Живой Город — мертвый Город

— …О подозрительных предметах сообщайте машинисту, — четко и чисто произнес голос, словно вот здесь, за динамиком сидел профессиональный диктор размером с гномика.

Бородатый мужчина отвел взгляд от панели в одинако круглых отверстиях. И почему он подумал про гномика? При чем тут вообще гномики? Он же прекрасно знал, что это поезд сам разговаривает. Наверно, странности, найдя вход в голову, не перестают в нее лезть.

Мужчина дергал ногой, взгляд его метался по такому знакомому и одновременно чужому вагону, и наконец задержался на электронном табло с остановками. На черной линии метро их было всего две: «Распределительный пункт» и «Нулевая». Оба названия не внушали доверия. Бородач щурился, пытался разглядеть каждый пиксель единственной подсказки. Он вытер затылок, с которого нещадно тек пот, и сделал глубокий вдох, в попытках добраться хоть до капли кислорода в густом душном воздухе. Хотелось лечь на пол, раствориться в ледяных потоках, которые скользили по ногам. Но это, конечно же, было бы чересчур.

Вагон тряхнуло. Поезд фырчал и рыкал совсем не так, как ему полагалось, и больше напоминал бегущую свинью. Совсем молоденький, еще активный. Напряжение с рельсы сняли, и теперь без поводка металлический зверь сошел с ума от опьяняющей свободы. Из-под колес хлестали искры, и каждый залп сопровождался довольным повизгиванием. Мужчина в синей кепке прижался к вертикальному поручню между сидений. Из-за своего крупного тела он занял почти два места в вагоне балующегося поезда. Никто не стоял, но и свободных мест не было. И вообще, ему показалось, что поезд как будто был короче обычного. Может, это из-за того, что сейчас три ночи? Сонный мужчина никак не мог собрать в голове логическую цепочку, словно опять в первый раз оказался в депо на сборке поезда из вагонов. Сколько раз он уже был в ночном метро, сколько понял, ко скольким странностям привык? И только, казалось, в мозгу выстраивались новые нейронные связи, очередные непонятности, только и ждавшие, когда он расслабится, выбивали почву из-под ног. Загадки по очереди атаковали сознание, делая резкие выпады серпами (орудия до жуткого напоминали знаки вопроса, и в своей фантазии бородач представлял именно их). Сразу два удара — почему его пропустили в метро по видимой под ультрафиолетом печати герба Москвы на тыльной стороне руки? Откуда она взялась? Отскок, очередной взмах серпом — почему здесь столько людей? Но главный босс скрывался в тени. Острый, ледяной хопеш в его руках ожидал своего часа, чтобы болезненно впиться в мозг:

— Куда нас везут?

Собственные губы казались бородачу такими сухими, что приходилось их время от времени облизывать. Создавалось впечатление, что неопределенность будущего не волновала никого из попутчиков. Мужчина окинул взглядом пассажиров. Напротив него сидела девушка, ее стеклянные глаза смотрели в никуда, а пальцы что-то беспрестанно вертели. Вот она поднесла руку к голове и принялась перебирать волосы. Прядь осталась между пальцев, и девушка принялась крутить из русых нитей шарики. Бородач вздрогнул, цепко ухватился за поручень и посмотрел на другой конец сидений. Там, уронив голову на грудь, спала женщина. Черные сожженные волосы прятали половину лица, словно в темном стоге сена. Она выглядела замученной и почти мертвой — глаза ввалились, зеленоватая сеть вен испещряла кожу, и тело оставалось совершенно неподвижным. Рядом с женщиной сидел парень со скрещенными на груди руками. У него был хитрый и жестокий взгляд, которым он сверлил всякого, кто смел посмотреть ему в глаза. На соседнем сидении болтала ножками тихая девочка лет девяти. Она была в розовом платьишке, сандалиях, а из хвостиков в цветочных заколках торчали выбившиеся пряди.

Попутчики мужчины выглядели по-разному, но было у них и кое-что общее — это странности. В метро кого только ни встретишь, но не в такой концентрации. Словно поезд ехал в психиатрическую лечебницу. Мужчина вздрогнул. А вдруг и ехал? Печать на руке зачесалась.

— Хватит дергаться! — резкий рявк взорвался в тишине вагона. Звук раздался справа. Бородач вздрогнул и повернулся. Источником оказался мужчина с красными пятнами на лице, в мешковатом, явно большом ему дорогом костюме. Он надменно смотрел на бородача голубейшими глазами, казавшимися мутными на фоне желтого белка.

— Да я… — забормотал бородач.

— Нервируешь всех. Видать, на кладбище определили? — усмехнулся он.

«Лучше бы на кладбище», — мрачно подумал бородач, но тут же стряхнул с себя угрюмую паутину мыслей — они все-таки материальны.

— Не знаю.

— Конечно, уточнять заранее никто не любит. Это ж поработать надо, а не слюни пускать, — пробулькал мужичок и посмотрел на время. Дорогие часы с разбитым циферблатом болтались на его запястье .

— Это же, наверное, можно как-то узнать?

— Да уже все, теперь только на берегу выяснишь, — пренебрежительно бросил он и добавил: — Понабрали Швейков.

— Читали Ярослава Гашека? — спросил бородатый мужчина, цепляясь за беседу, как за подсдувшийся спасательный круг. Он и сам в детстве прочел все энциклопедии из дедушкиной библиотеки — а что еще делать летом толстому стеснительному мальчику?

— Нет, конечно. Не знаю такого.

— Не читаете?

— Думаешь, мне заняться нечем? Книжки и картинки — для тех, кто не работает и ничего не делает, — самодовольно кивнул собеседник. Бородач только наблюдал, как колышутся щеки на одутловатом лице.

— Да?

— Естественно. Зачем мне их бредни? Все они были ублюдками. Только вот им, почему-то, сходило все с рук. Конечно! Написал стишок, так все, молодец! Давайте, детки, учите. А что у нас там в программе, давайте посмотрим. Есенин — алкаш и наркоман. Толстой рабов держал. А художники чем лучше? Ян, этот, как его, ван Эйк который, со всеми художниками Возрождения нас хотели надуть. Никто никогда не хотел работать! Эти идиоты безалаберные вместо работы своими руками использовали камеру обскура и срисовывали! Проецировали на полотно картинку и обводили ее. Хороши художнички. Молчу про Дали — трус и шиз.

Бородач подумал про себя, что все сказанное наверняка было взято из первых ссылок по запросу «интересные факты об известных людях» в поисковике для козыряния эрудицией.

— Странно судить прошлое по этическому кодексу настоящего, — подметил он.

— Это для наглядности, — безапелляционный тон, совсем как у любого учителя, ошибшегося в своем же материале. — И сейчас не лучше. Что тогда писаки-рисоваки ничего не умели, что сейчас, Думаешь, у них бельишка грязного не водится в шкафах?

— Я бы удивился, если бы его не было, — бородач отвернулся, снял с запястья силиконовый потертый браслет и стал растягивать его в разные стороны, крутить и сворачивать. В окне напротив в кромешной тьме мелькали строительные лампочки. В отражении опухший мужчина вопросительно смотрел куда-то на бороду своего собеседника.

— Че?

— А зачем, по-вашему, хорошим людям заниматься творчеством? Им и без него неплохо живется. Нет, чем подонистей человек, тем больше… переживаний ему хочется выплеснуть. Тем больше в его работах находится глубины, чувств. И тем интереснее за ними наблюдать. Хочется глубже узнать их — почему они такие? Чего они хотят, чего боятся? Могут ли они быть другими?

Бородач замолчал, но все-таки решил добавить:

— Не знаю, на что вы рассчитывали, — он бросил фразу своему соседу, но та отрикошетила от окна и попала в него самого, влепилась прямо в лоб. Глупый, глупый, чего же хорошего ты ждал? Зачем ты за них сюда полез? Синеватая печать на руке зачесалась с новой силой, как будто и сама была не прочь удрать с кожи.

Неожиданно поезд встал посреди тоннеля. Сделал он это так резко, что все пассажиры легли соседу на плечо. Вернувшись в вертикальное положение, бородач вскинулся и стал глазами искать причину остановки. Со знакомых серых стен в неприятном холодном электрическом свете ему улыбались провода. Бородач прекрасно знал, что это ему кажется, они не могут улыбаться — это то же самое, что сказать, что ворсинки кишечника смеются проходящей еде. И все же он не мог избавиться от странного ощущения, какой-то мысли, что сейчас плутала по лабиринту его мозга и никак не могла найти выход к языку.

Двери с шипением, как от утюга, распахнулись.

«Судя по звуку, у поезда проблемы с дыхательной системой», — скользнула автоматическая мысль. Профессиональная деформация, что тут скажешь. Размышление о привычном вспыхнуло моментально, но вслед за ним подтянулось более важное — почему двери открылись?

Бородач поправил козырек кепки сзади, нацепил браслет и вытер вспотевший лоб. В открывшемся проходе не было ничего, кроме нависающих стен. Ни лифта, ни станции. Что-то в этом напрягало мужчину, но он никак не мог понять, что. Это как страх темноты — ведь мы боимся не отсутствия света, а того, что в ней может застать нас врасплох. Сейчас напрягало другое — в тоннеле не слышалось ровным счетом ничего. Ни голосов, ни музыки, ни звуков работ. Где ночная смена?

— Чего расселись? На выход! — гаркнул динамик другим голосом, писклявым и совершенно неприятным. Такой бывает у тех, кто слишком много о себе думает, при этом совершенно ничего из себя не представляет. Поезд, как попугай, повторил чью-то фразу. Хотя, почему как. Поезда и были самыми настоящими попугаями. На дрессировке их учили называть остановки и разные фразочки. Бородач сам гордился, что смог научить поезд старой модели новой остановке — наставница, конечно, ничего не сказала, но его гордость так и распирала.

Люди между тем поднимались по одному и исчезали где-то вне поезда. Удивительная упорядоченность, какую в метро никогда не увидишь. Вот вышла слепая, жутко крутя головой с распахнутыми белесыми глазами, за ней поднялся мужчина с синяком под глазом и разбитыми костяшками, тут и смазливый парнишка подтянулся. Настала очередь бородача. Он покряхтел, но тихо — принял как безоговорочное правило всеобщее молчание и старался не нарушать тишину. Напоследок окинул взглядом вагон и увидел лишь безразличие и насмешку. Надо же. Как снова оказался в новой школе. Бородач поспешно отвернулся и вышел.