Жизнь насмарку

Он думал лишь о том, чтобы умереть как полагается. За прошедшую жизнь был спокоен: ни разу не нарушил устава. Подъём до восхода, омовения не менее трёх раз, в месяц два дня строгий пост, даже глотка воды — ни-ни. К жене — только с благословения наставника, а после —девять дней уединения и молитвы.

Теперь, на смертном ложе, проверил всё ещё раз: жена, сын и дочка в строгом чёрном – эх, до чего же хороши. Особенно дочка, в траурной вуали и без этой вульгарной краски на лице. Изголовье к ликам, белоснежная рубаха без пуговиц и завязок, курильницы, свечи — всё чинно.

Медленно и торжественно скрипели стрелки часов. Смерть склонилась. Эх, рано. Отойти не в тот час — всё насмарку. Праведник собрал последние силы и дрожащей рукой, остановил костлявую — жди, ещё целых семнадцать минут. В звенящей тишине девять пар глаз (включая старуху Смерть) гипнотизировали часовой механизм.

Наконец минута настала, и все выдохнули — умерший в последний раз, остальные с облегчением.

Праведник был уверен — ангелы заждались.

Однако «там» он оказался в полном суеты, да к тому же не особо чистом городе — почти копии его родного. Без труда узнал улицу и дом.

В тёплой, залитой светом гостиной его встречали мёртвые: близкие, и дальние родственники, соседи, знакомые. А на столе! Праведник глаза протёр, ни разу в жизни столько еды видеть не доводилось, ещё и вино, и сигары. Хмельные гости покатывались от смеха. Жирный, смутно припоминаемый мужчина, хлопнул по плечу и гаркнул в самое ухо:

— Ну, дружище, теперь ты дома. Присоединяйся! Ешь, пей, отрывайся. Вон скелет какой, будто покойник на смертном одре.

И новая волна хохота накрыла ничего не понимающего бедолагу.

Ошарашенного, новенького воткнули под бок пышной красотки. Та нескромно хихикнула, развернула налитые арбузные груди, жарко дыхнула алкоголем:

— Кажется, вашей жены здесь нет? — игриво осведомилась дама и тяжёлая рука под столом опустилась на щуплое, дрожащее колено.

Умерший вскочил как ошпаренный.

— Черти! Грешники! Изыди, изыди, изыди! — Вырвался из удерживающих рук, метнулся, наткнулся, шарахнулся, взвыл, разбил, опрокинул, и наконец дрожащим щенком забился в угол.

— Бедный, ещё от смерти не отошёл… тише, тише, иди ко мне, — участливо проворковала красотка.

Жирный же схватил припадочного и чтоб дурь вышибить, встряхнул хорошенько, да так, что у того голова словно у неваляшки туда-сюда, вот-вот отвалится. Святоша же только и проскулил: — Я... Я… буду жаловаться.

Гости вновь схватились за животы в приступе веселья.

Когда же истерика стихла, новенького подвели к маленькому окошку, отворили створку и показали покинутый мир.

В его доме поминки. Семья за столом. Дочь, негодница, успела намалевать лицо и распустила свои пакли. В телефон шептала: «Ща не могу. Через час заезжай». Какова бесстыдница! Наследник, надежда и опора, в наушниках рубился с толпой зомби. А сосед-бабник ласкал ягодицу вдовы, и та рдела, как последняя… последняя…

— Блудница! — наконец взвизгнул святоша.

А на столе, прямо под его фотографией с чёрной ленточкой, стояло огромное блюдо с запечёнными до коричневой корочки бараньими рёбрышками. В другой миске колыхалось прозрачное заливное с морковными звёздочками, кудрявой петрушечкой и белёсой кромкой жира. Словно тысячелепестковые лотосы распустились тарелки с колбасной, сырной и рыбной нарезкой. С трёхэтажной этажерки валились тарталетки с икоркой и тресковой печёнкой, прямо на скатерть сочилось масло с горы толстенных блинов. Рябили салаты, маринады, соусы, красное, сухое, полусладкое и беленькое в хрустальном графинчике. Лишь махонькая плашка кутьи, к которой так никто и не притронулся, напоминала о причине собравшихся.

Родной брат поднял рюмку:

— Ну, как говорится, пусть земля ему пухом… теперь он там, среди святых…

Все театрально опустили головы.

— Ну а мы, грешные, тут… без него остались… дети вот сироты… эх… — за столом ещё раз вздохнули.

— Но мы, грешные, — продолжил брат, — должны найти в себе силы пережить утрату и… давайте уже мясца поедим.

Отбросив скорбные лица, присутствующие тут же кинулись разбирать яства. Наследник швырнул наушники и натренированной на зомбаков рукой отбил у сестры самые аппетитные кусочки. А жёнушка, эта обманщица, зубами вцепилась в баранье ребро, рванула упругую плёнку и отвратительно зачмокала обсасывая жирную кость.

Не в силах созерцать безобразие праведник хлопнул ставни.

— Как же так?! А, пост, молитвы, аскезы…

Толстяк пожал плечами:

— Сам так захотел. Хочешь строгости — дело твоё. Главное — другим радоваться не мешай. — Жирный сочувственно покачал головой, — послушай, друг, никому до тебя дела нет — ни здесь, ни там. Может, где-то и есть рай, ад, суд — я не знаю. Но этот мир — просто отражение того. Пожил там — сюда переместился. Пройдёт время — снова туда. Здесь — там, там — здесь. Как песочные часы: в одной половинке песок кончился — перевернули, и всё заново. Только здесь мы туда заглянуть можем, и последствия делов своих увидеть. Малоприятная, скажу тебе, привилегия. Ну, ничего уже не поделаешь.

Толстяк пододвинул тарелку:

— Так что хватит дурить. Давай попробуй мяско… ммм, тает во рту!

Праведник хлопнул рюмку водки. Мгновенно раскис, прижался к пышнотелой прелестнице и, всхлипнув, пустил слезу по напрасно прожитой жизни. Она шептала слова утешения, нежно трепала редкую шевелюру, а он уже и не горевал вовсе — так, для приличия, похныкивал, вдыхая сладкий запах сдобного, как румяная булочка, тела.

Откуда-то, из неведомых глубин благочестивой души всплыла грешная мысль. Впрочем, почему грешная? Самая что ни на есть благая: «Пусть жена «там» поживёт подольше».