Жизнь проклятых

Глорх слабо светился в проходах, в пещерах и в залах — удивительная субстанция, которая невесомо, как эфир, заполняла все пространства мира навов. Видели его только глаза благословленных тьмой и рожденных под сводами залов нижних миров. Каждый цикл времени, заменявший местным один месяц в сравнении с земным течением времени, был поделен на двадцать три зиргха, или дня. Только начинался зиргх не рассветом, как в Среднем мире, а насыщением глорха — он начинал светиться ярче, и пространство в залах нижних миров наполнялось сначала предзиргховыми сумерками, а потом и полновесным светом. Длилось это ровно до момента, когда свет начинал слабеть и глорх густел на целую ночь примерно через восемнадцать часов времени Среднего мира. Ночью глаза видели только у принявших отнятую влагу гонцов или у очень богатых людей, которые могли позволить себе драгоценную жидкость несколько раз в течение дня. Четырнадцать месяцев в календаре навов составляли местный год, что ограничивал полный оборот мира подземелий вокруг таинственного жерла бездны, что как недвижимое светило в галактике тьмы было центром, вокруг которого неторопливо ползли нижние миры-грозди. Каждый житель нижнего мира, хоть с закрытыми глазами, хоть с открытыми, беспрестанно чувствовал положение жерла относительно своего мира; это ощущение было главным мерилом времени, ориентиром по направлению и топографии в запутанной мешанине пространств дна миров, как называли его сами обитатели.

Маленький Уорш, выйдя за каменные ворота своего дома, с наслаждением втянул воздух подземья и побежал в сторону тракта. Утро у него началось как обычно с тарелки каши из мелких пауков и куска хлеба, который матери — их было в доме отца Уорша, Претемного Волгхра, целых семь штук — дом считался богатым, — матери пекли хлеб из толченых грибов и тертой пемзы, и каждому сыну дома давался целый кусок с утра, а в конце недели даже маленький стаканчик крови, кроооови! Блаженной жидкости, оживляющей и дающей силу.
Отец выпивал целый кубок в начале дня и несколько часов был настолько доволен, что сыновей в их доме почти не били утром.
Пробегая мимо дренажной борозды, привычным движением Уорш выловил змейку, жившую в канаве. Их было очень много; они доедали скорнь, стекающую в конце дня, — конденсированный глорх, оседающий на дорогах и разъедающий обувь и босые ноги тех несчастных, у кого обуви не было, — и выделяли в зобик питательную массу, которую можно было высосать, нажимая на змейку, как из трубочки. Смесь была сладкой и давала силы; растущие мальчишки навов постоянно хотели есть, но глотать змейковую пасту считалось постыдным и вообще уделом бедняков; в школе таких, застигнутых за этим делом, дразнили змеесосами и глумливо предлагали пососать еще кое-какую змейку.
Наплевать, если никто не видит, то можно. В школе было интересно: сегодня должен был прийти старый нав Энерион, который рассказывал удивительные сказки о других мирах, где есть небо и жгучее светило, которое прожигает твою кожу как огонь, где есть дикая охота на людей и где правильный нав может стать героем. Люди, удивительный источник красной влаги, которую так ценят в народе навов и которая так дорога.
Уорш не знал точно, откуда люди берутся, но, вроде бы, их где-то ловят, наверно, в тех удивительных мирах, где твоя кожа горит, а глаза рвет свет много ярче глорховой благодати. Как-то несколько циклов назад, во время празднования юбилея отца, Уоршу перепал маленький кусочек человечины — кусочек уха — так вкусно ему не было никогда...
Откинув змейку, высосанную до конца, Уорш догнал медленно плетущийся караван гноллов, состоящий из бесконечной череды тележек, связанных друг с другом в длинную подводу, с впряженным в самую первую огромным троллем, на котором сидел гнолл-погонщик; по самим тележкам, как мелкие насекомые, сновали гноллы-мусорщики, подтягивающие узлы на кучах хлама и дохлятины, подобранной на улицах великого Загр-А-Арда, города навов, второй по размеру столицы подземного царства.
Гноллы не возражали против того, чтобы к краям тележек прицеплялись мелкие оборванцы вроде Уорша и подвозили их, не обращая внимания. Спрыгнув на нужном повороте, Уорш побежал дальше к приземистой пирамиде школы — здания, которое был обязан посещать каждый нав мужского пола с трех до восьми лет. Девочки воспитывались дома до пяти лет, а потом их забирали в улей, откуда уже выпускали только на смотрины, когда находился достаточно богатый соискатель, который был способен оплатить покупку жены. Девчонок взращивали в неге и роскоши, обучали музыке и танцам; каждая из матерей в доме Уорша с блаженным довольством отзывалась о времени, проведенном в доме взросления. Женщин берегли. Мальчишек было как грязи; на одну девочку рождалось до пятнадцати мальчишек, и период детства протекал в колотушках, побегушках и вообще, как любил шутить один из слуг в доме Уорша: «Я до восьми лет думал, что меня зовут Заткнись».
В восемь лет малышня навская мужского пола проходила ритуал оценки вампирского и магического потенциала, и далее их разбирали в качестве воспитанников богатые дома, причем воспитываться в своем же доме было строжайше запрещено.
Год проходил в чужом доме, и нельзя было покинуть его, удрать или отказаться – это была традиция, освященная веками, возможность жить и развиваться только через такую вот рокировку, и жизнь твоя принадлежала полностью новым хозяевам; ты мог быть рабом, сыном, слугой или просто грязью, это как повезет. «Без унижения и падения нет возвышения», — так гласила первая мудрость, которую вталкивали малышам. – Будь грязью, чтобы сверкать потом. Только слишком многие умирали на этом пути, но мальчиков ведь много, чего их жалеть.
Пересекая порог школы, Уорш спешил как мог; учителя не терпели опозданий и лупили по ладоням с увлечением, достойным лучшего применения; вообще, под сводами пещер телесных наказаний было много. Отец Уорша постоянно повторял, что чтобы иметь право причинять боль, надо научиться ее выносить.
По вечерам, когда глорх переставал светиться, а малышей, как и всех остальных членов дома, сковывала ночная дремота, поскольку крови младшие родственники и слуги получали всего ничего, Уорш слышал, как из спальни отца доносятся ритмичные крики одной из матерей, крики как будто от боли, но сладко жмурящиеся по утрам матери не выглядели наказанными или сколько-нибудь пострадавшими.
Вся это взрослая жизнь, и все это пока не привлекало малыша ничуть, а манила его вкусная еда и интересные истории, которые он слышал на уроках.
Вбежав в гилнобитную комнатку круглого сечения, он поспешно уселся в круг вместе со всеми остальными учениками около ног начинавшего кряхтеть перед новым длинным рассказом нава Энериона, старого, как сама тьма, нава с обломанными клыками и почерневшей кожей, с потухшими глазами, но с дивно певучим голосом.
— Сегодня я расскажу вам, дети, о той вершине, которую достигнут не то что немногие из вас, но немногие вообще из нашего народа, о состоянии Божественной Тени, о вершине, которой может достигнуть правильный нав к закату своей жизни.
Все вы знаете, что после восьмилетнего возраста все вы прикоснетесь к Кристаллу Мощи на Площади Судьбы и вытянете кость с знаком того дома, который станет владыкой вашего тела и вашего духа на следующий год. А потом, если вас не постигнет участь брошенной или испорченной вещи, вы станете полноправными жителями нашего града — нашего Загр-А-Арда. Далее вы можете решить, куда идти: в Академию Магии, или в прислужники к воинам, стерегущим края нашего мира, или в гвардию, или вернуться в свой дом, если вас там примут. Но неважно куда, всюду вы пойдете как полноправные, несущие права и ответственность члены нашего мира. Далеко дойдут лишь немногие. Но потом, когда ваша полная крови и радости, боли и силы жизнь придет к законному финалу или полновесному итогу, неважно, кем вы станете и как проведете отведенный вам кусок вечности, рано или поздно вы все заглянете за край и решите: умереть вам, дать потомство и основать свой дом — или отойти от мира и упасть в Колодец Аскезы и добровольного отказа от крови.
Помолчав, старый нав протяжно вздохнул и продолжил:
— Все мы нуждаемся в заемной силе и гаввахе, той субстанции, которая выходит из тел нашей пищи, наших жертв или нашей военной добычи. Весь наш мир — это круговорот страданий, где мы отнимаем силу: сначала в детстве — от тел дохлых пауков в нашей каше и от того наперстка красной влаги, которую выделяют вам раз в некоторое время, если ваша родня достаточно богата; затем в год страданий, где вы служите развлечением и жертвой тому дому, который примет вас на жребий служения, — там просто голод и слабость; далее вы уже несете полную власть и силу своих игл — именно в девять лет у навов проклевываются иглы или клыки, которыми вы можете не просить, но брать красную влагу силой; дальше — служба в гвардии, собственный дом или путешествие за грань, как в моем случае. Но рано или поздно вы встанете перед выбором: или пасть перед сильным и стать рабом, или основать свой дом и покоиться на вершине власти, или же… бросить вызов самой своей природе, бросить вызов своей жажде.
Про жажду Уорш слышал от старших; то тягучее чувство, когда он ждал выходных, чтобы получить свою толику крови, не шло ни в какое сравнение с тем выворачивающим нутро чувством обессиливания и неистовой страсти — истинного голода, — о котором говорили шепотом. Все, кто платили налоги царственному дому и поклонялись Паучьему Храму, все получали кровь и знали, что жажда не вечна и она будет утолена. Шепотом передавались истории о нарушителях законов, которых бросали на голодную смерть в коридоры, перегороженные решетками из свинца и олова, и кого приковывали у рвов в качестве ручных животных; участь их была страшна — обычный нав, лишенный влаги на срок более трех циклов, терял рассудок.
Увлекшись своими мыслями, Уорш перестал слушать учителя и теперь попытался снова вернуться от своих мыслей к размеренному голосу.
— …Лишь в возрасте не менее пятисот циклов нав может добровольно уйти в Колодец Жажды и, приняв аскезу отказа от красной влаги, побороть свою жажду.
Высохшие тела с безумными оскалами и скрученными пальцами в попытке выбраться из Колодца Жажды находят через несколько циклов в девяноста случаях из ста. В еще семи случаях навы перерождаются в зверей, которых за большие деньги можно приобрести в бестиарии дворца; так получают самых сильных зверослуг — их можно не кормить, и они не нуждаются в сне и отдыхе, они вечно бдят и не пропускают никого в круг, равный диаметру Колодца Жажды. Поставь такое чудище у входа в дом на подвижной площадке, и в дом не войдет никто, и зверослагх будет служить тебе вечно; лишь вервие из жил будет сдерживать их и отвлекать от ярости.
Но в трех случаях из ста жажда отступит, и вместо обычного нава из колодца появится истинное воплощение тьмы, неубиваемый и живущий практически вечно, обладающий одним из темных даров — ситх, — даров, полученных взамен жажды. Существо это живет уже в другом измерении желаний и помыслов; то, что раньше было незначительным, становится для него манией и смыслом, а то, что занимало всю жизнь правосилильного нава, теряет всякий смысл. Тот, к мнению кого прислушивается Божественная Тень, тот, кто сможет хоть как-то применить в его орбите страстей и желаний свое влияние, приобретет невиданное могущество. Немало войн между великими домами навов было выиграно только вмешательством одной из Божественных Теней.
Замерев от восторга, малыши слушали старика с раскрытыми ртами… Тот покряхтел еще немного и проговорил вдруг:
— А кто мне сейчас назовет главный постулат и стержневое правило о силе великих домов? Ну?
Уорш вытянул руку так высоко, как смог, — ведь за правильный ответ можно было получить краюху грибного хлеба или даже раз в цикл пару капель настоящей крови.
— Ну, Бооргх, скажи нам главное правило, — выбор учителя пал не на Уорша, а на упитанного нава-малыша, сидевшего с другого края круга учеников. Вопрошаемый вскочил и загнусавил вызубренный постулат:
— Великий дом лишь тогда великий дом, пока он может сдерживать силу всех нападок и вызовов, бросаемых другими домами или лично навами по их желанию и стяжанию. В поединке домов и навов нет места слабости и нет милости проигравшему — если ты слаб, то не достоин ни помощи, ни погребения, все твои ресурсы, весь твой род и все, что твое, теперь по праву силы переходит к победителю. Занятые выяснением силы и равновесия, великие дома и лично навы никогда не пошатнут авторитет и силу царственного дома. Грызня у ног владык — это главный исток силы и живучести мира тьмы. Тот, кто силен, тот и прав.
— Даааа… В молодости ты видишь этот постулат в одном свете, но когда ты слабеешь, то все предстает уже в другом свете, — пробормотал учитель. — Свет глорха ярок в юности и скребет дух в старости.
— Учитель, а когда вы бросите вызов своей жажде? — набрался храбрости и пропищал вслух Уорш.
Старик тяжело и долго поглядел на него и проскрипел:
— Дух мой ослаб и немощен, сильна лишь моя память. Я недостоин и слаб, и все, что я могу, — это учить.
Один из малышей громко фыркнул и что-то прошептал.
Энерион вскинулся во весь свой немалый рост и, откинув серую хламиду, служившую ему одеянием, яростно проскрипел:
— Кто из вас, сопляков, осмелится бросить мне вызов?!
С визгом малыши поползли в стороны; лишь Уорш остался на одном месте, упрямо сверля глазами тень от былой силы, которой был старик.
— Я выпью вашу бестолковую влагу и сожру ваши душонки!
Со свистом из пальцев его появились когти, и лишь Уорш видел, что они почти пожелтели и крошились на кончиках. С хрипом дыша, Энерион постоял немного и, кряхтя, сел и втянул когти назад. Один из «ножей вечности», как любили называть свои орудия старшие из навов, никак не хотел втягиваться назад, и старик, сопя, тряс ладонью, пока это не случилось. Малышня подползла поближе. Уорш сидел там, где сидел.
— Дерьмо вы все, а не навы, — натужно хрипя, пробормотал Энерион. — Грязью живете и грязью сдохнете.
И чуть громче:
— Все! Валите по домам, уроков сегодня больше не будет.
Прервав его, в середину круга тяжело вплыл массивный Рогооолх — существо размером с хорошего гончего паука, но с вытянутым, как у пещерной рыбы, телом и такими же вытаращенными глазищами. Аспидно-черные плавники ритмично дрожали, поддерживая тело рыбины в воздухе; он мог передвигаться по потокам глорха как по воде. Полное отсутствие мозгов и природная способность подражать в точности любым звукам делала его страшным охотником, приманивающим своих жертв в темных закоулках пещер, а при должной дрессировке — непревзойденным глашатаем, многократно повторяющим продиктованное хозяином и плывущим по затверженному маршруту. Это была и почта, и объявление, и голос властей. Глооорхов нельзя было трогать, и вообще городской этикет требовал при виде этих гонцов — голоса великих домов — принять позу покорности и внимать объявлению. Судя по золотому ошейнику, эта особь была из дворца наместника.
Зависнув в середине круга учеников, рыбина разинула рот и неожиданно густым басом выдала:
— Всем отпрыскам Черного Пламени, рекущимся навами, достигшим в этом цикле возраста семи жерл тьмы (семи лет, примечание автора), надлежит завтра, когда глорх зацветет на одну восьмую силы (примерно 9 утра на наше время), явиться к Кристаллу Сил на Круглую Площадь. Да свершится Великий Жребий Рабства Восьмого Жерла Жизни. Кому сгинуть, кому зацвести… Завтра — принятие судьбы…
Глооорх уплыл, а трое из присутствующих малышей замерли как громом пораженные. Уже завтра… Уже решится…