Жизнь

Написано с уверенностью, что человек никогда не предаст своего стремления идти вперед и бороться

Глава 1

Джузеппе и Марко поднимались по мраморным ступеням старинного особняка и тащили на себе целую кучу аппаратуры для записи интервью.

Они остановились на площадке и тоскливо оглядели еще несколько пролетов наверх.

— Почему мы не взяли ассистентов? Так и помереть недолго.

— С чего тебе помирать, — грустно заметил Марко, растирая плечо, — у тебя что, что-то пищало уже? Вот ты здоровый какой, мог бы и мое взять и понести.

— Нет, — обронил Джузеппе. — Ничего не подавало сигнал, но я уже его молю мысленно, чтобы подал тревожный звук, и я с чистой совестью умру. От слишком большого сердцебиения или что там у меня первое откажет. Ну что, — он снова бросил один взгляд вверх, потом вниз и издал подавленный стон, — еще остановка-другая, ты послушаешь мое нытье насчет носильщиков, и мы у цели?

— Ты же знаешь, этот человек очень трепетно относится, — Марко понизил голос, — насчет всяких вирусов, бактерий и всего прочего. Мы с тобой и так карантин прошли, полное обследование. И так повезло, что нас двоих допустили, а то бы сейчас один все тащил наверх.

— Не тащил бы. Взял бы по старинке блокнот с вопросами, диктофон, и все хорошо.

— После интервью с таким человеком, если принесешь боссам диктофон и заметки на полях, до конца жизни будешь в какой-то деревенской газете писать о надоях и погоде, выгоняя кур из кабинета.

Одолев наконец эту высоту, они некоторое время пытались привести в норму дыхание, отдышались и провели последние приготовления.

— Ты готов? Все нормально?

— Конечно, что тут такого. Брать интервью, первое за много десятилетий, у человека, которому человечество обязано не мечтой, но чем-то очень близким. Продлением здоровой жизни на долгие годы и радикальным ее улучшением. Доктор О’Хара, добрый день, не знаю, возможно, вы не в курсе, что ваше изобретение гораздо важнее, чем антибиотики и клонирование органов, и вы, наверное, популярнее Иисуса, а вот мы пришли поговорить с вами о начале XXI века, когда мои предки были совсем детьми. Кстати, о вас складывают легенды…

— Примерно так, — ухмыльнулся Марко, — только более вежливо. Говорят, доктор очень старомоден.

Они зашли в богатый большой зал, где стояли три изящных стула, два рядом, а последний в нескольких метрах. Никого не было видно, кроме молчаливого слуги, который жестом пригласил их располагаться.

В помещении присутствовало только естественное освещение через большое окно с солидными гардинами.

Когда они наконец расставили аппаратуру и дали знак дворецкому о готовности, через скрытую дверь вошел приметный во всех смыслах человек.

Невысокого роста, абсолютно лысый, судя по биографии — давно перешедший вековой рубеж, но все еще крепкий, а глаза будто излучали весь спектр эмоций: от безмятежности Будды до наивного интереса младенца. Живой, бойкий, по-юношески подтянутый и задорный, только иногда мелькавшая на лице улыбка светлой грусти давала понять, что перед ними человек совсем уже неприличного возраста.

Они поздоровались, расселись и начали столь долгожданное интервью.

— Доктор О’Хара, во-первых, позвольте поблагодарить вас за столь высокое доверие и что вы нашли для нас время в своем столько плотно… — начал монотонно Джузеппе.

— Господа, — доктор прервал его и улыбнулся, — прошу меня простить, но, как вы знаете, время — самый ценный предмет человека. И это не от неуважения к вам, отнюдь, просто давайте оставим эти высокопарные и пустые выражения для дипломатов, кстати, они еще остались в мире? — он лукаво прищурился.

Они улыбнулись.

— Конечно, мир не так сильно изменился с вашего…

— Ухода со сцены, скажем так дипломатично, — закончил, улыбаясь, доктор.

— Все верно. Дипломаты еще есть, правда их роль несколько изменилась.

— Наверное, сейчас и переговоры, и политические всякие дела ведут нейросети или как они сейчас называются?

— И да, и нет, доктор. Много профессий изменились за последние десятилетия, юристы, дипломаты, многие творческие профессии, или отмерли, как раньше мастера, которые ремонтировали телеги, многие радикально изменились. Любой договор или соглашение проходят без участия человека или с минимальным его участием.

— Да, да, — задумчиво ответил старик, — наверное, так и должно быть. Хотя… Так что же вы хотели, простите? — Он будто вынырнул из своих воспоминаний. — Наверное, рассказ о том, как человек достиг того, о чем только мог мечтать столько тысяч лет?

Его речь, удивительно спокойная и цельная, несколько выдавала человека, который не контактировал со внешним миром очень долго, то и дело проскакивали старомодные словечки или подзабытые обороты.

— Не совсем, — ответил Марко.

Джузеппе на него оглянулся.

— Официальную историю о биологическом долголетии мы все знаем из учебников, но, думаю, все было совсем иначе. Нас интересует сначала другое: почему вы согласились на встречу после стольких десятилетий затворничества?

— Почему… — Доктор задумчиво уставился куда-то вдаль, будто видел что-то, чего другие и не могли помыслить. — Наверное, потому, что моя жизнь, даже несмотря на все достижения, ужасно скоротечна. Да и у всех так. Не знаю, сколько мне осталось. А уносить все с собой слишком эгоистично и попросту преступно.

Они молчали.

— Кроме того, есть официальная версия всего произошедшего тогда. Да, я могу положить руку на сердце, что это все была правда. Но это не вся правда.

— Извините, но, если пошла речь об откровенности, — осмелился Марко, — могу ли я уточнить насчет вашего паспорта здоровья? Ну, медальона.

— Конечно, — доктор улыбнулся. — Там все хорошо и никаких критических моментов нет. Однако я умираю. Мы пока не можем победить природу и какие-то… — Он задумался. — Скажем так, высшие силы. Да, мы взяли один раунд, важный, но все-таки один раунд. Бой этот безнадежный, и мы все в конечном счете проиграем.

— Откуда вы можете это знать? Я имею в виду насчет вас лично.

— Мы сейчас тестируем новый этап развития моей системы… Кстати, можно говорить «моей», это не слишком горделиво? Ведь над разработкой, а потом внедрением работали тысячи.

— Конечно, можно. Вы же, так сказать, лицо и сердце проекта «Жизнь». Когда говорим «доктор О’Хара» — подразумеваем «Жизнь», когда говорим «Жизнь» — подразумеваем доктора О’Хару.

— Спасибо. Тогда продолжу. Новый этап заключается в том, чтобы предсказывать продолжительность жизни.

— Да, об этом говорили почти сразу после открытия, вернее, почти сразу, как вы связали все элементы воедино. Но по объективным причинам, технологическим и прочим, этого не получилось.

— Все верно, молодые люди, все верно. Тогда не получилось, а сегодня… Скажем так, все те проблемы, с которыми мы сталкивались тогда, почти все решены, и то, что казалось тогда неразрешимым, сегодня понимаем, что очень просто. Решаем одни проблемы, возникают другие. Иными словами, мы концептуально остались на месте, хотя и сделали гигантский шаг вперед.

Они переглянулись.

— А как же моральный комитет? Этот вопрос обсуждали еще тогда, в начале века, и от греха подальше запретили. Вопрос четкого указания даты смерти.

— Это же все на стадии научных разработок, да и пока комитет восстанет против великого О’Хару, пока мои юристы и их программы обрушат цунами доказательств против этих бедолаг, пока проверка… Столько не живут. Это вариант для тех, кто думает, что разбирается в политике, и считает себя очень неглупым. Но в действительности все не так, все гораздо проще и циничнее…

Доктор грустно улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что знаете дату своей смерти?

— Примерно. Программный модуль еще не отлажен, но с погрешностью в один месяц. У меня, вероятно, есть следующий месяц, и все. Думаю, через короткое время повысим прогноз до недели и даже до конкретного дня. Здесь вопрос только в правильном подходе и наличии ресурсов. Все будет, не сомневайтесь.

Они молчали.

— Так что, — он резко обернулся и сел в кресло, — не будем терять время. Приступим.

Глава 2

В один из солнечных дней поздней весны, которые так чудесно расцветают своей негой, Юджин — или, как его звали коллеги, Ойген — зашел в свой кабинет, переоделся и начал рутинные операции по контролю качества. Работа была его в принципе очень благородной и по званию, и по сути, да и платили не в пример хорошо, уж точно лучше, чем тем, кто остался под тяжестью неуверенности в себе, но, если судить честно, каждое его действие было строжайше регламентировано, и вся его работа сводилась к паре десяткам последовательных алгоритмов.

Так и в тот раз, проверив качество продукции после синтеза изотопов и заполнив множество форм, Юджин посмотрел на часы и увидел, что еще даже не пришло время обеда, а вся работа сделана. Он вышел в комнату отдыха, заварил хороший кофе, приобретенный благодаря по-хорошему наглому руководителю отдела закупок, который радел за общее дело больше многих и действительно старался обеспечить комфорт коллег, он включил телевизор и стал лениво переключать каналы.

На одном он попал на программу, где обсуждали микробиологию и проблемы старения. Хотя эта тема не была непосредственно «его», Юджин с интересом начал смотреть.

В студии приглашенные эксперты пересказывали друг другу и красивой ведущей с фарфоровыми зубами азы, которые знает любой первокурсник-медик. Что старение — это естественный процесс, который мы совсем не понимаем, что клетки, вернее передатчики генетического материала, начинают накапливать нарушения, ошибки, иногда стартует бесконтрольное деление. Что в какой-то степени это похоже на онкологию, но в обоих случаях причины неясны, только онкология имеет особенность повышать вероятность с возрастом, но это далеко не у всех бывает, а старение однозначно ждет каждого. Да, его можно притормозить или ускорить, некоторые люди в очень зрелом возрасте имеют состояние молодых, а бывает и наоборот, что весьма печально.

На экран выводились графики, одни были довольно оптимистичны, другие нет. Например, что средняя продолжительность жизни постоянно росла, что в прошлом веке рост был очень скорый, но теперь все замедлялся, хотя и не прекратился. С другой стороны, число выявлений генетических сбоев тоже растет. Если подумать, это было объективно, потому что диагностика совершенствовалась, и то, что раньше списывалось на факторы общего износа организма или вообще не выявлялось, сейчас может точно определить и локализовать. Да, ранее люди жили меньше, раньше взрослели и умирали, теперь же тридцатилетние считались еще молодежью, но все равно это не считалось полноценным долголетием, о котором так бредили люди веками, не говоря уж о бессмертии.

В конце сюжета сделали прямое включение из дома престарелых, где один из стариков, который уже мало что помнил о себе и беспомощно шамкал губами, глядя вокруг, с добротой и одновременно некоторым недоумением рассматривал незнакомых ему людей. Но иногда, казалось, из глубин его разрушенного разума проступала настоящая личность, его взгляд суровел, а осанка преображалась. Неясно, кем был раньше этот старик, но совершенно четко все вокруг понимали, что раньше было лучше не попадаться ему на дороге.

Юджин выключил телевизор и вышел на заднее крыльцо производственного центра, обычно закрытое от взглядов посторонних. Выход был на опушку изумительного соснового леса, который ему очень нравился.

«Вот если бы всегда нас сопровождал такой волшебных воздух, — думал Юджин. — А не городской смог, который так или иначе забирает у всех месяцы, а то и годы жизни».

От нечего делать он решил прогуляться вдоль центра. Через пару минут он увидел двух девочек, которые играли на асфальте и счастливо смеялись, когда у одной из них получался замысловатый прыжок по нарисованным цифрам.

«Интересно, — подумал Юджин, — дети гораздо более позитивно смотрят на мир, и в целом у них с организмом все в порядке. Это причина или следствие? Сложно сказать, наверное, и то и другое. Да и не зря же говорили древние мудрецы: в здоровом теле здоровый дух. Конечно, над этой дремучестью смеялись, но в целом что-то в идее есть. Да и если открыто и с восторгом, с интересом познаешь мир, то старение идет не так быстро, ты остаешься, можно сказать, в раннем детстве».

Когда он обошел почти весь центр и прошел мимо входа в сектор корпуса с местным ускорителем частиц, он увидел сцену, как два молодых мужчины, можно сказать парня, не могли поделить одно парковочное место. Насколько он понимал, первый на своей старой машине влез, хотя там было написано имя второго, и тот, второй, намеревался поставить свой джип, который тоже казался не первой свежести. А чуть дальше довольно пожилой мужчина не обращал внимания на эту ругающуюся парочку и не спеша забирался внутрь огромного сухопутного дредноута.

Сегодня день любопытных наблюдений. Вон солидный мужчина, судя по автомобилю, довольно прилично зарабатывает и тратит, приносит пользу экономике, а рядом два щенка, от которых пользы для страны только в призыве в армию, да и то…

Он вернулся в свою лабораторию, которая, как и весь производственный центр, стоила колоссальных, просто каких-то космических денег и принадлежала огромному немецкому конгломерату, генерирующему и оказывающему высокотехнологичные медицинские услуги и, по слухам, балансировал на самой кромке законности в ядерной сфере с не очень демократичными режимами.

Остаток дня Юджин дремал на диване, периодически заходя в лабораторию и проверяя показатели. Все было в порядке, как и всегда, и его обход тоже казался частью чего-то бесполезного, что ему предписывали протоколы.

Вечером он вернулся домой, дежурно поужинал с женой, они вышли и прогулялись по парку в своем квартале. И всю ночь Юджин ворочался он дневных мыслей: мужчина с деменцией в доме престарелых, физика, биохимия, здоровый образ жизни, позитивное мышление, экономика.

Бессмертие.

Да, он знал, что все это глупость, что миллионы человек тысячами лет размышляли над этим, а некоторые сходили с ума или просто сдавались. И что он химик довольно средних способностей и блестящего будущего у него нет, а посеребренные виски уже появились. Для чего ставить себе вопросы, которые принципиально не решаемы?

Но на следующее утро он проснулся с совершенно новой идеей.

Глава 3

— Как возникла идея программы «Жизнь»? — осведомился Марко.

Старик задумался:

— Конкретной даты озарения я, конечно, не помню. Я всегда размышлял, а почему каждый специалист пытается решить свою локальную задачу и не может посмотреть по сторонам? Ведь, по сути, коллеги в других науках пытаются сделать и достичь примерно того же. Что это, профессиональная ревность или зависть? Или высокомерие? Наверное, всего по чуть-чуть.

— Вы знаете, доктор, довольно необычно слышать о людском высокомерии от единственного нобелевского лауреата в четырех разных науках.

Тот рассмеялся:

— Четыре? Да, действительно. Извините, молодые люди, у меня есть огромный зал с наградами, я туда не захожу, там столько всего, они меня угнетают. Да, их четыре, действительно. Хотели дать и по литературе, но я, как ни пытался, ничего из себя выдавить не смог красивого. А по экономике… Да, я сделал очень много для развития человечества, и после начала «Жизни» экономика была потрясена до самого основания, все программы обучения, пенсии, рабочий стаж, ипотеки, продажи машин и предметов быта, одежды, но никогда не изучал ее и даже не знаю основных правил. Думаю, было тоже незаслуженно. Пусть лучше дают тем, кто изучают развитие экономики в новом мире, который я создал. Им это виднее, они на длинной дистанции лучше видят новые закономерности. Как думаете?

— А не хотелось собрать полный флэш?

— Нет, никогда. Я прекрасно знаю свои способности и отнюдь не забронзовел. Это же все, что я создал, нельзя в полной мере назвать открытиями. Это больше… — Он задумался. — Больше организаторская деятельность. Ничего потрясающего, чтобы перевернуть четкую науку, я не создал. Но в организации человеческого общества… Ох, молодые люди, вы себе не представляете всех последствий.

Глава 4

Юджин пришел в лабораторию и начал поднимать личные дела пациентов, которым вводили их препараты. Да, обычно личные карты строго закрыты от другого персонала концерна, но немцев зачастую подводила их же вера в технику: переусложненная система управления регулярно обновлялась, а пароли, записанные на бумажке людьми, никуда не девались. Однажды Юджин залез под другой учетной записью проверить данные, о чем попросил его заболевший коллега, и сохранил информацию.

Он постепенно, не сразу, конечно, а когда в его разуме что-то начало выкристаллизовываться, стал сопоставлять цифры, привычки людей, их социальное окружение, психологический портрет. Работа была просто адова, потому что он сам не понимал до конца, что ищет, но обладал упорством и чутьем, что может что-то найти. К тому же времени было предостаточно.

Смерть.

Вот чего боялись все эти люди и что они пытались отдалить от себя всеми доступными способами. Но почему? Почему все хотят побороться с ней, хотя ее победа неизбежна? Почему старение всегда приводит к смерти? Где одна сестра, там обязательно и другая. Нет исключений. Первая всегда приводит ко второй. Или это один процесс, сложносоставной, но единый, и не следует их разделять? Что это значит, каждому из нас дано определенное время, которое можно наполнить теми или иными делами. И каждый считает, что ему дано несправедливо мало времени и что может сделать гораздо больше.

А что, если соединить, синтезировать разные методы продления жизни? Ведь что бывает: проходит курс химии или радиотерапии человек, а другие стороны его жизни остаются так же заброшенными, в итоге одну часть болезни лечим, пытаемся продлить жизнь, а она развивается с другой стороны особо бурным цветом. Или даже одно, самое явное, мы вылечиваем или загоняем под плинтус, а другое, более опасное и не очень явное, выбрасывает свои щупальца именно в тот момент, когда человек этого меньше всего ждет.

Что насчет биологического бессмертия? Или радикального долголетия? Что, если отменить заложенный кем-то или самой природой наш собственный механизм разрушения и его самое страшное, но не обязательное проявление — онкологию.

Начнем с биохимии и генетики.

Юджин принялся изучать и искать закономерности в личных картах людей, особенно что касается стволовых клеток и гена FOXO3А, которые, как он знал, у небольшого перечня существ отвечают за регенерацию. Как детально они действуют, какой конкретно механизм химических реакций — не вполне понятно, но одно ясно: они блокируют процесс рождения больных клеток и накопление дефектов. У пациентов, которые были довольно старше среднего возврата, этот ген явно шел вразнос, а значит, наверняка был как-то связан с долголетием.

Юджин обсудил с разными учеными по всему миру, по крайней мере с теми немногими, которые захотели с ним общаться, понятие «пренебрежимое старение», то есть такое явление, при котором ошибки в генах будут накапливаться с такой малой скоростью, что этим можно пренебречь. Если провести грубую аналогию, то это как с продуктами в холодильнике, в которых процессы разложения идут настолько медленно, что рано или поздно еду все-таки, употребят в пищу.

Далее Юджин изучил множество статей и научных публикаций о теломеразе — особом ферменте, который умеет достраивать разрушения в наших хромосомах и который раковые клетки активно используют для своего деления. Загвоздка только в том, что в теле человека обычно теломераза неактивна. А активировать ее весьма непросто, да и четких пониманий механизма работы не видно. У одних людей теломераза работала одним способом и со своей скоростью, у других — совсем иначе и давала неясные эффекты, которые на что-то явно влияли, но на что — опять загадка.

Кроме того, активно развивалась отрасль сенолитиков — таких препаратов и целых коктейлей, которые избирательно в организме находят постаревшие клетки и инициируют их гибель. Другими словами, играют роль санитаров, которые чистят общую сообщность от старых и больных особей, пока это не стало фатальным для всех. Многие сенолитики уже могли создаваться искусственно под конкретный организм, и были даже целые коктейли, но общей системы, некоей таблицы Менделеева, использования создать еще не успели.

Третий большой подвид своей биохимической партии он видел в дальнейшем исследовании рапамицина, очень интересного вещества, иммунодепрессанта, который изначально использовался для подавления реакции отторжения при пересадке органов. Долгие десятилетия врачи применяли его в одних целях, а затем случайно выяснилось, что совсем другие, побочные его эффекты, на которые раньше никто не обращал внимания, просто невероятны. В частности, при определенных условиях можно было белковыми интервенциями заморозить развитие клеток, затормозить все разрушительные химические процессы, притом что необходимые функции продолжали выполняться. Сфера же исследования и использования рибосом прекрасно развивалась и без него, оставалось только аккуратно вписать во все разрастающийся ковер.

Затем следовало приступить к физике, а вернее — к ядерной физике. Конечно, Юджин не был глубоким специалистом в этой сфере, однако работа в гигантской корпорации и большом производственном центре бок о бок с коллегами-ядерщиками очень помогла. Они охотно рассказывали о своих работах, как облучаются мишени в ускорителях, какие изотопы используются для определенных вещей. Как влияет позитронная эмиссия, гамма-нож и бомбардировка тяжелыми атомами заранее подсвеченных целей на соседние здоровые клетки.

Юджин и ранее с интересом захаживал к соседям-физикам на кофе, у которых также процедуры были строго регламентированы и не особо давали простор для творчества.

После нескольких месяцев подробных лекций и упорной работы он смог в целом на равных беседовать о предмете и давать советы, какие изотопы следует применять в том или ином случае. Но даже модифицированная радиотерапия страдала очень высокой неизбирательностью, иными словами — ковровыми бомбардировками покрывала все, на что будет направлена. И даже сверхточные программы не могли направить это разрушительное действие.

Юджин предложил не совсем новый, но находящийся в некотором загоне способ, а именно не уничтожать сплошным пучком участки больных или старых клеток, а взять на вооружение некоторые инструменты онкологии. Он посоветовал использовать определенные изотопы с требуемым атомным весом и уровнем радиации и точно доставлять их в нехорошую клетку.

Это было не так просто, все-таки использовать луч толщиной в один атом и нацеливать на конкретную клетку было просто энергетически неэффективно, однако этот момент можно обойти элегантно: с определенной энергией атомы сами задерживались проблемными клетками, здоровые же просто их не замечали, и пучки либо проходили мимо, либо через некоторое время просто выводились из организма естественным путем. А сами облучения можно проводить в рамках диспансеризации, программные комплексы и аппараты уже научились обрабатывать любую область человека.

Физики крепко задумались над идеей, но взяли время и начали расчеты, чтобы обсудить со своим руководством.

— Ну ты не особо надейся, — предупредил Юджина его приятель Пит. — Ты можешь изобрести хоть вечный двигатель, но пока это не пройдет все бюрократические ступени, все комиссии по этике и регистрации в министерстве здоровья, он не получит разрешение на доступ к рынку. И думать нечего.

Теперь следовало подготовить биологическую часть.

Химия и физика — это, конечно, хорошо, но важны также две другие вещи. Первая, чтобы организм был настолько силен, что запускался механизм самоуничтожения как можно позже. И вторая, если даже механизм запустится (а он обязательно запустится), нужно дать организму такие силы, такой тыл, чтобы он сам попробовал справиться с проблемой или хотя бы ее притормозить. Ведь в конечном счете при любой болезни в первую очередь рассчитываем на организм, что он сам излечится.

Иными словами, нужно создать рекомендации с максимально полезными продуктами, физическими упражнениями и отречением от вредных привычек.

И тут опять же пригодилась учетная запись давно уволившегося коллеги. Юджин внимательно оглядел карты клиентов и выявил общие проблемы, связанные с питанием, повседневной жизнью и особенностями привычек каждого человека. Здесь, разумеется, ничего было точно не утверждать, но общие рекомендации сразу были подведены. Что касается сахара, сигарет, алкоголя, различных стимуляторов и сексуальной активности.

Юджин собирал все пункты, которые имели превалирующее значение, сводил таблицы, все расформировывал и снова сводил, опять раскладывал все на атомы и пересобирал заново и, наконец, смог получить удобоваримые данные по статистике. В этом случае тоже нельзя было однозначно заявить, что причина и что следствие, но факт корреляции определенных факторов и здоровья не вызывал сомнения. Некоторые овощи, к примеру, совсем не выказывали своего влияния на здоровье, вернее, оно, разумеется, было, но или Юджин что-то не углядел, или не осознал дополнительные критерии, но с чистой статистической точки зрения все было сделано идеально, да и выборка очень большая.

И снова помог доступ к базам данных. Поскольку у Юджина немного была набита рука и он мог делать те же процедуры с огромными массивами гораздо быстрее, то смог обработать невероятный объем информации.

Было поднято колоссальное количество данных, ключевые факторы и различные показатели как больных и пожилых людей, которые проходили через данную корпорацию, так и у тех, у кого опасения не подтвердились.

Через несколько недель напряженной работы с океанами информации Юджин с удивлением увидел, что его изыскания привели примерно к тому же, о чем и так знало человечество во все эпохи. Первым спутником, ускорявшим развитие болезней старости, было переедание и последовавшее ожирение. У тех пациентов, которые имели нормальный для своего строения тел вес, гораздо ниже, иногда в разы, вероятность букета болезней. Так что решение было уже готовое, оставалось только немного доработать его и интегрировать с остальными блоками.

Осталось последнее направление. Это социоэмоциональное здоровье. Вот здесь как раз он зашел в совершенный тупик, потому что даже не знал, как подступиться к теме, а что она важна и чуть ли не перевешивает все остальные, Юджин ни на секунду не сомневался.

Проблема усугублялась тем, что никаких данных об этом в личных делах не было или затрагивались мельком. И действительно, что может написать врач? Что человек по жизни всем недоволен и даже в солнечный день жалуется на солнце, а в пасмурный — на его отсутствие? Человеку же не залезешь в голову и не увидишь, как построен его разум и настроена душа.

Он долго думал, как подойти к этому вопросу. Скорее всего, и жизненный опыт ему подсказывал, что люди, которые настроены на негатив, каким-то образом — или через мысленные тонкие миры, или общим угнетенным состоянием — не дают в полной мере мобилизовать внутренние силы организма на борьбу со сбоями, но личный опыт и факт, что «все знают» же, не может быть положен в основу его научной работы, а то, что выклевывается именно научная работа, он осознавал все более отчетливо.

Перебирать самому тысячи данных о пациентов в Сети, изучать их социальные сети и электронный след никакой жизни не хватит, пока у него не появилась одна светлая мысль.

В то время начиналось развитие аналитики больших объемов данных, в первую очередь для рекламных целей и для прогноза спроса товаров общего пользования. Это большое направление находилось на самом старте своего жизненного цикла, но, как и вся новая технология при зарождении, была совершенно не зарегулирована и была по большому счету доступна всем желающим. Условно любой человек, даже не программист, а дружащий с компьютером, мог за вечер найти несколько ресурсов, наладить парой попыток запрос, и через какое-то время выдавалось вполне удобоваримое решение.

Здесь Юджину, как он всегда потом рассказывал, помог его младший брат, весьма своенравный и вспыльчивый, но недурно ориентирующийся в последних веяниях науки и техники. Как всегда, первым ответом брата была лень, вернее, он нашел тысячу причин, почему он этого сделать не может, но Юджин знал его хорошо и тонко надавил на некоторые точки гордыни, после чего тот сдался. А в ходе работы даже загорелся идеей.

Они вдвоем серьезно принялись гонять вычислительные комплексы. Юджин сам не вполне твердо знал, что ищет. Ведь пациенты были из разных стран, а это значит, надо учитывать языки и оттенки слов, которые они оставляли в цифровых следах в Сети, из разных социальных слоев, что значило, что одним словом могли выражаться и крайняя радость, и такой же крайний ужас, из разных возрастных групп, разные политические взгляды и так далее.

Наконец после десятков бесплодных попыток, когда Юджин уже махнул рукой, как на невыполнимое, ему написал брат: «Что-то получилось. Но ты не обрадуешься».

Они созвонились.

— Ну?

— Ну что, — на том конце провода звучало сомнение, — результат есть, но это какие-то бесконечные таблицы с факторами и цифрами. Их обрабатывать надо еще много недель или месяцев.

— Но какой-то смысл есть в этом? Ты хоть что-то проверял?

— Тебе придется это выяснить. Но я проверил пару слов. «Красота» и «добро». Кто чаще всего в электронном следе оставляет эти слова, у них проявление онкологии и старческих болезней в три раза меньше, чем в среднем по твоей базе. А кто часто писал «беда» и «горе», там… секунду… эм… да, у них средний возраст обращения в ваши клиники по всему миру почти на четыре с половиной года ниже.

— Хм… А по религии?

— Ох, тут еще запутаннее. Как знаешь, официальная религиозность имеет мало общего с верой в душе. Сколько на нашей памяти людей соблюдали все ритуалы, поздравляли с церковными праздниками, даже делали пожертвования, а потом уничтожали компании и выбрасывали на улицу тысячи и тысячи сотрудников, обрекая их семьи на несчастья.

— Да, а еще большой процент людей, которые атеисты, безбожники, но несут в душе какую-то светлую искру и по своей сути гораздо ближе к Господу, чем сами думают.

— В общем… Здесь гигантские таблицы, я тебе перешлю, а ты с ними разбирайся дальше сам. Могу только себя похвалить, работа была проведена огромная и выборка, думаю, вполне репрезентативная.

Наступили одни из самых тяжелых недель в жизни Юджина. Он тратил дни и ночи напролет, стараясь из миллионов и миллионов ячеек выудить нужную информацию. Он играл со словами, сочетаниями, пытался понять общее состояние человека и его окружающий мир. Иногда для подтверждения своих выводов и того, что окончательно не сошел с ума со всеми цифрами, он пытался найти случайно выбранного человека сам и посмотреть, чем же он живет. Иногда это получилось, иногда бывало, что пациент уже давно умер и информация о нем была погребена под неизмеримыми вселенными контента Всемирной сети и выяснить что-то довольно сложно.

Дальше он вносил коррективы, и с каждой итерацией психоэмоциональный портрет на основе его гигантской таблицы все больше совпадал с реальным положением дел.

Юджин свел все в несколько показательных таблиц, которые ясно давали понять, насколько заряженность на оптимизм и добро дает внутренним ресурсам организма значительную фору для продления жизни. Однако всегда можно было выделить достаточное количество черных душой людей, абсолютно негативных, которые, несмотря ни на что, доживали до преклонных лет без особых проблем. Юджин подозревал, что тут дело с так называемым энергетическом вампиризмом, когда один индивид черпает жизненные силы и эмоции у другого. Это тоже было довольно известным явлением, и его ранее никто серьезно не исследовал, но Юджин пока решил не тратить на него время, а лучше попробовать задействовать и этот рычаг, иными словами, даже если человек имеет на жизнь пессимистические взгляды, надо посмотреть на все не с хорошей стороны, это было бы слишком вульгарно, но научиться радоваться самой малой вещи.

И через долгое время он имел на руках четыре больших блока данных и рекомендаций по продлению жизни. А именно: химия и биохимия, затем физика и ее ядерная отрасль, биология и медицина, в первую очередь связанная с правильным питанием, и, наконец, общая психика, если можно так назвать. Осознав все это, Юджин понял, что эффекта мало. Нужно что-то, что свяжет все воедино, что сможет в правильных пропорциях комбинировать и предоставлять индивидуальные рецепты каждому человеку. Нужно было что-то, что станет управляющим, военачальником и универсальным инструментом, станет на ступень выше.

И тогда он подумал о нейросетях.

Глава 5

— В то время… — немного отступил от повествования доктор. Он, слегка нахмурившись, встал и подошел к окну, откуда открывался чудесный вид на парк. — Эти технологии только появлялись. Это сейчас они в каждом устройстве в каждом доме, но тогда ситуация была совсем другая. Вы же, наверное, родились, когда нейросети были внедрены везде?

Оба журналиста синхронно кивнули.

— Так вот, — он продолжил, — тогда только игрались с этим всем. Пробовали разные вещи, но больше ради развлечения, в игровой индустрии, в кинематографе. Военные тоже хотели использовать новую игрушку, но не вполне понимали, что с этим делать. А отдавать личный контроль над критически важными вещами они точно не желали.

— А вы попробовали?

— Да, можно и так сказать. Тогда никто еще не понимал, к чему это все может привести. Я изучил все доступное к тому времени, а было очень немного, это тогда был больше удел нервных юношей, убежденных в своей гениальности. Сперва я мучал разными запросами и настройками некоторые нейросети, но они оказались просто забавными игрушками, неспособными к какому-то действительно конструктивному делу. Перепробовал несколько, но то ли ресурсы у них были ограниченными, то ли способность к саморазвитию слабая, не знаю, но мне они ничем не помогли. Вы извините меня, столько десятилетий прошло и столько событий, я не очень помню все детали. Скорее всего, те нейросети не были не то что искусственным интеллектом, но даже не могли продемонстрировать полноценное машинное обучение. Так, компиляция уже имеющегося, хотя и очень качественная. И тогда случайно попалось на глаза интервью с молодыми ребятами из России, которые рассказывали, что не только создали новый тип нейросетей, но и приборы, которые правильно направляли внутренние потоки информации. Если очень грубо, извините, прошло уже много времени, уже не все помню досконально, но сам посыл я правильно передал. Вся проходящая информация не просто компилируется механически, но и анализируется для себя, для внутреннего развития и самообучения, чтобы понять какую-то внутреннюю структуру этого блока данных. Я еще подумал: невероятно, вот именно то, чего мы все хотели. Я нашел этих ребят, мы пообщались по телефону, и я честно им заявил, что хотел бы попробовать их разработки для анализа онкологии и рекомендаций по продлению жизни. Они сразу согласились, ведь такая благородная цель, мы подмахнули какой-то стандартный договор, что программа предоставляется для научных исследований и все, что я буду платить — а хочу напомнить, я тогда был скромным в плане финансов человеком и жил от зарплаты до зарплаты, — было бы использование наработок и внутреннего развития с новыми блоками информации.

— А как это соотносилось с персональными данными из системы вашего концерна? — задумчиво спросил Джузеппе.

— Никак. Я же не предоставлял четкие привязки конкретных людей с базами данных, все было в качестве простых обозначений, обезличенных. Просто огромные массивы данных, гигантские. Думаю, нейросеть о чем-то таком догадывалась, иногда, когда мы беседовали на отвлеченные темы, она задавала мне осторожные вопросы, но я уводил всегда в сторону. Так или иначе, эта нейросеть, программа, используя крайне ограниченные ресурсы, доступные рядовому сотруднику немецкого промышленного холдинга, смогла администрировать советы и рекомендации каждому конкретному человеку. Потом постепенно, конечно, из-за разных правил в разных странах внедрялись паспорта здоровья, которые незаметно превращали нас всех в покорных рабов своих рекомендаций. Но и кроме того, программа подтолкнула нас к очень интересной идее об интерлейкине-11, одном из важнейших кирпичиков, вокруг которого все ходили и не знали, как подступиться.

Журналисты улыбнулись.

— Вы, доктор, сейчас пересказываете страхи, которые ходили в обществе на заре вашего открытия. Что компьютер будет управлять нами: сегодня ешь морковь, завтра — сельдерей, послезавтра сделай пробежку в пять миль, а в четверг, желательно до обеда, радуйся три раза по полчаса. А иначе ты не соблюдаешь правила и не стремишься к пользе общества и будешь поражен в правах и социальном статусе. Так, а с полуночи в течение четверти часа должен заняться сексом в рекомендованной позе с такой-то женщиной, программа изучила ваши профили, у вас полная эмоциональная, интеллектуальная и биохимическая совместимость, высока вероятность зачатия. Но, как вы знаете, ничего такого страшного не произошло.

— Да, — старик тоже улыбнулся, — люди очень любят себя пугать, что это все, конец, катастрофа, бегать в панике, а потом деловито идти на работу. Чтобы через неделю все повторилось. Мы ко всему привыкаем и адаптируемся.

— А как шло внедрение? Я имею в виду, неужели власти всех стран так сразу со всем согласились и начали ломать свои медицинские системы?

— О, совсем не так, совсем. Но тут мое участие было минимальным. Здесь шли бюрократические войны, адвокатские баталии, лавины подкупов, угроз и запугиваний, операций лоббирования. Но поскольку я обычный химик и довольно смазлив был тогда, то не участвовал в этом всем, вернее участвовал, но больше как лицо, как общее руководство стратегией, вернее — как плакат.

— А деньги? Просто выйти химику и сказать всему миру: у меня есть способ продлить всем жизнь на треть, а то и половину, делайте все, как я говорю, — так не выйдет. Вас раздавят, и все. Это я уже не говорю о чудовищных фармкомпаниях, как ваш тогдашний работодатель, они бы переварили вас и не заметили.

— Ну тут тоже ничего чудесного нет. Сперва за мной встали несколько богатых людей, затем они подтянули своих знакомых, а как вы знаете, очень богатые люди зачастую очень преклонного возраста и готовы на многие, чтобы прожить еще год-другой. А потом уже обо мне узнали широкие слои населения, и пошла цепная реакция. А что касается большой фармы… Было непросто, признаю. Но только сначала, а потом все поняли, что я даю им шанс уйти от случайных и продаж, и лечений и перейти к действительно регулярному конвейеру. Ведь только рождается человек, его геном исследуют, фиксируют, намечают потенциально опасные вероятности и имеют на условный век вперед план по лечению. А это и загрузка производства, и штаты, и развитие новых технологий и разработок. В общем, от них шла только помощь мне. И сейчас, как вы знаете, это самая большая и денежная отрасль на планете. Никакому ВПК или энергетике и рядом не стоять. Все деньги, точнее — почти все, там.

— И вот так вы стали самым знаменитым ученым со времен Эйнштейна точно, а может, и вообще?

— Да, я слышал такие фразы. И даже отчасти с этим согласен. Потому что Эйнштейн писал о таких высоких материях, — доктор покрутил медленно пальцем в воздухе, — которые обычный человек никогда не сможет достичь. Да и все человечество вряд ли. Скорости света, нестационарные вселенные, супермассивные черные дыры. А прожить дополнительную треть или половину века, да еще довольно здоровым… Это можно потрогать, если вы понимаете, о чем я.

Они опять синхронно кивнули.

— Как странно, правительства довольно быстро поняли всю суть, конечно, сразу началось разделение на секции или касты. Что самым богатым продлевали жизнь на сорок или пятьдесят лет относительно нормального старения, среднему классу — чуть меньше. Что называлось нормальным старением раньше, да и во все времена, стало считаться практически расцветом сил. Базовый уровень, который гарантировало государство, точно оценить нельзя, но лет на двадцать могут все рассчитывать, если не считать каких-то особо серьезных болезней, против которых даже сейчас мы мало что можем сделать. Наиболее продвинутые программы позволяли прожить и на пятьдесят лет дольше, и больше того. Так что…

— Нет, а что было дальше? Ну вот пошли первые люди, которые присоединились к программе, они стали демонстрировать результаты. Не было ли негативного общественного мнения об этом всем?

— Конечно, было, вы, наверное, даже читали об этом. Разные религиозные фанатики, которые всегда, во все времена от своей лени пытаются все запретить. Зачем напрягать свои мозги и понять суть технологии? Это лень, а значит, надо, выпучив глаза, кричать на площадях и призывать казнить меня, ведь я вмешиваюсь в божий промысел.

— Но ведь, если посудить здраво, вы действительно вмешивались. Да так, что изменили жизнь всего человечества.

Доктор не смотрел на них, погруженный в свои мысли. Затем будто очнулся и грустно улыбнулся.

— Хорошо, молодые люди, тут начинается финальная часть нашего интервью. Ведь вы за этим пришли, наверное. И тут мне нужна будет ваша помощь, потому что память моя совсем уже не та, и что происходит там, снаружи, — он кивнул в сторону окна, — я понимаю слабо. Вы же совсем молодые, вам еще пятидесяти нет?

Они покачали головами.

— Как, по-вашему мнению, все изменилось? Ведь не так много лет прошло, и еще есть много людей, кто помнит.

Джузеппе кашлянул:

— Жизнь стала более… неторопливой, я так скажу. Когда ты знаешь, что у тебя до сотни есть активной жизни, а скорее всего, и дальше, можно не спеша заниматься любимыми вещами. Стало планирование на большую перспективу, а если к этому прибавить другие открытия в сфере репродукции…

— Ах, вы об обязательной сдаче сперматозоидов и яйцеклеток людьми при достижения половой зрелости? Да, это хорошая идея, о таком и раньше думали, но было слишком дорого, и сложно, да и фундаментализм…

— Да, доктор. Так вот, усилился нарциссизм, если можно так сказать. Если в запасе очень много лет, а продолжение рода в любом случае гарантировано, то чего бы и не пожить в свое удовольствие?

— Да, действительно. — Марко кивнул. — Ведь если раньше, в начале двадцатого, дети лет с шести уже работали, в конце двадцатого в восемнадцать уходили в армию, то теперь до двадцати пяти ты еще несовершеннолетний, а в сорок только эмоционально и ментально считаешься зрелым.

— Да, да, это так, — рассеянно кивнул О’Хара. — И общий прогресс, жить все удобнее, безопаснее. Ведь если раньше многие проблемы бедных стран были от сильного роста населения, много молодежи, мало перспектив, болезни, то теперь с противоречиями стало немного полегче, как думаете?

— Это решило много проблем, — осторожно отозвался Марко. Если раньше это было в бешеном ритме, человек истощал свою нервную систему, и начинался быстро неизбежный спад, то сейчас мы не загоняем себя как скаковую лошадь. Все плавнее и спокойнее.

— Есть ли какие-то проблемы, мои молодые друзья? — Доктор не смотрел на них.

— Никогда не бывает все идеально, — отбил подачу осторожный Марко. — Как всегда, проблема ресурсов, каких-то внезапных эпидемий, техногенных катастроф, с этим пока все сложно.

— Техногенные катастрофы из-за высокой степени прогресса все чаще, но масштабы не так потрясают, правда? Ну это законы математики и статистики, тут с ними ничего не поделаешь. Их не обманешь. Но я немного не о том, да, проникновение прогресса, транспорт, цифровизация, разные сервисы и цифровые стимулирования мозга. Станьте немного выше и окиньте закономерности.

Они задумались.

— Сложно сказать. Экономика растет. Правда, не так бурно, но и потрясений особо нет. Да и хорошо. Плавное развитие, без эволюций и кризисов. Люди живут много, они видят на своей жизни достаточно и обычно воздерживаются от резких действий.

— А демография?

— Ну она стабильна, кажется, — неуверенно ответил Марко. — Уже многие годы плато ведь или небольшое снижение, но это и нормально, никто не стремится заводить детей, зачем эти хлопоты, а если и заводят, то отдают в детские пансионы, там заботится государство, а родители и дальше живут и радуются жизни.

— У вас есть дети?

Джузеппе покачал головой, Марко показал один палец.

— Девочка, почти двадцать. Живет со мной. Как живет… — Он невесело улыбнулся. — Все больше в своем виртуальном мире и девичьих мечтах.

— Вы молодец, действительно, мало кто тянет на себе такую ношу, как воспитание детей.

— Да какое там воспитание…

Все в зале улыбнулись.

— Кстати, извиняюсь за небольшое отступление от темы, — перехватил неугомонный Джузеппе, — вот нас все стращали рассказами, что вы какой-то безумный ученых из черно-белых фильмов, что никого не подпускаете ближе десяти метров из-за боязни вирусов, что спите чуть ли не в криогенной камере…

— Что пью кровь некрещеных младенцев, и девственницы омывают меня своими слезами, — закончил доктор.

Все рассмеялись.

— Да, я слышал такое. Чушь, конечно, это все придумали менеджеры, продюсеры и агенты для образа, ничего такого нет. Я же сижу с вами.

— Но мы провели в карантине долгое время.

— Ну надо же как-то поддерживать миф, — добро улыбнулся доктор. — Нет, конечно, я, как и все, стараюсь избегать вирусов и болезней, но ничего выходящего за пределы обычного человека за собой не замечал. Только никому не говорите, пожалуйста.

Те кивнули.

— Так, вернемся к размышлениям. Посмотрите на текущий век. И прошлый, переломный. И двадцатый, и девятнадцатый. Что изменилось?

Они молчали, пока в голову Джузеппе не пришла мысль.

— Событий стало мало.

— Уже теплее, но все равно далеко. Почему это, как думаете?

— Из-за общего развития и благосостояния человечества. Всем всего стало хватать.

— Так, а это почему?

— Мы же говорили об этом только что. Что общее продление жизни, снижение противоречий. Выравнивание, если можно так сказать.

— Да, да. Следующий шаг. И держите в голове первую свою мысль.

Марко нахмурился:

— Стало меньше событий из-за продления жизни и…

— Хорошо, тогда так. Вот какие события у вас на памяти произошли такие, эпохальные.

— Никаких вроде. Сделали несколько сервисов, несколько войн, кое-где радиоактивное заражение, но это так, новость на неделю.

— Хорошо. Космос?

— Нет, какие-то спутники летают, туристы уже скучают на орбите и ворчат, что оно не стоило своих денег. Иногда телескопы. Ближайшие системы, если я не путаю, уже знаем прилично, количество планет, их поверхность.

— База на Луне?

— Нет. То есть да. Автоматическая, что-то там исследуют, копают, какие-то приборы доставляют. Но это вызывает большие вопросы, и, думаю, скоро опять срежут финансирование и оставят какой-то минимум или вообще памятную табличку. Нечего там делать.

— Марс?

— То же самое, но в меньшем объеме. Лед надо топить, ядерные отходы перерабатывать и утилизировать, доставка топлива, химии, запчастей и сервиса. Слава богу, что людей нет, иначе бы вообще программу и не начинали. И главное, никакого выхлопа нет.

— Вам не кажется, молодые люди, что прогресс как-то сбавил обороты?

— Да, ходят такие разговоры. Но их поддерживают только всякие маргиналы, да и разговоры такие всегда были, во все века. Например, когда появились поезда, критики говорили, что мы обленимся, если не будем ездить на повозках и умрем от разложения. Когда появились самолеты — что мы обленимся и умрем от лени потому, что не ездим на поездах. И так далее.

— Однако никто при этом так радикально не увеличивал человеческую жизнь.

Они молчали.

— Доктор, вы хотите сказать, что ваша программа, — Марко тщательно подбирал слова, — как-то повлияла на прогресс?

Тот рассмеялся:

— Как-то? Нет, мой юный друг, совсем не как-то, а очень даже прямо. Я его практически остановил.

Они переглянулись.

— Мы слышали такие рассуждения, но это какие-то явные психи. Если бы одно, если бы другое…

— Нет, они не психи. Вернее, они пришли к похожим выводам, но на несколько порядков понимания ниже. Как вы думаете, может быть прогресс в раю? Я знаю ваши возражения, это не рай, у нас много проблем, но в целом. Как думаете, было в раю такое, что с телег ангелы перешли на паровой двигатель, затем — на внутреннее сгорание, затем стали реактивными? Нет, а мы как? Я затормозил прогресс? Нет же, я его остановил, и сейчас уже долго идет регресс, хотя человечество его и не видит. Да и вы сами же сказали, сколько всего нового, разные электрические облака, стимулирование разных отделов мозга, все более смелые генетические эксперименты. Вы не думали о вырождении?

— Ходят такие околонаучные теории, доктор, о накопленных ошибках в геноме и что с каждым поколением все будет хуже и хуже. Все меньше здоровых детей будет рождаться и все более выхолощенными будут их души. Но пока мы ничего такого не видим, хотя прошло всего ничего времени в масштабах нашего вида.

— Я о них тоже слышал, частично они правы. И я вот думаю, не стал ли я тем самым разрушителем человечества, хотя меня все считают спасителем в том или ином смысле. Вы же прекрасно знаете, что сейчас идут очень серьезные эксперименты, чтобы повысить еще возраст жизни человека. Если с помощью первых паспортов здоровья смогли гораздо улучшить качество жизни и удлинить ее на четверть или на треть, то сейчас оптимистические результаты, чтобы до двухсот лет прожить. И есть наметки, что это все продолжается. Иными словами, я тот, кто показал человечеству путь к бессмертию.

— Доктор, вы говорите серьезно? Двести лет?

— Серьезно. — Старик встал и снова подошел к окну, где в отдалении внизу работал садовник. — И дальше. В полном здравии.

— Так почему…

— Почему я пригласил журналистов впервые за долгие десятки лет? Все просто, у меня рак. Я отключил паспорт здоровья и дал развиваться всем силам, божественным или нет, но тем, которые и должны быть без вмешательства людей.

— Но почему?!

— Я вам расскажу. Это не очень заметно, может быть, но все это долголетие серьезно вредит не только корпорациям, но и тем, кто занимается тонкой настройкой развития человечества. О, нет, это не какие-то инопланетяне или сатанисты, это вполне обычные люди, правда очень могущественные и они по полной используют мое изобретение. Они решили, — он тяжело вздохнул, — внести изменения в работу нейросетей, которые контролируют паспорта здоровья, чтобы уменьшить срок жизни людей. Или по крайней мере не давать ей дальше расти.

— В каком смысле?

— Ровно в том, в котором я сказал. Для себя они максимально удлинят жизнь благодаря новейшим разработкам, а для простых людей, не вхожих, так сказать, сроки жизни будут стабильными или сокращаться в идеале. Обыватели ничего не будут подозревать, они продолжат следовать рекомендациям паспорта, однако это уже не будет действовать. Конечно, все произойдет не за один миг, а будет скрыто и будет выглядеть как естественный процесс и новые факторы. В итоге они превращаться в богов, практически бессмертных, а мы… мы вернемся в состояние праха.

— У них, кем бы они ни были, нет ни права такого, ни возможностей! — твердо, но как-то неуверенно воскликнул Джузеппе.

— Право? Не знаю. Что лучше — право отдельных людей жить в комфорте и радости, но чтобы популяция постепенно вырождалась, или же судьба всего человечества? Я не готов ответить. А возможности… Поверьте, возможности у них есть. Я сам регулярно присутствую на этих непубличных собраниях, как, так сказать, медийное лицо, как открытка всего этого.

— Нужно тогда рассказать всем, прессе, листовки, электронные сети!

— У них все это под контролем. Ну расскажете вы, и что? Мало того что потеряете сразу работу, так и присоединитесь к тысячам групп сумасшедших, которые верят в девятихвостого монстра, спящего под Храмовой горой и управляющего всеми мировыми процессами.

— Но не каждый из сумасшедших встречался лично с доктором О’Харой, — резонно возразил Марко.

— Ты забыл, наверное, — старик улыбнулся, — что у меня срок жизни почти истек. Пока вы прорветесь через все заслоны и препоны, я буду давно в могиле и ничем не смогу подтвердить. Да даже если бы и подтвердил, то что? Мало, что ли, ученых, даже нобелевских лауреатов, под конец жизни сходили с ума? Тем более тех, которые очень долго жили полными затворниками.

— Так зачем вы нам все это рассказали? — Даже по обычно спокойному Марко было видно, что он еле сдерживается. — Хотите снять с себя груз ответственности?

— Нет. Есть один шанс из тысячи, что у вас хоть что-то получится. Что получится, я не знаю, не могу даже представить, какой может быть конечный результат. Но даже если это один шанс донести людям правду и предотвратить убийство миллиардов — оно того стоит. Да, пусть меня свергнут с пьедестала, перестану быть иконой, пусть проклянут меня, что знал о таком чудовищном плане и ничего не предпринял, но я готов смириться. Тем более что буду давно мертв, и точно будет все равно.

Они сидели молча.

— Да, кстати, молодые люди. Те большие вершители судеб были крайне удивлены и недовольны тем, что на собраниях я первый раз за все эти годы был против их решения и долго спорил об этом. Они установили за мной постоянную слежку и, думаю, прослушку. Хотя, в этом зале ее нет, насколько я знаю, но ваш визит явно зафиксировали. Так что, что бы вы ни надумали, делать это надо очень быстро.

— Доктор, — охрипшим голосом спросил Джузеппе, внезапно понявший, куда его втянули и что еще утром надежды на блистательный репортаж разбились вдребезги и жизнь почти наверняка разрушена, карьера как минимум, если они не будут держать язык за зубами, — так это у вас рак, так сказать, ваш, или, может, те…

— Кто знает. Может, они давно покопались в моем паспорте здоровья, а может, и в вашем. Может, вас они даже трогать не будут, просто реальные полезные рекомендации заменят другими, ваши болезни обострятся, и вы от чего-то умрете. А может, их план давно уже в действии, и они уже уменьшают срок жизни всем людям на планете. Здесь я в таком же положении, как и вы. Так что… Я даже иногда думаю, что вся эта тяжесть — дать человеку бессмертие, а потом забрать его обратно — досталась мне за какие-то мои грехи. И я даже знаю за какие.

Он снова подошел к окну и тепло кивнул кому-то в парке.

Журналисты молчали.

— Мне кажется, нам больше не о чем говорить, молодые люди. Пойдем, я пока провожу вас, а вам надо побыть наедине со своими мыслями.

Когда они шли в сумерках к выходу, из-за угла беседки показался страшно изуродованный человек, который еле передвигался и невнятно мычал.

Голова была странной формы и явно деформирована в результате какой-то травмы, руки разной длины, как и ноги. Уродец по-собачьи преданно смотрел на доктора и пытался что-то сказать перекошенным ртом, из которого капала слюна.

Доктор увидел его, улыбнулся и помахал рукой. Уродец явно обрадовался и замычал еще активнее, после чего погрустнел и снова скрылся за беседкой.

— Кто это? — спросил автоматически Марко, еще погруженный в свои мысли.

— А, это… — Взгляд доктора затуманился. — Это мой старинный друг. Мы с ним когда-то работали вместе.

— А что с ним?

— Попал в аварию. Буквально был разобран на запчасти, врачи никогда не видели ничего подобного. Но благодаря первым испытаниям нашей нейросети, первому испытанию «Жизни», смогли подобрать лечение и вытащить его с того света. Но, как видите, блестящая карьера химика Юджину больше не грозит.

Глава 6

Через неделю, когда Джузеппе и Марко сидели в своем кабинете, пытаясь дозвониться до кого-то, кто не поднял их жареную конспирологическую статью в свое издание, светило яркое весеннее солнце, только оттенявшее мрачное настроение двоих приятелей.

Пока им удавалось только договориться с каналами, которые раскрывали каждую неделю мировые заговоры против человечества и древние символы, зашифрованные и пирамидах, но связываться с людьми в шапочках из фольги они не хотели, так как, дискредитировавшись раз, они больше никогда не отмоются.

Никто из серьезных изданий вообще, никто из тех, с кем они постоянно сотрудничали, не хотел больше с ними работать. Гонорары за прошлые работы продолжали приходить, но новых заказов у них не стало. Та же редакция, которая и посылала их к О’Харе, приняла причесанную версию, все честно оплатила, но, когда будут новые задания, сообщить не могла.

У Марко и Джузеппе уже бывали в прошлом приглашения на общение с какими-то скороспелыми звездами шоу-бизнеса, которые вкладывали большие деньги в раскрутку, но и Марко, и Джузеппе немного брезговали вляпаться в желтизну, поскольку оттуда практически закрыт путь в серьезную журналистику и социальные лифты, а до старости корчить рожи и натужно смеяться над заученными шутками деревенских актеров им совсем не хотелось. Они договорились, что в сферу развлечений пойдут, только если банально не станет что есть.

Взгляд Марко упал на бегущую строку телевизора, которая гласила: «Гениальный гуманист, великий доктор О’Хара, который подарил нам всем жизнь, сегодня утром был найден в своей резиденции мертвым. Полиция подозревает самоубийство. Проводится расследование».

Они переглянулись.

— И что теперь?

— Не знаю. У нас пропали даже потенциальные доказательства. Нам никто не поверит, и у нас ничего нет.

Марко посмотрел на напарника:

— Знаешь, тогда правильнее никому ничего не говорить. Ничего не было. И давай забудем все.

Джузеппе долго молчал.

— Ты прав. Пусть мы знаем о самом чудовищном преступлении против человечества, об убийстве миллиардов и миллиардов, но промолчим. Теперь я, кажется, понимаю, о каком грехе говорил доктор. Только… — Он посмотрел на свой паспорт здоровья, на небольшой медальон на шее, который был сейчас практически у каждого человека на Земле. — Я отключу эту дьявольскую машину. Пусть я умру, но в срок, предначертанный природой, богом или кто, в конце концов, за этим всем стоит. Да, я хочу бессмертия, но мне нужна жизнь.

Они молчали и смотрели друг на друга.

— Идеальная фраза, чтобы закончить пафосно какую-то книгу, — заметил Марко. Делать-то что будем? Насчет «забудем все» я пошутил. Как это забудем? Если тебе не жалко миллиарды людей, которым укорачивают жизни и лишают самого важного, если тебе не интересен прогресс нашей цивилизации, который практически остановился…

— Подожди, — перебил его Джузеппе. — Как я понимаю, это противоположные вещи. Может, не дают слишком увеличивать жизнь как раз для того, чтобы запустить прогресс. Нельзя быть одновременно против холода и против сжигания дров для костра.

— Это вещи, — терпеливо ответил тот, — которые породила жизнь. И этим пытаются управлять абсолютные невежды. Я не закончил. Своя рубашка всегда ближе к телу, поэтому подумай о себе. Ты уверен, что твоя жизнь теперь течет быстрее, чем должна? Может, и тебе, и мне что-то подкрутили, и время стремительно заканчивается.

Они снова замолчали.

— Давай рассмотрим разные варианты. Первый, который приходит мне в голову, то, что старый доктор просто сбрендил. Самое простое объяснение обычно самое верное.

— Но это как-то глупо совсем выглядит. Так можно про любого сказать: чего его слушать, он просто сбрендил. И о тебе можно сейчас так сказать. Он не выглядел сумасшедшим, совсем даже наоборот.

— Частично соглашусь с тобой, но давай развернем тему. — Джузеппе налил себе кофе, сделал крошечный глоточек и от наслаждения зажмурился. — Давай сменим терминологию. О’Хара на старости лет стал смотреть на многие вещи иначе, чем когда был молод. Ну, знаешь, все пожилые люди уверены, что раньше было лучше, сейчас люди никуда не годные, правительство желает всех сжить со света и все несется в тартарары. Вот и решил перед смертью подкинуть дрова в топку параноиков и уйти с чистой совестью, скинуть, так сказать, бремя ответственности за все, что идет в мире не так.

— Ты хочешь сказать, что все настолько гипертрофировано было? Не заметил за ним такого.

— Мы с ним виделись всего раз в жизни, и то в очень специфической обстановке. Нельзя хорошо знать человека. Может, у него специфическое чувство юмора или любил стращать всех? Откуда мы знаем, что не так? Может, это особенности личности и характера.

— Очень сомнительный тезис, но возможно. Но пока этого недостаточно, чтобы отклонить доводы такого человека.

— Есть и еще один тезис, вернее, тезис и связанный с ним вывод, предположение. А что, если он действительно скинул на нас ответственность за что-то, я не знаю за что, подожди. — Джузеппе поднял руку, видя, как его друг хочет перебить. — Он передал нам ношу и сам со спокойной совестью ушел е… куда уходят ирландцы после смерти? К лепреконам?

Марко молчал, разглядывая носки своих блестящих туфель.

— Не знаю, — наконец он подал голос. — Тебе не кажется странным, что все-таки он совершил самоубийство? Он же говорил, что довольно хорошо знает дату своей смерти.

Джузеппе отмахнулся недовольно:

— Мало ли что сказали СМИ. Всем же надо выдать хорошую версию, что, к примеру, человек умер от инфаркта на боевом посту, защищая покой граждан. Не расскажешь, что человек принял двадцатикратную дозу наркотиков и умер на несовершеннолетней азиатке. Это не очень. О’Хара мертв, может, и не мертв, и совершенно без разницы, каким способом он покинул мир. Вернее, может, это и важно, но для нас теперь это никак и не проверить, и даже если мы убедимся, не вполне ясно, что нам это даст. Важно другое: он мертв и официально, и фактически, и для всех людей Земли.

Марко посмотрел на свой паспорт здоровья, будто хотел понять, бегающие разноцветные огоньки на медальоне действительно коварно перемигиваются или он себе накрутил небольшую паранойю.

— У меня есть предложение, — наконец подал он голос. — Денег нам заплатили прилично, делать особо нечего.

Тут он представил доктора О’Хару, злодейски смеющегося и будто говорящего: ну да, все так, делать нечего, я ведь остановил прогресс.

— Нам надо на какое-то время залечь на дно, пока вся история не забудется.

— Ты думаешь, наш тотальный бойкот связан с О’Харой?

— А у тебя есть еще какие-то грешки, из-за которых с тобой не хотят общаться все главные воротилы прессы, хотя исправно присылают деньги?

— Ну если дашь мне денек, составлю список…

— Давай шутить будем потом, я не договорил. Я вижу нашу ситуацию следующим образом: мы вляпались в эту историю случайно…

— Или доктор нас вляпал.

— Без разницы. Он уже мертв, и, кто в этом виноват, в прошлом. Сейчас мы находимся там, где находимся. Сейчас нас не убивают, что было бы проще всего, значит, мы не окончательно вляпались в это все, но достаточно, чтобы с нами не общались и не давали работу. Нам надо на какое-то время залечь на дно, пока про нас не забудут. Деньги пока есть. Какие будут предложения?

— Можем поехать к дикарям, проколоть себе носы, завести несколько чернявых жен, стать через несколько лет тяжелой борьбы вождями племен, а потом во сне нам перережут глотки молодые претенденты.

На лице Марко не дрогнул ни один мускул.

— Ладно, извини. Тогда можем поехать в какую-то командировку, начать расследование какое-то.

— Например?

— Ну хотя бы…

Джузеппе обвел глазами их небольшой кабинет и задержался на своем медальоне.

— Надо бы продолжить это расследование каким-то образом…

— Чтобы мы по-настоящему рассердили серьезных мужчин и однажды в переулке ощутили в почке лезвие ножа какого-то бродяги? — невозмутимо заметил Марко.

— Не отправиться ли нам в Россию?

Марко скривился как от внезапной зубной боли:

— Ты хочешь к тем ребятам поехать? Кто помогал настраивать нейросети на старте проекта «Жизнь»? Они вообще еще живы?

— Ну они немного моложе были, чем доктор. — Джузеппе кое-что быстро проверил. — Да, их фамилии… Вадим и…

— Это имена, фамилии на первом месте идут.

— А, ну тогда тем более. Да, живы.

— Они хоть занимаются чем-то похожим? Все-таки целая вечность прошла, может, они просто сидят на своих отчислениях и не беспокоятся вообще ни о чем.

— Так, подожди… Да, все права и разработки они продали корпорации «Жизнь» почти в самом начале, но практически сразу создали что-то похожее, но с другим уклоном немного. Так что не лишено смысла.

— Что не лишено смысла? — Марко начинал злиться. — Я не понимаю. Мы только что выяснили, что завязли, как в трясине, в каком-то заговоре планетного масштаба, сейчас нам важно притвориться дурачками и сидеть очень тихо, чтобы на нас махнули рукой, и через какое-то время, может, год или несколько лет, снова сможем работать, но оглядываясь через плечо постоянно. Что ты хочешь узнать у этих русских? Как вести разговор? Вы, наверное, помните, что давным-давно, еще практически при динозаврах, вы создали такой продукт, который потом лег в основу проекта «Жизнь», вы вряд ли потом когда-нибудь касались этого всего, но, если вы можете что-то рассказать и поделиться байками из молодости, мы будем очень благодарны, ведь за то, что мы продолжаем копать в этом направлении, нас скорее всего убьют.

— Ну ты как-то грубовато это сказал, но в целом…

Марко несколько секунд буравил его огненным взглядом, потом тяжело вздохнул и махнул рукой.

— Транспорт организуешь сам. На мне алкоголь в дорогу.