Живой

Виктор Алексеевич сидел у окна в кабинете и смотрел на дорогу. Так он сидел каждый вечер последние восемь месяцев.

Секретарша приносила чай, ставила на стол, уходила. Чай остывал. Виктор Алексеевич не пил.

Жена умерла рано. Он не женился больше. Растил сыновей сам — как считал нужным.

Старший сын звонил по вечерам:

— Отец, как дела?

— Нормально.

— Ты ел?

— Ел.

— Хорошо. Завтра приеду.

— Приезжай.

Павел приезжал каждую субботу. Привозил просфоры, святую воду, иногда — книги. Садился напротив, спрашивал про здоровье, про дела, про компанию. Виктор Алексеевич отвечал коротко. Павел уезжал.

Младший не звонил.

***

Павел вставал в пять утра. Открывал окно — даже зимой. Холод помогал не расслабиться.

Умывался ледяной водой. Молился. Открывал Типикон, сверялся, закрывал. Ел кашу без масла. Пил чай без сахара.

Не потому, что кто-то видел.

Просто иначе начинал врать себе.

Отец жил по-другому. Пил кофе с молоком. Читал газеты. Ел медленно, с удовольствием.

Павел это видел. Не осуждал.

Просто не мог так.

***

У Павла была жена. Матушка Анна. Двое детей — Максим и Соня.

Он их любил.

Не бил. Не морил постом. Не запрещал играть. Но строгость была. Не звериная — тихая.

Дети знали: в доме не кричат. Не балуются за столом. Не врут. Не ленятся.

Максим однажды спросил:

— Пап, а почему мы никогда не ходим в кино?

Павел посмотрел на него.

— Можем, — сказал он. — Если хочешь.

Максим кивнул. Не стал просить.

Анна выросла в другой семье — шумной, тёплой, где смеялись за ужином и ездили на море. Вышла за Павла в двадцать лет. Думала: он изменится. Отогреется.

Не изменился.

Павел её любил. По-своему. Молча. Строго.

Однажды ночью она сказала:

— Паш, тебе ведь надо было уйти в монастырь?

Он лежал рядом. Не ответил сразу.

— Надо было, — сказал он наконец.

— Почему не ушёл?

Он молчал. Потом посмотрел на неё. Долго.

— Не смог, — сказал он.

Она поняла. Не смог — из-за неё.

Положила руку на его плечо. Он не отстранился. Но не обнял.

Лежал. Смотрел в потолок.

«Он выбрал меня, — думала она. — Но не может жить со мной по-настоящему. И без меня не может. Вот в чём его тюрьма».

Антон забрал свою долю в марте. Треть компании. Виктор Алексеевич подписал документы молча. Павел не приехал в тот день.

— Я нашёл, отец, — сказал Антон, складывая бумаги в портфель. — Настоящее. Не вашу мёртвую веру. Живых людей.

Виктор Алексеевич смотрел на него.

— Там свет, — продолжал Антон. — Понимаешь? Свет. У вас тут всё тяжёлое, серое. А там — радость.

— Хорошо, — сказал Виктор Алексеевич.

— Ты не понимаешь, — Антон застегнул портфель. — Но поймёшь. Когда увидишь, кем я стану.

Он ушёл.

Виктор Алексеевич сел к окну.

***

Центр «Путь к Свету» находился в новом районе. Белое здание, стеклянные двери, на входе — девушки в белых рубашках. Улыбались всем.

Антон вложил деньги в строительство второго филиала. Его фотографию повесили на доску благотворителей. Под фотографией написали: «Благодетель. Человек Света».

Он ходил на лекции. Записывал. Читал книги основателя. Цитировал в разговорах.

Павлу он позвонил через неделю:

— Брат, ты не представляешь. Я понял. Всё, что вы там делаете, — это форма без содержания. Обряды, посты, страх. А здесь — любовь.

Павел молчал.

— Ты слышишь? — спросил Антон.

— Слышу, — сказал Павел. — Будь здоров.

— Ты не хочешь понять.

— Не хочу, — Павел положил трубку.

Через три месяца Антон стал наставником. Ему дали группу новичков. Он рассказывал им про свет, про чистоту, про путь. Они слушали, кивали, записывали.

После лекций наставники собирались в отдельной комнате. Пили кофе, обсуждали планы. Антон сидел рядом с основателем. Чувствовал себя нужным.

— Антон, — сказал основатель однажды, — нам нужна помощь. Расширяемся. Не мог бы ты...

Антон вложил ещё. Потом ещё.

Деньги закончились в июле.

Основатель вызвал его в кабинет.

— Антон, ты сделал много. Очень много. Мы ценим.

Антон кивнул.

— Но сейчас... видишь ли, нам нужны люди, которые могут помочь центру. Реально помочь. А ты...

— Я могу работать, — сказал Антон быстро. — Здесь. Чем угодно.

Основатель посмотрел на него.

— Конечно, — сказал он. — Конечно, брат.

Антона перевели в хозяйственную группу.

Он мыл полы в центре. Выносил мусор. Стоял с кружкой на морозе возле метро. Собирал пожертвования. Вечером приносил кружку старшему брату — Сергею. Тот пересчитывал, кивал, записывал в тетрадь.

— Завтра на тот же угол, — говорил Сергей. — С девяти.

Антон кивал.

Спал он в общей комнате. На матрасе. Рядом — ещё пятеро таких же. Валера храпел по ночам. Миша воровал носки. Антон лежал, смотрел в потолок.

«Временно, — думал он. — Поднимусь. Они увидят».

Не поднимался.

На утренней молитве основатель посмотрел на Антона:

— Братья говорят, что кружка часто приходит лёгкой. Может, ты... помогаешь себе?

Антон хотел ответить. Но вокруг уже смотрели.

Сергей стоял и не защищал.

Больше никто не сказал. Но это было ясно.

В ту ночь Антон лежал на матрасе и понимал: конец.

***

Однажды в ноябре Антон стоял на углу третий час. Кружка была тяжёлой — мелочь, несколько купюр. Может, восемьсот.

Через двадцать минут должен был прийти Сергей.

Антон посмотрел на деньги. Потом на центр — тёплые окна, свет. Потом снова на кружку.

«Там тепло, — думал он. — Но они уже решили. Я для них мёртв».

Засунул её под куртку и пошёл.

Дошёл до метро. Там было теплее. Вытащил кружку, высыпал деньги в карман, кружку бросил в урну.

Зашёл в магазин. Купил водки. Вышел.

Сидел на лавке. Напротив вокзала.

Рядом уже сидел бомж. Протянул сигарету:

— На, братан.

Антон взял.

Потом открыл бутылку. Протянул ему:

— На.

Они пили.

Когда бутылка кончилась, Антон встал. Не знал куда.

Бомж посмотрел:

— Пойдём? В теплотрассу.

Антон пошёл.

***

Зимой он уже не помнил, как звали того бомжа.

Он спал в теплотрассе. Ел просрочку у супермаркета. Пил всё, что находил. Дрался за картонку. Забыл, как выглядит его лицо.

Иногда вспоминал центр. Белые стены. Улыбки. Свет.

«Всё это время я не жил, — думал он. — Изображал».

Иногда вспоминал дом.

***

В марте он шёл мимо автобусной остановки. Увидел рекламу. Строительная компания. Логотип отца.

Остановился. Смотрел.

«У отца даже чернорабочие питаются трёхразово, — подумал он. — Койка. Еда. А я умираю».

Пошёл.

Дорога до дома заняла два дня. Антон шёл пешком. Ноги болели. Одна кроссовка развалилась. Он обмотал её проволокой.

Когда дошёл, было раннее утро.

Ворота. Камеры. Домофон.

Антон стоял. Не нажимал.

«Что я скажу, — думал он. — Что я скажу».

Нажал.

Охранник вышел. Увидел его. Полез за рацией.

— Стой, — сказал он. — Не двигайся.

Антон стоял.

Из дома вышел Виктор Алексеевич. В домашнем халате. Без тапочек. Бежал.

Охранник попытался его остановить:

— Виктор Алексеевич, это...

Виктор Алексеевич оттолкнул его.

Подошёл к Антону. Смотрел долго. Потом обнял.

Антон пах мочой, потом, перегаром. Виктор Алексеевич держал его.

— Отец, — сказал Антон. Голос хрипел. — Я согрешил. Я пропил всё. Я предал. Возьми меня хоть дворником. Хоть...

— Тихо, — сказал Виктор Алексеевич. — Идём.

Его отвели в баню. Вода была горячей. Антон сидел и не верил.

Принесли чистую одежду. Он оделся. Смотрел на себя в зеркало и не узнавал.

Провели на кухню.

Виктор Алексеевич поставил перед ним чашку с едой.

Антон сел. Руки дрожали.

— Отец, — сказал он. — Я отработаю. Я буду...

— Ешь, — сказал Виктор Алексеевич.

Антон ел. Голодно. Быстро. Но боялся поднять глаза.

— Я не сын больше, — сказал он. — Я не...

— Сынок, — сказал отец, положив руку ему на плечо. — Ты жив.

Больше ничего не сказал.

***

К вечеру Виктор Алексеевич позвонил Павлу.

— Павел, приезжай. Антон дома.

Павел молчал.

— Приезжай, сынок, — повторил отец.

Потом позвонил своей сестре — Вере. Она им мать заменяла. Потом соседям. Близким людям.

«Мой сын вернулся», — говорил он.

***

Павел вернулся со службы в девять вечера.

Припарковал машину. Увидел свет во всех окнах. Услышал голоса, смех.

Слуга вышел ему навстречу:

— Отец Павел, какая радость! Брат вернулся! Антон Викторович!

Павел остановился.

— Что?

— Вернулся! Сегодня утром! Виктор Алексеевич позвал близких!

Павел посмотрел на дом. На свет в окнах.

Виктор Алексеевич вышел на крыльцо.

— Паша, — сказал он. — Заходи. Где жена? Дети?

— Дети спят уже, — сказал Павел ровно.

Отец посмотрел на него. Не ответил. Пошёл в дом.

***

Сел на скамейку у ворот. Расстегнул подрясник. Достал чётки. Сидел.

Через полчаса вышел Виктор Алексеевич.

— Паша, — сказал он. — Сынок. Иди к нам.

Павел не поднял глаз.

— Отец, — сказал он ровно. — Этот человек ушёл из веры. Ушёл в секту. Жил с бомжами. Пил. А ты зовёшь людей.

Голос Павла был спокойный. Не злой. Только недоумение.

— Почему бомжам не раздать? Почему для него праздник?

Виктор Алексеевич сел рядом.

— Паша, — сказал он тихо. — Ты всегда со мной. И всё моё — твоё. Твоя правда при тебе. Никто её не отнимет.

Павел молчал.

— Но для тебя он — грешник, — продолжал отец. — Для меня — живой.

Он посмотрел на сына.

— Он был мёртв, Паша. Мы его похоронили. И вот он вернулся.

Павел сжал чётки.

— Это несправедливо, — сказал он.

— Может быть, — сказал Виктор Алексеевич.

Встал. Пошёл к дому.

Павел остался сидеть.

Голоса в доме продолжали звучать.

Павел сидел на скамейке. Слышал смех. Видел тени в окнах.

Не вошёл.

Когда всё стихло, он поднялся. Подошёл к двери. Постоял. Развернулся.

Сел в машину. Уехал.

***

Утром Антон проснулся в своей старой комнате.

Виктор Алексеевич сидел у окна. Смотрел на дорогу.

— Отец, — сказал Антон. — Павел... он не пришёл?

— Нет, — сказал Виктор Алексеевич.

Антон молчал.

— Он прав? — спросил он.

Виктор Алексеевич посмотрел на него.

— Не знаю, — сказал он. — Но ты жив.

***

Конец

От автора

Эти истории — о жизни рядом с нами.

Я не учу. Я смотрю.

Если нашли здесь себя — мы говорим на одном языке.

— Олег Майский