Жизнь на кончике пера

1.

Утро началось с газировки. Самой обычной, без сиропов, красителей, или капель сока, от щедрот маркетологов добавленных, при разливе, в общую массу воды.

Колючие пузырьки лопались во рту, кусали пересохшие язык и нёбо. Слегка прохладная влага большими, жадными глотками отправлялась дальше, стремительно скользя в желудок. По груди растёкся приятный, освежающий, холодок, изо рта исчезло отвратительное ощущение пропечённой солнцем пустыни. Показалось, даже, язык стал чуток меньше - теперь он вполне подойдёт для выговаривания слов. Отдельные слова наверняка свяжутся в предложения.

Теперь можно и глаза открыть. Это бутылка с водой всегда рядом с кроватью, на тумбочке, стоит. Сел, ноги на пол поставил, задница мнёт постель, руку протянул и бутылка сама ложится в ладонь. А вставать, идти куда-либо по квартире - для этого надо видеть.

Мир пару раз крутанулся из стороны в сторону, но быстро замер, больше не пытаюсь устроить карусель. Свет от окна, правда, слегка мешает. Это сейчас пройдёт - поморгать, выгнать песок из-под век и можно вставать.

Шум троллейбуса за окном лучше всяких часов подсказывает время. За столько, прожитых в этой квартире, лет, можно запомнить не только звуки моторов четырёх троллейбусов, постоянно колесящих по маршруту - голоса водителей выучить можно. Странно - жизнь должна быть потоком, в который не войдёшь дважды. Вместо этого - в одно и то же время под окнами проходит один и тот же троллейбус. Интересно, сколько раз сменились водители?

Мысли, мысли, мысли. Привычный фон для привычных дел. Вода из душа бьёт в лицо, стекает по телу, собирается на дне поддона кабинки в лужице. Заменить что ли? Вон несколько вмятин - потому вода и задерживается. Потом - простоит ещё - трещин и сколов нет.

В кастрюльке варились яйца, вместе с сосиской - вот лениво ставить отдельно, тем более, яйца тщательно вымыты, - в турке кофе. Обнаружился Дюковский батон - довольно свежая его половина.

Яйца сварились всмятку. То что надо. Все три, вместе с сосиской, в сопровождении хлеба, быстро оказались в желудке. Тот ответил на доставку умиротворяющей тяжестью. Оставалось запить всё это дело и можно собираться на работу. Как раз к началу смены легко успеть. На обратном пути следовало зайти в круглосуточный магазин прикупить булку хлеба.

Кружка дрогнула в руке, губы болезненно скривились. Полгода на пособии, а старые привычки, прочно въевшиеся в сознание, продолжают руководить жизнью. Хотя, тут ещё и установка держать себя в тонусе. Каждый день - новый вызов, новый поиск работы. Жизнь по раз налаженному распорядку.

Правда, очередной отказ всё больше бьёт по решимости держаться. Легко всем этим консультантам говорить - главное не сдаваться, поддерживайте свой ритм жизни максимально приближенным к обычному, на всё нужно время, - в том числе, и на поиск работы.

Интересно, сколько времени в запасе есть у человека после пятидесяти? Пойти на курсы переподготовки? А толку-то? Вон сколько знакомых вокруг закончили подобные курсы. Многим значительно меньше лет. Из достигнутого успеха - кому-то удалось податься на заработки за бугор. При этом, такому успеху активно поспособствовали знакомые да родственники.

Родственников не осталось уже давно. Всей памяти - двушка, выходящая окнами прямо на одну из остановок, и ворох старых фотографий, пылящихся на антресолях в добротных фотоальбомах.

Наверняка были они и по другим городам страны и, даже, за рубежом. Одна беда - так уж сложилось, что общение само по себе угасло. Тяжёлое время было, смутное - самому бы выжить, свою семью поддержать. Куда тут до родственников из бывших братских республик.

У старшего поколения хватало забот. У студента тоже. Сессии, студенческая жизнь, жизнь уличная. По сторонам смотреть и то время искать надо.

Первые годы ещё сяк так связь была. То письмо, то случайный телефонный звонок на праздник. Со временем ручей таких случайностей становился всё тоньше - пересыхал. И в какой-то момент незаметно исчез.

В эпоху господства его Величества Цифры была попытка отыскать кого-то по соцсетям. Оказалось она безуспешной. Со старых фотографий смотрели спокойные, улыбающийся, строгие лица. Все они нашлись среди того самого вороха фотографий из альбомов. Конечно, там были и детские мордашки. Обороте некоторых фотографий были надписи " дядя Иван", " Антонина", " брат деда Панаса", " сын Кирилла". Только не осталось кому их помнить, как уж тут найти?

Впрочем, забот хватало и без этого. Работа, быт, посиделки со знакомыми, одноклассниками, тогда ещё оставшимися в городе, встречи выпускников. Здоровая жизнь обычного человека. Размеренная, привычная, обычная.

Любого спроси - плечами пожмёт. Возможно большой палец вскидывать вверх помедлит, но скажет: "Нормалёк. Жизнь сложилась".

Угу, как фруктовый кефир. Вся такая правильная и полезная. Ну, может быть, за исключением семьи. Правда, в современных реалиях, это уже устаревшее понятие - анахронизм, формальность. Многие женатые знакомые наоборот завидовали - свобода и мозг целый, а тут каждый день чайной ложечкой да прямиком из черепа.

А если бы всё продолжилось в привычном ритме? Если бы сегодня следовало бы идти на смену, а не в центр занятости?

Всё просто. Вода ударила в чашку, вымывая кофейную гущу. Привычные картинки на экране жизни. Понятные, простые, правильные, нужные. Пустые, словно глиняная свистулька из детства. Красиво разрисованная яркими красками, звонкая, когда в неё дунешь, птичка в руках.

Посуда привычно разместилась на своих местах. Чашка тихонько звякнула о стопку сложенных друг на друга блюдец над плитой. Эти блюдца, другие ли, они стоят здесь почти со времён новоселья. Можно сказать - всегда здесь стоят.

Горькая, циничная, наполовину улыбка, наполовину ухмылка, свела мышцы лица заставляя раздвинуться губы.

Никаких взглядов назад, никакой глупости в голове. Всё на своих местах. Можно составлять планы на вечер, или ближайшие выходные. Смысл жизни прост. Подобный легко отыщется в советах любого психолога - учитесь видеть прелесть настоящего дня.

Последние лет двадцать так и прошли. Каждый день - настоящее перед глазами. То, о чём следует думать. Вчерашний день прошёл - его уже не изменить. Завтра расписано в еженедельнике и до него целые сутки.

Зато сейчас время всё больше сливается в единый поток. Вчера, сегодня, завтра смешиваются между собой. При этом оставаясь столь же однообразными, как и ранее.

Вот ведь удивительное дело! Словно сменили шторы перед сценой. Оставив декорации, актёров, три четверти текста прежними.

Ах да, последняя четверть диалогов. Другие? Другие, конечно. Смысл остался старый.

Популярная мелодия наполнила квартиру. У многих стоит на звонке. Порой раз десять за минуту рука тянется к телефону - едва ли не у каждого в маршрутке играет.

Рот наполнился кислой слюной. Захотелось отправить белёсый полупрозрачный сгусток в полёт - избавиться от ощущения "правильности".

Вместо этого пальцы скользнули по сенсорному экрану старенького смартфона. Надежды на приобретение нового становились всё призрачнее. Впрочем, этот до сих пор справляется, хотя и начал пыхтеть, подолгу раздумывая едва ли не над каждым действием.

Костя. Это хорошо. Это подработка. На день, так на день. Пыльная? Сейчас можно браться даже за грязную. В меру, но всё же. Когда? Куда подъехать? Время есть - часа два. Тут и пешком опоздать сложно.

А постоянной работы не предвидится. Сколько не улыбайся с фотографий в рамочках. Вон они все - на столике в прихожей. На котором из семинаров-то посоветовали? Ладно - толку вспоминать? Начнёт от этого работать что ли?

Первое время поддерживали. Вот эта, из похода. И вот та - выпускной в Универе. Прямо океан возможностей и надежд накатывает на ноги выпускника.

Школьные, их две, и штуки три со старого рыцарского фестиваля - эти держатся лучше всего. Постоянно стоят прямо только они. Другие регулярно лицом вниз оказываются. Потом вновь радуют глаз - мягко выражаясь.

Фруктовый кефир. Правильный, полезный, нужный в холодильнике и жизни. Берег реки, на котором сидишь вместе с другими, выбирая модную мелодию на телефон, попутно обсуждая столь важные и правильные реформы в стране.

У двери, уже открытой на выкрашенную серой краской, но чистую, площадку, из рук вывалилась пригоршня золотых монет.

Вот чёрт! Сейчас закатятся в щели под плинтусом, или порог. Ищи их, выколупывай.

Они лежали прямо на середине порога, между двумя дверями квартиры. Соединённые между собой колечками брелоков. Четыре жёлтых от времени ключа.

После того, как обе двери оказались закрыты, ключи исчезли в кармане джинсов. Всего на пару секунд. Появились вновь. Качнулись перед глазами из стороны в сторону. Старые, поцарапанные в самых различных местах. Из круглых частей - только головки двух из четырёх. Ну, и округлый брелок магнитного ключа от двери подъезда.

До самого первого этажа, всю поездку в кабине лифта, пальцы вновь и вновь касались неровных кругляшей в кармане штанов. Понять на ощупь соединены они или нет трудно. Тем более, что там не должно быть чего-то иного, чем ключи. Проверено уже.

Золотые монеты, с неровными, примятыми зубами краями, звонко ударяющиеся об пол. Кругляши, царапающие пальцы нервно ощупывающие их.

Может лучше правильный и полезный? Вдохновляющие фотографии на столике и, покрытое пылью, время за спиной. То самое, что спряталось среди старых снимков в альбоме.

Альтернатива этой серости пугала до капелек пота, впитывающихся в воротник.

В ладонь сжавшейся руки больно впились ключи. Услышать хруст пластика в шуме открывающийся двери трудно. Зато реально почувствовать острые края осколков брелока.

Глаза увидели маленькие ссадины на дрожащей ладони, когда дверь подъезда с тихим металлическим стуком закрылась за спиной, отдавая человека бесконечному пространству улиц.

2.

Эта часть города могла гордиться своим возрастом. Её построили почти сразу после замка, а было это давно. При желании можно отыскать свиток с записями тех лет. Именно свиток, тогда о книгах имели крайне смутное представление. Он сам делал все записи, а потом осторожно сворачивал в рулон и клал в специально отведённое место. Туда, где мыши не смогут хозяйничать, а выступающая на камнях влага не сможет повредить рукописное сокровище.

Он задумался, постучал пальцами по верху высокого цилиндра, лежавшего тут же, на столе. Вряд ли он сам делал записи об этой части города. Кто-то из его предков, скорее всего. Ведь это было так давно. В те времена улица, на которой располагался его дом, ещё имела выход и к главной площади, и к шумному базару. А обогнув соседские дома с другой стороны, местные жители выходили прямо на дорогу к замку.

Теперь всё изменилось. Буквально вчера он проплутал всё утро по улочкам и переулкам, в надежде выйти к тому самому базару. Пришлось несколько раз делать крюк, упираясь в глухую стену, перегородившую знакомый, как казалось когда-то, переулок.

Правда, от этого вышла и польза. Сейчас его глаза ласкали чистые листы бумаги, лежащий на старом столе, акурат рядом со шляпой. О, он не торопился. Медленно проверил тяжёлую чернильницу - полная, чернила слегка отошли от верхнего края, оставив после себя заметный на камне след. Пальцы с наслаждением перебирали любовно подготовленные перья.

Нет, наконец решил он, сегодня стоило попробовать подарок того ювелира. Скорее всего, это творение принесёт своему изобретателю хорошие деньги в будущем. Сейчас можно насладиться своей исключительностью. Тонкий, расщепляющийся кончик, расширяющийся серебряной пластинкой, способный удержать в себе каплю чернил. Простая деревянная ручка, удобно ложащаяся в пальцы.

Хорошая вещь. Такая нужная в его работе. И стоила сущую безделицу для него. Остались довольны все - он, что получил вечное перо, ювелир, что удалось обойтись без траты денег, лишь интересной и лёгкой работой.

Пальцы легонько подрагивали, уголки глаз то и дело слегка сужались. Постепенно он отдалялся мыслями прочь от, затерянного среди лабиринтов улиц, дома. Перед его взглядом проносились дивные картины. Часть из них заставляла губы улыбаться. Другая вызывала на лице выражение беспокойства, граничащего со страхом.

Он очень давно жил один. Соседи успели исчезнуть из его жизни немногим позже близких. Будучи открытым человеком, он, одновременно с этим, легко наслаждался одиночеством. Особенно, оставаясь один на один с чистым листом бумаги, открытой чернильницей, пером в руках и собственной фантазией.

Металл легонько ударился о каменные стенки - излишки чернил слетели с пера. До момента, когда весь мир окончательно исчезнет за пределами его стола, оставались мгновения.

Острие пера легонько коснулось поверхности первой страницы. Быстрым, привычным, движением он вывел заглавную букву. Вслед за ней он начал покрывать бумагу всё новыми и новыми буквами, нанизывая их одну на другую.

Слова словно оживали, ложась на страницу. Они едва заметно шевелились в свете свечей. Творить вечером, при живом огне, превращалось в особую магию. Иногда пляшущая тень, коснувшаяся одного-двух слов, подсказывала особый поворот сюжета. Порою, тени на стене становились первыми слушателями.

Самым главным в этом был маленький островок, охваченный живым светом, посреди сумрака комнаты. Возможно, единственный на целый квартал в округе.

Особое состояние, особая магия. Ради неё стоило остаться в этом старом доме, хранящим память множества лет.

Писатель полностью погрузился в свой мир. Сейчас для него существовал исключительно он - живой, настоящий, легко рождающийся из-под его пера.

Песок слетал со страницы, рассыпался по столу, по полу. Он не замечал этого - брал новую страницу, окунал перо в чернила, начинал заполнять новый лист словами.

Остановись он на секунду, мог бы услышать скрип старого стола, треск воска на фитиле свечи, шорох пробирающейся вдоль стены мыши. Кто знает, возможно, писатель смог бы ощутить затаенное дыхание самого дома, из сумрака наблюдающего за ним.

Писатель был полностью погружен в процесс творения. Окружающее не было для него сейчас даже фоном. Что уж тут говорить о взрывах хохота, разнесшихся по сонной улице. Следом за хохотом послышались голоса, приближающиеся к дому. Грубые, насмешливые, предвещающие проблемы, они наполнили улицу, но не сознание, или слух человека, занятого своим делом.

И когда в двери дома писателя кто-то сильно, требовательно, постучал, он не сразу понял, что происходит.

Он успел закончить строку, прежде чем отложить перо в сторону и начать подниматься. Всё же в двери именно его дома сейчас постучали. Интересно, кто бы это мог быть?

Дверь резко распахнулась, ударилась об стену, качнулась назад, но печально повисла на единственной уцелевшей петле. Выбитый простенький запор, со стуком упал на пол посередине комнаты. Силы удара хватило, чтобы он пролетел через маленькую прихожую прямиком в главную комнату дома.

Писатель уставился на искорёженный кусок металла с остатками дерева. Да что такое происходит-то?

Пять рослых крепких мужчин, с гиканьем, ворвались в помещение. Чёрные кожаные куртки, мягкие высокие сапоги, очень дорогие, надо признать. Головные уборы, правда, блистали разнообразием. Платки, шляпа с пером, двое прикрывали волосы капюшонами.

Ворвавшиеся сразу рассеялись по дому, переворачивая всё на своём пути. Один из них, проходя мимо хозяина дома, толкнул его плечом. Сильно, намеренно. Писатель полетел на пол, едва успев выставить перед собой руки.

- Артур, - один из "платков" обратился к человеку в шляпе, - тут как-то не густо.

- Точно, - поддержал подельника другой, выворачивающий ящик старого комода на пол. - На выпивку и то с трудом наскрести можно.

Артур, тот самый бандит в шляпе, медленно прошёлся по дому. Писатель провожал его растерянным взглядом. С чего это вдруг бандиты заинтересовались его домом? Зачем они здесь? Весь город знает о его доходах, точнее расходах, они всегда на виду. Тем более никому в голову не взбредёт искать деньги в доме из этой части города.

Совсем нищим дом не выглядел. Особенно изнутри. Вон, злодеи пихают в карманы найденные ложки и ножи, присматриваются к подсвечникам на каминной полке. Только их ещё унести надо - такие просто за пояс не заткнёшь.

- Лэм получит по своей крысиной шее, - задумчиво произнёс главарь. - Навёл на такой скудный дом. То-то я смотрю - одного охранника и того нет. Даже и соседей в округе ни одного не отыщешь.

- Послушайте, - писатель попытался подняться, но проскочивший мимо бандит толкнул его, заставляя вновь растянуться на полу.

Бандиты загоготали, глядя как человек болезненно скривился.

- Так, - тем временем Артур перевёл взгляд на стол, - что тут у нас? Векселя, расписки?

Бандиты не успели перевернуть стол, добраться до его внутренних ящиков. Это было хорошо, размышлял хозяин дома. Денег там не было, но лежали вещи куда как более ценные - для него самого.

Главарь быстро просмотрел листы, пробегая глазами строчки. В начале лицо его брезгливо сморщилось, потом на нём появилась хищное, звериное выражение.

- Что там, Артур? - один из бандитов решился такие прихватить подсвечник, теперь тот торчал у него из-за пояса. - Хороши бумаги?

- Узнаем, Эрик, - довольно растягивая слова ответил главарь. - Прямо сейчас и узнаем.

Писатель успел подняться, но с кулаками бросаться на грабителей не стал. В молодости что-то получилось бы, наверное. Вот только, он успел забыть о тех временах. Надо признать - довольно давно это случилось.

Ко всему прочему, он не испытывал злости, подходящей моменту. Досаду, что его прервали, недоумение что кому-то взбрело в голову навести грабителей на его дом, желание поскорее вернуться к рукописи. Потеря одного-двух подсвечников - мелочь. Такое легко пережить. Со временем вещи сами появляются, сами исчезают.

Впервые ему стало страшно, когда Артур, этот аккуратно выбритый, со вкусом одетый, главарь бандитов, прикоснулся к рукописи. Писатель понял, этот человек знает куда следует бить.

Ну почему, почему именно сегодня?

Хищная улыбка на лице бандита стала шире. Он прекрасно понимал состояние своей жертвы. Артур видел безразличие на лице этого сказочника-сочинителя. Не такое бывает на лицах напуганных жертв, трясущихся за своё добро. Что для этого пара безделушек, взятых Эриком, или другими ребятами? Спокоен, досадует на внезапных гостей. Прав был, Лем прав. Есть тут деньги. Всего делов - выбить из старика место тайника. Вот тут, как раз, пригодятся исписанные листы. Вон, глаза писателя прям прикипели к ним.

Артур подвинул к себе подсвечник, провел над пламенем свечи ладонью. Словно рука в перчатки может почувствовать жар живого огня - в уголке губ писателя собралась складка. Он подался вперёд, к бандиту, мало осознавая, что делает, но понимая чего хочет.

Тут же бандиты оказались вокруг. Бросив переворачивать дом, они придвинулись, останавливая движение хозяина дома. Звери уловили нотки беспокойства идущие от их жертвы - сладкие, дурманящие головы.

Главарь взглянул в глаза писателя. На секунду между его бровей пролегла складка. В глазах этого человека мелькнуло что-то, на самом дне, за страхом. Мелькнуло и пропало. Артур дёрнул носом, отгоняя липкие пальцы, прикоснувшийся к его, пусть и внебрачной, аристократической спине.

- А поведай-ка нам, сочинитель сказок, - за издёвкой Артур легко скрыл внезапное напряжение, охватившие его - насколько сильно ты ценишь результаты своего труда?

3.

Осколки чашки очень гармонично бы смотрелись на полу возле стены. Цветочный узор старой, ещё из советского времени, чашки, как нельзя лучше подходит под салатовую водоэмульсионку стен помещения. Желание запустить чашку в стену настолько сильно охватывало всё сознание, что ладони начинали нестерпимо чесаться. Первый раз ногти долго скребли кожу, потом этому стали мешать перчатки.

Собственно, ради этого перчатки и были куплены на стихийном рынке возле новой работы. Наверняка они подвернулись вовремя. Ещё два, максимум три, дежурства - посуды в маленькой комнатке охранников поубавилось бы. Зато меток в кабинетах офисного здания прибавилось бы, как и работы двум уборщицам. Зуд ведь пришлось бы унимать.

Материал тактических перчаток, без пальцев, местами потёртый, но по-прежнему прочный, отвлекал. К тому же, в чёрной форме, с фонариком на поясе и связкой ключей в кармане, легко представлялась не работа, а какая-то увлекательная игра.

Чихать на возраст. Оставшись в одиночестве, среди пустых обесточенных кабинетов, перед кем отчитываться?

Тем более, это сбивало приторное ощущение правильности, всё больше мешавшие успокоено выдохнуть после стольких безуспешных поисков.

Да, работа нашлась. Пускай официальных документов оформлять и не стали. Жизнь входила в привычное, размеренное русло, выработанное годами жизни.

Отчего-то такой поворот событий ужасно раздражал. Радуйся, дурень, чёрная полоса кончилась. Как и положено - жизнь зебра. После неудачи - везёт. Тем более, столько труда вложено, столько за всё это время сделано.

По плану выверенные шаги. Заложенные усилия - полученный результат. Прямо-таки реклама тренингов успешности, или, если хотите, силы воли.

С каждым днём это всё больше напрягало. Смешение ощущение облегчения с, именно, жаждой расплескать повсюду воду из собранных ковшом ладоней, прямо как перед умыванием. Всё едино, вода находит себе дорогу сквозь пальцы. Утекает, оставляя после себя только капли.

Ещё хотелось зажать оставшиеся капли воды, случайно задержавшиеся в складках ладони, - по сути своей минуты, часы, дни жизни, - встряхнуть хорошенько, чтобы услышать плеск.

В одну из тех первых ночей, дверь едва не влетела в маленький офис на четырёх человек. Нога замерла возле самой ручки, готовая выбить хлипкий механизм модной пластиковой двери.

В тот момент перед глазами стояла абсолютно другая - старая деревянная дверь из толстенных досок. Она была настолько древней, что местами из щелей проглядывал коричневый мох. Дверь дома в старой части города, на полузабытой людьми улице.

Гогот из-за спины, такой настоящий, такой знакомый, заставил резко развернуться. Едва удалось вернуть ногу в относительно нормальное положение - луч фонарика в руке успел сделать парочку зигзагов, прежде чем вновь нормально осветить коридор.

Конечно же пусто. Только словно отпечаток на сетчатке - старые дома, четверо странно, но привычно, одетых мордоворотов, дверь дома, за которой ждёт добыча.

Самым главным, от чего в районе диафрагмы ощущался холодок, становилось состояние абсолютной правильности призрачной картинки. Холодок довольно скользнул вниз, к пупку, явно намереваясь растечься по животу. Всему естеству хотелось именно такой правильности. Ворваться в дом, схватить за грудки хозяев и трясти их, трясти.

Луч фонарика держался ровно. В его свете плавали мелкие хлопья пыли. Они мешались со странным отпечатком на сетчатке, затирали его серой мутью. Благодаря им и холоду, сведшему живот, удалось вернуться к работе. Звякнула связка ключей, щёлкнул замок, свет фонаря прошёлся по задним крышкам мониторов.

Нет тут ничего. Даже в ящики можно не заглядывать - окромя хлама, пусто там. Верхняя губа дёрнулась в раздражении. Ей в такт дёрнулся свет фонарика.

Страшно, на грани со стрессом, или его последствиями, именно сейчас захотелось услышать плеск оставшихся в ладони капель жизни.

Похожие ситуации повторялись. Не столь яркие как первая, но всё же. Они копились, давили изнутри, формировали свои желания. Вот сейчас чашка медленно опускается на пробковую подставку с рисунком старой ветряной мельницы. Подставка тоже старая - слой с рисунком обтрепался, чай успешно въелся в светлые места. Теперь медленно же повертеть чашку из стороны в сторону, словно вдавливая дно в подставку.

Зуд продолжает терзать ладони. Рука ложится на клапан липучки. Тут есть два выхода - метнуть таки чашку в стену, выместить подспудное неудовольствие, или стащить перчатки с рук и чесать, чесать, чесать ладони в тщетной попытке прекратить зуд.

Останавливает одно - оба варианты правильные. Выглядит безумием? Ни в коем разе. Накопившуюся энергию надо выплеснуть. Иначе будет жрать изнутри. И это тоже правильно.

Взгляд мечется между лежащей на маленькой софе книгой и толстым блокнотом на столе. Из блокнота торчит ручка. Эти, явно неправильные здесь, вещи заставляют зуд утихнуть, скрыться под кожей, оставив между ней и перчатками капельки пота.

На первых дежурствах компанию составляли телевизор и телефон. После случая с дверью их заменили книга и блокнот.

Книга помогала слабо. Пролистывались страницы, буквы складывались в слова, а слова в текст. Вот только сам текст мозг раз за разом, с непонятным упорством, перекраивал в один и тот же сюжет.

В конце концов в блокноте стали появляться записи. Чёрканные-перечерканные абзацы. Будь у кого-то желание разбираться в писанине и вымараных строках, глядишь разобрал бы сюжетец.

Пятеро бандитов вламывается в дом по наводке. Дом старый, да ещё и в той части города о которой попросту забыли. Хорст, это один из бандитов, отпускает шуточки налево и направо. Тот ещё придурок, зато весёлый. Эрик ноет, что в этот раз Лем облажался, подсунул пустышку. За это нытьё ему выбивать двери.

Самое главное - всё словно перед глазами. Картинка на экране будет гораздо более тусклой и неживой.

Сумасшествие? Да ни в одном глазу! Кстати, у Шульца действительно один глаз. На месте второго косой шрам через бровь, глазницу, до половины щеки. И никакого сумасшествия. Потому что это нереально. Выдумка и больше ничего. Кусочек неправильности среди полезных фруктов в йогурте.

Книга по психологии тоже часть этой неправильности. На удивление легко идёт, понятно. Часть из неё уже в блокноте - эмоции, поведение, внешность.

Взять всё вместе и получится - три капли в ладони, три части головоломки, радостно выбивающиеся из целостной картины. Рассказы, о которых забылось сразу после института. Книга из абсолютного другой жизни. Чёткая, выверенная, едва ли не по линейке, правильность истории.

Мобильный пикает напоминанием. Ну да - время обхода. Волынить смысла не имело. Тем более, иногда у начальства случался приступ то ли рвения, то ли паранойи. Приезжал шеф в любое время дежурства, открывал личным ключом двери и ходил в тихую по этажам. Один раз едва не нарвался на драку с охранником. Тот как раз обход делал. В другой раз прямо со смены уволил человека, без платы за последний месяц.

Жетоны в карман - займут положенные им места. Старые надо убрать. Связка ключей. Фонарик - желание пинать того умника, что придумал централизованно обесточивать этажи, росло с каждой сменой.

Ещё куча мелких проверок, движений, перепроверок. Давящее нежелание выбираться из комнаты охраны.

Это всё из-за Леммеля. Этой овце в волчьей шкуре почти удалось удрать. Рванул, что твой заяц, к выбитым дверям. Он ещё дальше всех, из пятёрки, стоял. Когда писатель дёрнулся в сторону главаря - бандиты резко его окружили. Поэтому и попали первые под раздачу. Леммель к двери тогда шагнул. Не поймёшь даже - овечье чутьё, или крысиное.

Ещё два этажа осталось. Закончить обход и возвращаться.

Может, ну его это всё? Может, вместо этого всего, забросить рассказ в сеть, заняться саморекламой?

Глупости! Это свет вон в том офисе, в конце коридора. Из-за него такие мысли в голову лезут. Тусклый, качающийся. Забудь кто телефон на столе, свет мигал бы. Такое бывает - экран на пару секунд вспыхивает и гаснет. Нет, тут иное.

Три метра, два. Двери все стеклянные, тёмные. Что их проверять? Вход на этаж был закрыт.

Вот и та самая дверь. Свет словно тонет в тёмном мареве. Нет, не так. Над свечкой держат что-то, что прикрывает колышущееся пламя.

Ключ подходит только с третьего раза - дверь заперта, как ей и положено. Замок прокручивается, тянет время. На шее поднимаются волосы - успел Леммель, или застыл как все? Он тогда буквально прыгнул. Или только собирался? В любом случае - останься он там, сейчас свет свечи загораживала бы его фигура.

Дверь только что не влетает в стену. Ручка жалобно хрустит, а стекло злобно дребезжит. Чёрт! Случись с ними проблемы - вычтут из зарплаты.

Луч фонарика выхватывает блок кондиционера на противоположной стене.

Здесь они все, голубчики. Хорст в дальнем углу, Эрик, с засунутым за пояс подсвечником, вон губы шевелятся - к главарю обращается. И Шульц тут же - раздражённо сплевывает на старый, потускневший, ковёр, который покрывает пол. Леммеля не видно. Сбоку стоит, верняк.

Писателя видно со спины. К этому времени он встал. Поза удивлённого человека. А, дрожат пальцы! Злорадное чувство охватывает одновременно с тем, как главарь бандитов подносит стопку листов к пламени свечи.

Вот ведь! Разгулялась воображение. Откуда только берётся?

С другой стороны - хорошо. Сейчас все эти жутики популярны. Раз в Ютубе зацепишься, потом половина ленты ими забита.

Конкуренции, конечно, много. Но когда есть работа, особенно такая вот, как сейчас, можно пробовать.

В тёмном стекле окна подрагивает свет фонарика. Едва заметное движение из стороны в сторону. Попробовать вглядеться в смутное отражение рядом с пятном света? Привычка держать фонарь на уровне уха старая, ещё со студенческих времён. Тогда была манечка лазить по заброшенным стройкам и разным подобным местам. Увлечение быстро прошло. Привычка сохранилась. Удобная оказалась.

Стоит добавить шляпу. Такую, широкополую, напоминающую шляпы мушкетёров. В тени её полей удобно прятать жестокое выражение глаз. Так улыбка может сойти за вежливую, хоть и слегка отстранённую.

Да, вот так и надо. Ещё пара штрихов. Сейчас на лице читалось истинное выражение - хищной радости, предвкушения добычи. Иначе быть не может. Вон на лице этого, пожилого в общем-то, человека, проступают положенные эмоции. Губы, скрытые аккуратный бородкой, дрогнули. Писатель подался вперёд - никак надеялся выхватить свой листы из рук Артура.

Ага, а вот и имя последнего бандита. Того самого главаря. Однозначно - оно. Правда, это имя стояло в паспорте. Ну и пусть - Артур, тот который из истории, время и шансы попросту не разбазаривал. Значимое отличие.

Как руки чешутся! Ещё и глаза резать стало. Точно! От листов должен подняться едкий, густой дым. Потом он потянется за спину писателя.

Пришлось возвращаться, чтобы проверить дверь - заперта. Действия на автомате. Что касается мыслей - они далеко.

Ладно, бывает. Что дальше? Ах да! Взгляд этого человека. Он меняется, по мере того, как угасает смех бандитов. Может следовало сжечь его цилиндр вместо рукописи?

4.

- Слушай, - голос хозяина дома звучал напряжённо, - вы ведь обыскали каждый уголок. Забирайте всё что нашли. Больше ничего нет.

Главарь оскалился, тряхнул зажатыми в руке листами. Бумага качнулась вверх вниз. Нижние страницы слишком приблизились к огню.

Писатель увидел - бумага изменила свой цвет. Ещё чуть-чуть и страницы начнут расползаться под жадными язычками пламени.

- Что? Настолько не ценишь свой труд?

Артур оглядел своих подельников. Бандиты осуждающие загудели.

- Или ты столь скареден, что готов пойти на всё, только бы не делиться с достойными людьми?

Стоящий рядом с дверью Леммель загоготал. Его смех подхватил Хорст. Знатную шутку отмочил главарь. Достойнее их, пожалуй, во всём городе можно всю жизнь искать.

- Да нету у меня денег! - писатель с досадой тряхнул головой. - Отдал бы я их вам.

Не врёт, решил Артур. За эти листы отдал бы всё, вплоть до последней обломанной монеты.

Вот ведь!

- Да чего тянуть-то? - Шульц отправил себе под ноги смачный плевок. - К чему ему писанина без денег? Есть её будет, разве что. Пали бумагу, Артур. На огонь хоть посмотрим. А то, можно ещё найти чего поджечь.

- Шульц дело говорит, - Хорст брезгливо смотрел на стол писателя. - Домишку пора исчезнуть. Так хоть потеха будет. Если денег нету.

Артур задумчиво смотрел на хозяина. Рукопись покоилась в его твёрдой руке.

Ну же! Удерживать выражение лица становилось тяжелее с каждой секундой. Сдавайся! Выверни карманы, швырни на свой стол хоть пару серебра. Пусть парни увидят блеск - какой тут стук, когда вон, на крышке, мох проглядывает.

Был ли этот мох когда главарь подвигал к себе свечу? А это облако в глазах сказочника?

- Ты решил, сказочник? Ребята ждут, их терпение заканчивается.

- Нет у меня денег.

Артур зло пихнул рукопись в пламя свечи. На секунду показалось - листы смяли фитиль, вдавили его в горячий воск. Потом над бумагой появился робкий язычок, лизнул, примеряясь, сперва край, скользнул дальше.

Главарь повернул рукопись другой стороной. Пламя разгоралось, поднималась вверх. Края страниц обугливались осыпались пеплом.

Бандиты окружили писателя. Зорко, с насмешкой, следили. Им хотелось, чтобы их жертва бросилась вперёд, протянула руки в тщетной надежде вырвать из рук вожака рукопись. Вот тогда бы они швырнули писателя на пол. Они бы держали его прижатым, заставляя наблюдать как возносятся к потолку дымом его глупые сказки.

Хозяин дома дёрнулся всего только один раз. Потом стоял опустив руки и ссутулив плечи. Он исподлобья наблюдал за Артуром. Внимательно следил за его действиями.

Вожак выставил на показ зубы, перевёл взгляд с писателя на догорающие остатки в своём кулаке. Артур тряхнул рукой - пламя подобралось достаточно близко и стоило его затушить. От осыпавшихся жирными хлопьями страниц повалил густой едкий дым.

Дым потянулся к лицу вожака, скользнул тому в ноздри, принялся есть глаза. Артур зашелся в надсадном кашле. Со злостью он швырнул листы сгоревший рукописи в сторону писателя. Те порхнули в разные стороны обожжёнными мотыльками, распространяя по комнате новые и новые струи дыма.

Кашляли все, кроме, пожалуй, Леммеля. Тот стоял в стороне. Впрочем, дым тянул свои щупальца и к нему.

- Кха-кха-кха! Какого лешего?!

Эрик замахал руками в надежде разогнать марево вокруг своей головы.

- Я тебя прибью, писатель, - Хорст сделал шаг в сторону хозяина дома, когда прямо в его лицом влетел обгоревший бумажный мотылёк.

Бандит согнулся, упёрся ладонями в колени, его глотка начала надрываться от кашля.

Остальные тоже оставались на своих местах. Рука Леммеля медленно поднималась к горлу. Губы бандита складывались для крика, но, добравшийся и до него, дым задушил рвущийся изо рта звук.

Слишком много дыма. Среди приступов кашля наступила секунда передышки и Артур смог подумать об этом. Целые клубы. Они окутывали всех в комнате, тянулись в сторону хозяина дома, чтобы собраться за его спиной в расплывчатые фигуры.

Глава грабителей смахнул остатки рукописи со стола на пол. Каблук его сапога впечатался в почти сгоревшие дотла страницы. Те рассыпались мгновенно потухшими искрами. Дым словно отделился от жалких остатков, будто отрезанный ножом.

Артур втянул в себя воздух. Сейчас дым не лез в глаза, не забивал лёгкие. Зато к запахам этого дома добавились новые. Мускусный, словно рядом находились какие то животные, мешался с запахом костра, а ещё мужчина отчётливо ощутил кислый запах резко выступившего пота.

Вожак попытался осмотреться. Что-то сковало движения. Не снаружи - изнутри. Удалось лишь слегка повернуть голову. Артур ощутил, как в животе, в самой его середине, открывается бездна, наполненная обжигающим холодом.

Писатель продолжал стоять на том же самом месте. Лицо его стало задумчиво-отстранённым. Глаза с интересом осматривали окружавших его бандитов.

Каждого из подельников Артура сжимала в объятиях страшная фигура. Силуэты, словно собранные из дыма, с каждой секундой становились всё отчётливее. Всё новые струйки дыма вливались в них, наполняя реальностью.

Широкоплечие фигуры, с изломанными, поросшими шерстью, ногами, опирались на раздвоенные копыта. Бородатые звериные морды вздёргивали верхние губы в жуткой пародии на довольную ухмылку.

Артуру в голову пришла дурацкая мысль. Что лучше? Получить острыми козлиными рогами, венчающими голову этих существ? Или оказаться в хватке мощных рук с обломанными ногтями, так напоминающими когти?

Он бы выбрал первое. Слишком нестерпимо было ощущение бездны в его животе. Уж лучше она выплеснется вместе с кровью.

А его? Вот лично его, сейчас также сжимают в захвате цепкие руки твари?

Мужчина попытался повернуть голову и у него ничего не вышло. Единственное, что получилось - скосить глаза.

- Напрасные усилия.

Артур метнул взгляд в сторону заговорившего хозяина дома.

Писатель поднял руку вверх и теперь поглаживал по лицу прильнувшую к нему фигуру. В воплотившемся создании угадывались женские черты - грудь, бёдра, тонкие пальцы впившиеся в плечи этого человека. Ещё несколько похожих стояли за спиной писателя, злобно щеря длинные узкие клыки в сторону захваченных грабителей. Тлеющие угольки на месте глаз вспыхивали и гасли.

По бокам от писателя стояли сатиры. Они также воплотились из дыма сожженной рукописи. В руках они держали флейты, готовые заиграть плясовую. А кому тут пускаться в пляс?

- Да уж не вам, это точно.

Писатель легко читал мысли Артура.

- Я тоже, пожалуй, воздержусь. Хотя, играют эти ребята просто превосходно. Чтобы описать их мастерство понадобилось потратить много времени - услышать многих, попробовать самому, вложить душу в каждую букву их описание.

Язык отказывался слушаться Артура. Губы, челюсть, гортань. Всё ощущалось, но будто после сильного мороза - онемевшее, непослушное. Ему подчинялись только глаза, да и то с каждым мгновением всё меньше и меньше.

- В этих вампирш, - писатель вновь нежно провёл по лицу женщины ладонью, - вложено, наверное, даже больше.

Хозяин дома подмигнул бандиту.

- Сам понимаешь, что мужчина может вложить в такой образ.

Одна из вампирш сделала скользящее движение в сторону Хорста. Артур увидел застывшее, искажённое от ужаса лицо подельника.

Вампирша страстно прижалась к окаменевшему бандиту, провела языком вдоль его шеи. Удерживавший Хорста сатир издал похотливое, подбадривающее мекание.

Хорст не дёрнулся, его лицо осталось неподвижным. Даже глаза, холодные, насмешливые, словно превратились в творение искусного каменотёса.

Артур видел всех своих сообщников. Кого-то отчётливо, кого-то то лишь краем глаза. Хуже всего было видно Леммеля. Тот успел броситься к двери, когда воплотившиеся создание схватило его, заставив обратиться камнем.

- Я знаю о чём ты думаешь.

Писатель сделал пару шагов в сторону бандита. Теперь он стоял с противоположной стороны стола.

- У тебя в запасе больше времени, чем у твоих подельников. От них остались каменные изваяния. В тебе, пока что, живёт дух.

Да, этот странный колдун прав. Артур ощущал - пропасть в животе исчезла, сменилась каменной тяжестью во всём теле. Похоже, так себя ощущает мраморная статуя.

- Я многое успел забыть, - писатель задумчивого потёр подбородок, отрешённо глядя вдоль виска Артура. - Например, сохраняются ли чувства при твоём состоянии. Пожалуй, должны. Стоит пересмотреть старые записи.

Артуру хотелось выкрикнуть: "Ещё как, старый ты урод!". Вот только буре негде было развернуться в наполненном камнем теле. Звукам не суждено больше вырываться из линий камня, назначенных изображать рот.

- Однако же, - писатель вновь уставился в глаза главаря бандитов, - стоит подумать, чем можно отблагодарить тебя за сегодняшний вечер.

В голосе этого странного человека впервые за всё время прозвучала издёвка. О, она оказалась куда как изысканее любых интонаций Артура.

Пальцы писателя прошлись по поверхности стола. Кончики коснулись пепла страниц. Мужчина поднёс пальцы к глазам, потёр их, наблюдая как пепел красит кожу в чёрный цвет.

- А знаешь, - произнес он, - есть один весьма интересный способ оплаты. Такой человек, с прирождённым чувством юмора, тонко чувствующий, сможет оценить его полностью.

5.

Приятное, в других обстоятельствах, лицо, каждый раз выглядело глумливо- насмешливым. Тот, наблюдающий из каждой тени, довольно улыбался. Приходилось бриться без зеркала. В транспорте пялиться в потолок или на рекламу. Буквально каждая блестящая, отражающая поверхность становилась его убежищем.

Хотя, ощущение его близости теперь не исчезало вообще. Каждую секунду чудился звук пера - скребущего бумагу, стряхивающего лишние капли обратно в чернильницу.

Труднее всего становилось на сменах. В комнате дежурного можно было включить видео или музыку. Тогда удавалось отвлечься. Ровно до момента обхода. В коридорах и помещениях здания его присутствие наваливалось плотным тяжёлым пледом.

Он ждал. Ждал, оттягивая финал. Странное осознание, что всё происходящее отнюдь не реальность, пришло без пару дней после того дежурства.

Страницы наполнялись текстом. Писатель из рассказа оказался колдуном - во всяком случае, так должно было видеться читателю. Заморочив головы бандитам, он обратил их в статуи, расставил внутри своего дома. Каждому нашлось и место, и дело.

Над главарём писатель потрудился особо. Он собрал весь пепел от сожжённой рукописи, тщательно втёр в окаменевшее лицо Артура.

Ощущения пришли с первыми прикосновениями пальцев, на подушечках которых явственно чувствовались мозоли. Ощущения оказались настолько яркие, что даже воде не удалось бы их смыть. В кожу словно въедалась жирная копоть, смешанная с шелестящим пеплом.

Потом колдун добавил самую малость чернил. Туда, где под глубиной камня продолжало медленно биться сердце. Две капли упали на зрачки - страшный человек по-прежнему оставлял Артуру возможность видеть. После этого, писатель достал откуда-то из недр стола чистый лист бумаги, приготовил перо и чернильницу.

Осознание следующих слов колдуна заставило зашвырнуть ручку в дальний угол комнаты. Блокнот едва не оказался разорванным на части. В последний момент руки сами остановились - словно сзади вновь стоял дымный сатир, воплотившийся из безудержной фантазии колдуна.

Бред, обычное сильное увлечение идеей. Да, вот именно такого понимания ситуации хотелось. Правильная, логичная и абсолютно пустая мысль.

- Тонкость, изящество, всего замыслом состоит в его завершении. Всего-то и надо - поставить точку в конце последней строки.

Ага, сейчас! До последнего стоит сопротивляться! Сохранить хотя бы эту иллюзию свободы и жизни. Пусть так, но не стоять каменным истуканом с перемазанным сажей лицом и каплями чернила, застилающими глаза.

Писатель сплетал слова в привычный узор. Обыденная жизнь. Такая простая, накатанная. Одна из многих. Капелька внутреннего зуда растворяется среди лени, легко идущих в руки, правильных возможностей, удовольствий окружающего мира.

Потом, спустя много лет, выбить почву из-под ног. Заставить сомневаться, жалеть об упущенных возможностях.

Снова поставить всё на накатанные рельсы. Жизнь похожа на детские качели - то вверх, то вниз.

Главное - поднять каплю зуда из глубин души. Усилить, вернуть часть памяти. Для пущего эффекта завернуть это в непреодолимое желание писать. Сюжет уже готов - твоя же собственная история. О, она увлечёт за собой до самого своего начала.

Можно, даже, слегка поиграть - удерживать руку от последней строки, добавлять всякий день по предложению, слову, запятой.

Нет! Так не бывает!

Он - часть истории! Его мир - мир не разобравшийся в физике. Ну нет там небоскрёбов и компьютеров! Книги, стекло - да. Мобильные телефоны - нет!

Это он выдумка! Он, а не Артур! Обычный человек. С обычной жизнью. С альбомами фотографии. С дипломами и воспоминаниями.

Мир колдуна можно выдумать - он уже есть в истории. Этот, мир, Артура, колдуну выдумать не под силу - он просто не знает о многих вещах.

Закончить рассказ! Вот что надо сделать!

Тогда всё отпустит. Надо же - так увлечься. Настолько погрузиться в собственную выдумку. Пожалуй, даже хорошо, что жизнь сложилась именно так. Будь иначе, разрастись этот зуд, что гуляет внутри души, раньше - до сегодняшнего дня мало бы осталось от настоящего Артура.

Пластиковая ручка переломилась под нажимом большого пальца. С тихим стуком, её часть ударилась об стол - раз, другой, попробовала катиться и замерла, упёршись в столешницу колпачком.

А ведь это оказалось важным - именно писать историю. Вот так, по старинке, ручкой на бумаге.

На стол грохнулся старый альбом. От его твёрдых, успевших истрепаться на краях, корешков поднялись облачка пыли. Прежде чем последняя точка станет на своё место, надо пройтись по старым фото. Впервые за более чем пятнадцать лет.

В памяти оживают лица. Отец, мать, дедушка, бабушка. По линии отца только фото - с его родственниками встретиться вживую так и не довелось.

Назад, назад, к твёрдым фотокарточкам. Эта, слишком просто - подписанная. Здесь уже ничего не разобрать - слишком истрепалась. Осталась от отца, точно, он любил доставать её. От того она в таком состоянии. Вот, подходящая. Про неё бабушка рассказывала, называла каждого, из четверых мужчин.

Ну же! Всего делов-то - вспомнить. Взгляд переходит с одного лица на другое, цепляется за знакомые приметы. В голове вертятся идеально подходящие имена для них. Жаль, ни одного из тех, что называла бабушка, среди них нет.

А как звали бабушку? Елена Артуровна - в честь прадеда назван внук. Правда, иногда её называли Хельга. Семья матери имела немецкие корни. Наверное?

В открытую форточку ворвался шум мотора троллейбуса. Удивительно отчётливый, чистый. Вслед за ним до слуха донёсся звук закрывшихся дверей этой большой, несомненно, старой машины.

Если закрыть глаза и сильно вдохнуть, стараясь ощутить все окружающие запахи, можно почувствовать запах перегретой резины, идущий от кожухов троллейбуса.

Можно встать и пройтись по всей квартире. Тоже с закрытыми глазами. Интересно, а выйти на лестничную площадку?

Сколько внимания уделено деталям. Удивительно много.

Действительно, у колдуна на редкость изящное чувство юмора. Куда уж тут Артуру. Ему-то всего ума хватило сжечь рукопись писателя.

Сжёг одну - оказался в другой. С одной целью - однажды написать об этом.

Ладно, вот телефон, вот новая ручка и тот самый блокнот, с почти законченным рассказом.

Кто кого пишет? Об этом потом. После последней точки стоит набрать 103. То-то санитары удивятся - псих лично просит приехать и забрать его.

Ну что ж - Хорст, Шульц, Эрик, Леммель смотрели в потолок со старой фотографии, ожидая, когда главарь присоединится к ним. Звуки улицы вновь отодвинулись на далёкий задний план, превратились в привычный фон. Дешёвая пластиковая ручка, их осталось ещё несколько, царапнула страницу блокнота, прочертила линии новых букв. Пришла пора заканчивать эту историю.

Писатель откинулся на спинку стула, устремил свой взгляд в глаза каменной статуи, стоявший рядом с его столом. Небольшие потёки чернил в искусно вырезанных глазницах напоминали слёзы. Ни страха, ни боли в них уже не осталось. Побледневшие и выцветшие, чернила походили, скорее, на слёзы облегчения после бессильной ярости. Той самой ярости, которую невозможно выплеснуть на источник, но которая, также, как и всё остальное, превращается в пепел под своим собственным жаром.

- Я знал, что ты оценишь шутку по достоинству, - хозяин дома в старой, заброшенной, части города поднялся на ноги. - А этот момент с одновременной последней точкой? Как он тебе?

Статуя молчала. Ничего не могло измениться в её облике. Лишь пятно сажи в районе груди словно бы уменьшилось, осыпавшись тёмными хлопьями. От него, равно как и от чернил на глазах, почти ничего не осталось.

Писатель собирался неторопливо. Внимательно изучил выходной камзол, обувь, подобрал подходящую трость.

Держав одной руке цилиндр, а в другой тяжёлую трость, он ещё раз обратился к Артуру - застывшему в камне главарю разбойников, когда-то ворвавшихся в его дом.

- Я не стану посыпать последнюю страницу песком. Пускай чернила высохнут сами. Да, это случиться вскоре, но какое-то время у тебя останется в запасе. Можешь считать это издёвкой, очередной пыткой. Чем угодно. Когда высохнут чернила на странице - исчезнут последние капли на твоих глазах, пепел сожжённой тобою рукописи окончательно осыпется с твоего сердца. В этот момент всё закончится. Теперь и для тебя.

Писатель надел на голову цилиндр, подвигал его из стороны в сторону, потом хлопнул по нему пальцами.

- Думаю, вернувшись с прогулки я уже не застану тебя, - мужчина говорил серьёзно и задумчиво. - Поэтому хочу что бы ты знал. Я бесконечно благодарен тебе, Артур, за то вдохновение, которое ты смог подарить мне. Я действительно наслаждался каждой строчкой твоей написанной жизни.

Писатель исчез за дверью, комната погрузилась в тишину. В лучах, проникшего через окно, света, быстро сохли чернила на последней странице рукописи мастера. По мере того, как бледнели буквы на бумаге, последние следы чернильных слёз исчезали с лица статуи.