Живых кошек на кладбище не ищут

Живых кошек на кладбище не ищут

…Одна легкомысленная женщина поведала мне

о занятном символе счастья. Я недоверчиво усмехнулся,

но в сердце моё была заронена надежда…

Говорят, трёхцветные кошки приносят счастье…

Случилась эта мимолётная история будто совсем недавно. Как-то раз, возвращаясь домой, по традиции, в расстроенных чувствах, я увидел у калитки пёстрое пятно, похожее на небрежный мазок начинающего художника. Подойдя поближе я разглядел маленькую кошку. Увидев её серо-бело-рыжую окраску, я почувствовал сильный удар в сердце, который и до сих пор навязчивым эхом звучит в моей памяти.

В напряжении волнующего ожидания я бережно взял в руки котёнка и отнёс в дом. С тех пор я словно приобрёл дар беспокойства. Каждый раз, когда я днём или ночью слышал её слабый голосок, похожий на беспомощный клич, я стремглав кидался к картонной коробке, с виду напоминающей поломанную клетку, чтобы убедиться в сохранности этого хрупкого, милого, живого талисмана. Я держал её на всякий случай за дверью в соседней комнате, будто боясь соприкасаться с чем-то хрупким и непознанным. Каждый раз, убедившись, что всё в порядке, я снова шёл обратно работать или спать, заранее чувствуя, что сердце моё опять будет не на месте.

***

В один из вечеров, непонятно чем примечательных, я как обычно беспокойно удостоверился в привычном течении дня и пошёл спать.

Мне приснился до необыкновения странный сон: я истуканом сидел в углу своей комнаты, остановив свой окаменелый взгляд на одном из старых литературных черновиков. Краем глаза я успел заметить, как мимо меня из комнаты в комнату прошелестела женщина, осторожно открыв скрипучую дверь, и вдруг послышался её истошный крик, прорвавшийся сквозь плач словно из каких-то невероятных глубин: «Убила! Убила!».

Я тут же проснулся и поспешил подойти к коробке, хотя походка моя была нетверда. На пороге лежала мёртвая кошка. Боковым зрением я успел заметить на ней стойко запечатлевшуюся гримасску предсмертия и побоялся переводить на это зрелище взгляд.

Мне пришлось лишь смиренно прикусить губу и подумать о дальнейшем. Я почему-то даже не утрудил себя мыслями и предположениями о возможных причинах случившегося. Кстати, я иногда страдал лунатизмом. Именно это давало мне повод думать о себе как о причине несчастья.

***

Взяв в одну руку коробку, а в другую лопату, я нехотя, но настойчиво начал отмерять шаги в неизвестном направлении. Путь мой напоминал невероятно длинный отрезок, где жирными точками размазаны несчастье, суеверие и глупость. Я долгое время плутал по пустырям, где зеленую растительность замещали лишь камни и мусор. В конце концов, окончательно измучившись, я случайно набрёл на заброшенную железную дорогу, на которой всё ещё играли блики заходящего солнца. Ткнув несколько раз в песок и убедившись, что здесь можно копать, я принялся за работу. Взгляд мой падал то на полуразрушенные, а местами и выломанные шпалы, то на коробку, стоявшую поодаль, то на собственную руку, непривычно, некрасиво и даже дико смотревшуюся на рукоятке злосчастной лопаты. Мне было совестно за то чувство стыда и неудобства, которое я испытывал.

Долг был выполнен. Тщательно разровняв поверхность земли и аккуратно притоптав её, я присел на ржавую рельсу, уставился окаменелым взглядом куда-то вдаль, а потом ещё долго наблюдал перед глазами мозаичный мираж. Спустя некоторое время я побрёл ближе к дому.

***

Безвольно потакая ежедневным приступам одиночества, я составил не то послание, не то завещание пока не существующим потомкам, где излагал свою последнюю волю. Странно и немыслимо, но за последние дни самым дорогим и тяготящим для меня стала та самая испачканная в грязи лопата. Я аккуратно поставил её в углу своей комнаты напротив кровати, и в записке, похожей на ещё один литературный черновик, я выразил волю, что не разрешаю никому трогать этот предмет во имя своего же беспокойства, отныне увековеченного.

***

Сейчас я всё чаще нахожу утешение в бессмысленных прогулках, путь которых как бы ни начинался, заканчивается обязательно одинаково: то самое маленькое кладбище близ разрушенной железной дороги, где я, к сожалению, не могу быть похоронен. Приходя туда, я успеваю мимолётом подумать о многом: о любви, о судьбе, о счастье. Лишь мысли о жизни навевают на меня смятенную тоску. И тогда я, словно успокаивая себя, вспоминаю ту испачканную грязью лопату, тот самый угрюмый фетиш, который я уже давно храню в углу собственной комнаты.

Лето 2002, 5,15,16 июля 2005