Жизнь битикар

В темноте деревенского дома, мальчик глядел на сгорбленную фигуру своего деда, присевшего на край кровати с горящим огарком свечи в руках, для того чтобы уложить внука спать. Арику нравилось рассматривать его узловатые, сухие ладони с выпуклыми крупными венами, чувствовать грубую шероховатую кожу, когда он гладил голову или спинку внука, изучать иссеченное глубокими морщинами лицо с крупным бесформенным носом и широкой тонкогубой щелью рта. Образ деда в сознании ребенка напоминал сказочного персонажа, древнего как сам лес за частоколом, но вместе с тем доброго, и обладавшего невероятной для Ари силой слова, заставлявшей и взрослых, и детей слушать все, что говорил его дед, затаив дыхание. Вот и сейчас мальчишка с нетерпением ерзал под грубым одеялом в своей постели пока ждал Наиля: за долгий день у него накопилась сотня детских вопросов обо всем на свете, а старик, казалось, знал ответы на каждый из них.

Спустя пять дней после ухода родителей тоска уже притупилась, и мальчишка снова обрел былую живость и деловитость. Целыми днями он занимался множеством важных дел, и время его было расписано буквально по минутам: утром Арик смотрел, как готовят завтрак на деревенской кухне, тонкими пальчиками брал крупицы соли и отправлял их в котел с кукурузной кашей, затем бежал смотреть голубей в голубятне, считал маленькие яйца и ждал появления голых сморщенных птенцов, путался под ногами у работников в поле, вместе с другими ребятами с трудом высиживал по несколько часов в сарае-школе где одна из молодых девушек учила детей буквам и счету, забравшись на лестницу с внутренней стороны частокола, таращился в темноту рыжего леса с ужасом представляя, что вот-вот из-за деревьев в ответ на него поглядят чьи-то кроваво-красные глаза. Когда запас дел иссякал, Арик словно секретарь повсюду следовал за дедом, с самым серьезным видом поддакивая его словам и подражая манерам. Если Наиль кого-то хвалил или подбадривал, то Ари также приветливо улыбался и протягивал ручку для рукопожатия, а когда дед ругался, то и мальчик упирал руки в бока и хмурился. А ближе к вечеру наступала самая любимая часть дня, кульминация, когда скрип старых досок пола и кряхтение шаркающего старика означали, что вот-вот могучие крылатые машины, бескрайние деревни из бетона и стали вздымающиеся на сотни метров в небо, удивительные стальные лодки, торговые караваны, страшные банды, оккультисты и лесные чудовища оживут в рассказах Наиля, наполняя душу мальчишки восторгом и упоительным чувством новых открытий, позволяя фантазии оживлять все эти чудеса прямо на темных бревенчатых стенах крохотного дома, кишащих дрожащимии пляшущими тенями, отбрасываемыми слабой сальной свечой.

Замерший в раздумьях Наиль улыбнулся своим мыслям. Неисчерпаемая детская энергия Арика заставляла и его ощущать себя более живым. Мальчик по-настоящему любил своего деда и нуждался в защите - именно это острое чувство нужности, напоминающее порыв птицы, из последних сил закрывающей своих драгоценных птенцов от пикирующего коршуна, поднимало старика каждый новый день с постели, невзирая на горящие огнем суставы и пудовую тяжесть изуродованных вен его ног, и тащило, тащило в сумрачный мир, щедрый на испытания и тяжелый труд. После всех прожитых лет среди мрачных долин и предгорий у Наиля уже не оставалось по-настоящему сильных причин чтобы хотеть жить. Ни его важная казалось бы должность, ни уважение окружающих к мудрости старика не давали импульса нужной силы, ничего кроме глаз этого серьезного мальчика-воробья, вопросительно смотрящих в его собственные старые глаза, обрамленные космами седых бровей, не будило в нем настоящую жажду жизни. Внук был главной причиной чтобы просить Бога задержаться подольше на этой жестокой земле. Любуясь его смышлёным личиком, обрамленным копной темно-русых кудрявых волос, огромными серыми глазами, подбородком с ямочкой, точь-в-точь как у отца, Наиль благодарил судьбу за беззаботное время подаренное этому маленькому человечку в окружении знакомых с детства людей, любящих отца и матери, степного простора за воротами, который еще ни разу не был нарушен звуком моторов и воплями сталкивающихся в кровавой мясорубке людей.

Во мгле нового времени у детей практически не было шансов узнать, что такое настоящее детство, почувствовать его простые радости, получить достаточно времени чтобы осознать, что в мире еще есть бескорыстная любовь, искренность, друзья и добро. В долинах и предгорьях мало кто из детей доживал до совершеннолетия, они гибли от болезней и хищников, рабовладельцы из бандитских кланов использовали их наравне со взрослыми, заставляя выполнять непосильную работу, бесчисленные шарлатаны, лже-лекари и просто безумцы хватали, похищали, терзали и кромсали легкую добычу, шатающуюся по крупным торговым стоянкам и городам или неосторожно вышедшую за пределы своих поселений.

До маленьких человечков иногда не было дела даже родителям, которые сами выживали как могли и видя в своих отпрысках лишь обузу, порой, бросали младенцев в придорожные кусты едва родив, на радость голодным псам, или немного позднее продавали проходящим караванам, ремесленникам, бродягам, да кому угодно лишь бы получить взамен то, что позволит хоть немного продлить их существование. Наиль в молодости часто видел такие картины, от которых его душа каменела: десятки оборванных грязных людей, беззубые с опухшими синюшными лицами, в ужасных лохмотьях, они стояли по обочинам дорог перед крупными поселениями, обдаваемые грязью и выхлопами проезжающих караванов, и протягивали крошечные кричащие свертки, умоляя забрать их в обмен на горсть патронов или кусок свиного сала. Им было абсолютно безразлично что будет с их детьми, в глазах плескалась только животная страсть к жизни, не отягощенная родительскими чувствами или состраданием к крохотному ребенку, чью маленькую жизнь они готовы были так легко оборвать, раздавить, как грязный сапог давит первые нежные цветы. Самые наглые из оборванцев, отогнанные длинными пиками грязно ругающихся охранников, разочарованно скуля, порой бросали свертки прямо во тьму за обочиной и бесцельно разбредались по дороге в разные стороны, шаря потухшими провалами глаз по лицам встречных людДаже участь помощника и подмастерья в больших деревнях и торговых городках не обещала детям счастливой жизни и ясного будущего: вечно голодные, побитые и лохматые, как щенки, они пугались каждого резкого движения взрослых, прятались по углам и сараям, доедали объедки и подвергались жестоким наказаниям по малейшему поводу или просто избивались раздраженным почему-то сегодня больше обычного наставником. Заступиться за них было некому, и жизнь их ничего не стоила: закопав за воротами очередного замученного сироту, не выдержавшего такого обучения, землевладелец, деревенский ремесленник или торговец, раздраженно сплюнув брал на воспитание следующего, так и не ощутив даже малейшего смятения своей зачерствевшей души.

Размышляя о судьбах детей в нынешние времена, Наиль незаметно для себя погрузился в собственные смутные воспоминания о детстве. Глядя невидящим взором в черный квадрат окна, и рефлекторно перебирая шишковатыми пальцами край домотканого одеяла, под слабый треск свечи и завывание ветра на улице, он напрягал свой закостеневший разум, пытаясь, с помощью ассоциаций и полузабытых переживаний, вспомнить свое собственное детство. События прошедших десятков лет было невероятно сложно вытащить на свет, старик вызывал их в сознании с усилием человека, вытаскивающего ноги из застывающего цемента.

Вот ему десять лет, и чувство абсолютного ужаса, смешанного с беспомощностью, обжигает разум даже сейчас, после стольких лет. В мозгу всплывает картинка: маленький Наиль держит окровавленную руку своей матери, которая агонизирует в страшном приступе кашля. В наполненных ужасом глазах ребенка, с каждым приступом ее большое пухлое тело выгибается дугой, вместе с кашлем изо рта летят капли крови и кусочки легочной ткани, орошая лицо и одежду ее сына красным дождем. Ни черт лица, ни обстановки, ничего больше не удается вырвать из пыльных закоулков памяти, кроме того, что они находятся в своей маленькой бедной квартире в огромном жилом комплексе для малоимущих на окраине Бухареста

Ребенок сидит возле слабо хрипящей мамы долгие часы, отчаянно рыдая и прося ее подняться, забыв про пищу и сон. Постепенно ее страшное дыхание угасает, блеклые глаза не выражают ничего кроме муки, большая грудь в забрызганной кровью ночной рубашке слабо вздымается и опадает. В последнее мгновение перед тем, как ледяной саван смерти накрывает разум несчастной, ее потрескавшиеся, прокушенные губы шепчут еле слышные слова любви и обещание присматривать за своим мальчиком с небес. Надежда окончательно покидает ребенка и тихонько воя от самой большой в жизни утраты, он сворачивается клубочком рядом с остывающим телом.

Это было на излете времени, отпущенного старому миру, когда вирус во всем своем ужасном величии шагал по планете, словно легендарный всадник Апокалипсиса перемалывая копытами своего чудовищного коня беззащитную массу человечества. Почему вирус не убил его тогда Наиль не знал, но много позже он слышал от одного старого доктора что буквально единицы людей обладали редкой врожденной мутацией генов, благодаря чему не сгорели от вирусной инфекции, и Наиль склонен был этому верить, потому что помнил как шел несколько дней через огромный, некогда многомиллионный город, так и не встретив ни одного живого человека.

Воспоминания о тех днях пронеслись в голове старика словно вихрь желтых листьев, оцепенев он сидел неподвижно пока не почувствовал, что его рукав яростно дергает маленькая ручонка недовольного внука.

- Деда, ну деда, ты чего? Я уже жду и жду, а ты не двигаешься! Зачем ты сидишь камнем, мне уже страшно?!

- Нет, Ари, не бойся все хорошо, я просто задумался, такое, знаешь ли, часто бывает со старыми людьми, некоторые даже превращаются в деревья если их вовремя не толкнуть. - Наиль хитро подмигнул мальчишке видя в его глазах недоверие.

- Неправда, так не бывает, люди могут заболеть и не двигаться, могут сломать себе спину вот здесь и тоже не двигаться, но в деревья они не превращаются.

- Ты прав дорогой, я просто пошутил – усмехнулся Наиль в ответ на простодушные рассуждения внука.

- Деда, а когда ты был маленьким то, что делал? Где ты жил, какая у вас была деревня? - спросил Арик странным образом угадав течение мыслей в голове Наиля.

- Знаешь малыш, я сейчас как раз вспоминал как покинул свой родной дом и пошел искать себе новое место. Моя мама умерла, как и все остальные люди в нашем доме, никого больше не осталось, и я чувствовал такую боль и растерянность что просто не знал, что делать дальше.

- Покинув тысячеместную могилу в которую превратился наш дом, дрожащий и озябший, я плелся, не разбирая дороги через спальные районы, застроенные безликими серыми коробками панельных домов, построенных еще в середине прошлого века с грязными неухоженными дворами, пестрящими старыми машинами, облезлым детскими городками, скелетами голых деревьев и островками желтой прошлогодней травы, забитой мусором. Мне помнится дорога, бывшая когда-то асфальтированной, но постепенно превратившаяся в крошево огромных грязных ям, с расставленными вдоль четырехколесными развалюхами. И везде, везде, в тени стен домов, на разломанных лавочках, в машинах и возле них, в кустах и под деревьями лежали скрюченные, свернувшиеся в комок в последней попытке унять боль разорванных легких, почерневшие тела людей, словно ужасные куколки каких-то исполинских насекомых замершие в процессе перерождения. Мертвецы наполняли собой каждый подъезд, дом, квартиру - огромные многоярусные, многоэтажные кладбища, в которые превратился каждый город на земле мертво взирали на мир в жутком безмолвии, прерывающимся лишь звуками скрипящих дверей, шумом ветра, пламени, хлопками взрывающихся в окнах стекол, да карканьем ворон. Картину еще больше омрачали десятки столбов черного дыма, которыми курились многие дома в округе. Вниз от них, по дороге, открывался вид на город, который раскинулся на невысоких холмах словно исполинское чудовище, и испускал смрадное, черное дыхание сотен пожаров прямо в пронзительную синеву зимнего неба. Моя одинокая фигурка, бредущая прямо в его пасть, казалась неправильной, нарушающей нелепую пародию мертвецов на жизнь, наполнившую каждый дом и переулок.

Наиль отчетливо помнил кружащиеся массы черных хлопьев пепла в воздухе на фоне богато украшенных исторических зданий района Липскани, снова чувствовал его горький вкус, смешанный с солью его собственных слез. Прекрасные здания с куполами, портиками, арками и башенками укоризненно взирали на него темными окнами, измазанными чем-то изнутри, рты магазинов и кафе заткнутые опущенными жалюзями или заколоченные досками вкупе с повсеместно разбросанными горами мусора придавали улицам острое, сосущее ощущение произошедшей непоправимой беды, атмосферы места, где после последнего отсчета бомба все же взорвалась несмотря на все надежды человечества. Новые жуткие обитатели и здесь были полноправными хозяевами: свернувшиеся в улитки тела усыпали улицы, виднелись в целых и разбитых машинах, наполняя невыносимым смрадом все вокруг. Иногда в окнах и провалах прилавков магазинов мерещилось какое-то движение и маленькое сердечко пропускало удар от ужаса, тело цепенело, а глаза отчаянно шарили в тенях зданий силясь отыскать источник угрозы.

- Я видел мертвых людей, их загрызли волки на поле – тихонько произнес мальчик, подавленный ужасной картиной, которую описывал его дед.

- Арик, я рассказываю тебе это не для того, чтобы пугать, а чтобы ты запомнил, что бывает, когда глупые люди, своими руками губят прекрасный мир, будучи до последнего дня уверенными в том, что все контролируют.

- Я все шел и шел наугад через мертвый город, преследуемый треском деревянных перекрытий горящих зданий, видом закопчённых фасадов и колонн, и невыносимым запахом горящих человеческих волос, жира, а еще смрадом гнилого мяса, пропитавшим кажется даже черный асфальт под ногами. Иногда переулком проносились стаи глухо рычащих собак, округлые бока которых лоснились от обилия пищи, да стаи голубей с громким хлопаньем крыльев испуганно прыскали из-под ног проходящего ребенка. Я уже не помню сколько так блуждал, пока наконец смертельно уставший, все же не уперся в огромную автопарковку посередине которой красовался бело-красный прямоугольник большого сетевого супермаркета.

- Это такой огромный дом куда люди раньше приезжали за разными товарами. Тогда он предстал передо мной тихим и пустым, а вокруг были хаотично брошены десятки машин вместе с их мертвыми хозяевами, которые в последней отчаянной попытке пытались бежать от страшной гибели.

Сами собой в голове Наиля всплыли ужасные картины, виденные на той парковке: вот семейный минивэн с открытым багажником до отказа забитым пакетами с продуктами, на асфальте вокруг рулоны туалетной бумаги и десятки разбросанных консервов среди которых кучей вонючего тряпья лежит труп крупного мужчины, светлый салон машины пропитан черными соками гниющих тел его жены и их маленьких детей, умерших как и все в защитной позе эмбриона, а здесь древний ржавый седан с открытыми дверьми и молодой парой замершей в последнем объятии. Дальше шикарный, сверкающий черной краской, внедорожник рядом с которым лежит скрюченный труп толстенького маленького человека в ярком спортивном костюме, а вокруг нескольких мощных тел охранников, лежащих ничком в черных лужах крови. Смерть уравняла всех, никто не спасся перед ее ликом, богачи и бедные молодые студенты, одинокие старики и семьи одинаково лежали, уткнувшись гниющими лицами в бетонные плиты парковки.