дмитрий расправил угол одеяла, лёг на бок и зажмурился. Надо поспать, тогда станет лучше.

Гроза бушевала до самого вечера, а когда, наконец, стихла, солнце уже скрылось. Конец осени, темнеет рано.

Дорогу быстро развезло до состояния непролазного болота. Месить чернозëм колëсами братья Прилепины не рискнули и решили переночевать в деревне. Дмитрий молча согласился. Его, в отличии от них, дома никто не ждал.

Умяв остатки «банкета», Ромка с Рапусом улеглись на своих старых кроватях у противоположной стены. Скоро воздух задрожал от их храпа.

Дмитрий не спал. Под веками кололо, словно туда насыпали песка. Ноги мëрзли. Тишина и сумрак от бессонницы не спасали. Оставалось только медленно ковыряться в собственных мыслях или считать баранов.

В памяти вдруг всплыл образ Дашки: большие голубые глаза полные слëз, тощие ручки прижатые к груди и белый платок.

Точно. Она же из церкви шла. С блажи́ной девка. Пристала. Какую-то ленточку с надписями совала, в карман полезла… Бутылку разбил из-за неë. Разозлился. Ленточку затоптал. А потом…

«Иди назад».

Голос прозвучал внезапно. Уверенно и чëтко. Почужому.

— Я сплю.

«Мëртвые не спят».

Руки сами потянулись к ушам. Может, если их закрыть, в голове станет тихо?

Дмитрий перевернулся на другой бок, спиной к стене и зажмурился. Нужно поспать. Нужно! А с утра в город и в больницу. Может прав был Ромка?

«Иди назад!!!»

Внутри стало холодно, но кожа не покрылась мурашками.

— Не хочу! — яростно прошептал он.

И вдруг понял: в комнате есть кто-то ещë. Голос, всë это время звучавший в голове, теперь снаружи. В панике Дмитрий скользнул взглядом по очертаниям предметов.

В углу. Там в темноте что-то сидит!

Рванулся с постели. Ноги запутались в одеяле, и он мешком рухнул на пол.

Свет, свет, свет! Нужен свет!

Схватил со стола телефон. Смартфон. Ромкин. Зажал кнопку и направил свет экрана в угол. Пусто. Глаза ничего не увидели. Но страх не исчез! Он продолжил расти.

Зрение и слух ловили лишь мрак и тишину, но Дмитрий знал, что оно там. ОНО есть. С красной твëрдой, как камень кожей, и злыми синими глазами. Смотрит на него прямо сейчас, улыбается. И ждëт.

«Мухи заползут в рот. В уши. Личинки отложат».

— Нет.

Губы шевелились беззвучно, но Дмитрий чувствовал: ОНО слышит.

— Я живой!

«В животе будут ползать. Жрать».

— Нет.

«Иди назад».

Позвать на помощь!

«Поздно. Не спасут».

И он понял, что это правда.

Вспомнилась тëтя Лена. Она всегда всë крестила: еду, одежду, стул перед тем как сесть. Молилась «чтобы враг не нагадил». Враг.

Захотелось повторить за ней. Внезапно и горячо. Он в отчаянии открыл рот… Не успел.

Воздух вокруг задрожал, закипел. То, что сидело в углу, поднялось, заметалось по комнате и бросилось к Дмитрию. Он в ужасе отшатнулся, закрылся руками.

«МОЛЧИ!!! СИДИ!!! Моë!»

Так громко, что показалось: голову сейчас разорвëт. В лицо пахнуло смрадом, словно головой окунули в выгребную яму.

Глаза по прежнему ничего не видели. Зато всë существо, каждая клеточка тела дрожала от знания: ОНО настоящее и ОНО злится. Ненавидит человека, хочет вцепится в то, что под плотью и разорвать. Но что-то мешает.

Обливаясь холодным потом, Дмитрий упал на колени, прижался лбом к грязному полу и потянулся рукой к груди. Нету.

«Не-ету!!!»

Злорадный смех далëким эхом прозвучал в голове.

Его нет! Два года назад Дмитрий снял крестик и больше не надевал. Мол, ерунда это всë. А теперь…

Иконы! У тëти Лены были иконы!!!

Он хотел подняться, но не смог. Тело закоченело.

«СИДИ!!! МОË!»

Страх, необъяснимый, неизмеримый прижал Дмитрия к полу. Сердце грозилось лопнуть. Ещë немного и не выдержит! Сознание тянуло в разные стороны. Страдал не мозг, что-то другое. Важнее!

Ленточка! Что было на той ленточке?!

«Отказался. Затоптал. Он не придëт! Не спасëт!!!»

Смех заполнил комнату. Густой и вонючий. Дмитрий попытался выдавить хоть что-то, хоть одно имя. Но ни слово, ни имя святого не вспомнилось. Куда деться?! Что делать?!!!

— Прости!!! — взвыл он. — Спаси!!! Прости меня!!! Спаси!!!..

Снова и снова, Дмитрий повторял одно и тоже. Он не мог вспомнить имени, но ЗНАЛ к кому обращается. Всë громче, громче. А ОНО звучало злее, но тише, дальше. Словно между страшным голосом и человеком росла стена. Он слышал, Он спасал. Заполнял дом и давил краснокожую тварь.

Страх уходил. Медленно. Как уходит боль после удара. И возвращалась настоящая тишина.

***

Грязь весело чавкала под колëсами. В салоне пахло сигаретой.

Дмитрий смотрел на золотисто-розовые брызги рассвета через чумазое стекло и слушал стук собственного сердца. Бьëтся.

— Рапус.

— М?

— По дороге в церковь заедем.

— На кой?

— Надо.