Жизнь в «Космосе»

Жизнь в «Космосе»

Цвет небесный, синий цвет,
Полюбил я с малых лет.
В детстве он мне означал
Синеву иных начал.

Николоз Бараташвили

Космонавт.

Геннадий родился в синеве. Не в синеве неба — которого он никогда не видел, — а в синеве плотного картона, пахнущего типографской краской и табаком. Это была пачка сигарет «Космос». Высший класс, с фильтром. Стоили они недёшево, но пенсионерка Вера Павловна позволяла себе их каждый день — это была её маленькая роскошь, её ритуал перед сном.

На синей пачке красовался белый силуэт ракеты, устремлённой вверх. От её сопла расходился огненный шлейф, в виде аккуратной пятиконечной звезды. Когда пачка стояла на столе, ракета смотрела в потолок, и Геннадию казалось, что она готова стартовать.

Внутри всё было устроено строго и почти торжественно. Слой серебристой фольги, сохранявший табачную свежесть, отливал тусклым металлом. Сигареты с фильтром стояли ровными рядами, как солдаты в космическом корабле. Когда Вера Павловна открывала клапан, чтобы достать очередную, в щель врывался косой луч света из кухни, и Геннадий видел мир за пределами своей капсулы: край стола, чашку с чаем, огромную, как луноход, зажигалку. Потом клапан закрывался, и снова наступала тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом табачных крошек.

Соседи — Плинтусные — презирали Геннадия. Жили они в щелях за кухонным гарнитуром, в тёплой темноте у батареи, где всегда пахло хлебом и сыростью. У них были свои законы: стая, иерархия, общие набеги на сахарницу и совместная паника при включении света. Геннадий же держался особняком. Он был один. Всегда.

— Опять сидишь в своей «ракете»? — противно шелестел крыльями старый Шуша, заглядывая в щель между пачкой и скатертью. — Вылезай, Вера Павловна крошки рассыпала. Жратва, она и есть жратва, а не твои сигаретки.

Геннадий молчал. Ему нравилась фольга, её прохладная гладкость. Нравился запах табака. А когда Вера Павловна закуривала, она тихонечко напевала себе под нос неразборчивый мотивчик, и Геннадию казалось, что это гудит двигатель, уносящий его в невесомость. Больше всего на свете он любил разглядывать ракету на обложке. Её устремлённый вверх корпус, огненный хвост - звезду, которая была одновременно целью, светом в конце пути и единственным направлением.

Кличку «Космонавт» ему дал Шуша. Он считал, что это оскорбление.

— Гляньте на него, — шипели плинтусные самки, обмахиваясь усиками. — Сидит в своей капсуле, табачную пыль нюхает. Космонавт несчастный. Ни тебе потомства, ни тебе еды нормальной.

— Он просто гордый, — усмехался молодняк, бегая наперегонки по стене. — Думает, раз над столом живёт, так выше всех.

Геннадий слышал их. Его длинные усы чутко ловили каждую вибрацию. Но внутри, в прохладе фольги, он чувствовал себя… на своём месте. У него был свой ритуал: каждый вечер, когда Вера Павловна брала пачку, он выбирался на самый верх, цепляясь лапками за зубчатый край клапана, и смотрел, как она достаёт сигарету, прикуривает, щурится на дым. Ему казалось, что она тоже одинока. Что они оба — космические тела, вращающиеся рядом, не пересекаясь орбитами.

Великий исход

Однажды ночью случилось то, что плинтусные назвали «Великим Исходом». Вера Павловна решила травить тараканов. Запах мелка «Машенька» разлился по старенькой однушке. Началась паника. Все, кого Геннадий знал, рванули к вентиляции, спасая свои хитиновые шкурки.

— Космонавт! — прокричал Шуша, пробегая по столешнице. Его голос был полон искренней, насекомой насмешки. — Твой корабль сейчас на помойку полетит! Давай с нами, в трубу! Спасайся!

Геннадий выглянул. Он видел их спины, сливающиеся в одну глянцевую, коричневую массу. Бегство. Стадный ужас. Инстинкт, который заставлял бежать вместе, даже если не знаешь — куда.

Он не пошёл за ними.

Вместо этого он забрался глубже в пачку. Сигарет там не осталось — Вера Павловна докурила последнюю вчера. Внутри было пусто, просторно и пахло только табачной пылью и картоном. Геннадий подтянул к себе кусочек упаковки, который он хранил — оторванную боковину с силуэтом ракеты и звездой. Ракета по-прежнему смотрела вверх, заветная звезда призывно алела в полумраке. Геннадий прижался к этому кусочку брюшком, чувствуя, как картон передаёт ему тепло его собственного тела.

Огромная рука Веры Павловны легла на пачку. Мир перевернулся. Пачка взлетела, подчиняясь силе гравитации, которую Геннадий чувствовал всем телом.

— Ох, всё выкурила… — пробормотала старушка, заглядывая внутрь. — И когда только успела…

Их взгляды встретились. Для Веры Павловны это было мгновение брезгливого удивления. Для Геннадия — встреча с высшим разумом. Огромные зрачки, запах чая, морщины. Существо, которое для него и было богом, создателем этого мира из фольги и табака, смотрело на него.

— Тьфу ты, нечисть, — сказала она и, поморщившись, швырнула пачку в мусорное ведро.

Это был старт. Он не закричал. Он вцепился в стенки своего корабля, чувствуя, как пачка пикирует в чёрную дыру пакета, пахнущую картофельными очистками и консервными банками. Удар о дно был жёстким, но фольга смягчила падение.

В ведре было темно. Тьма здесь была другой — влажной, пахнущей смертью и гнилью. Обычный плинтусный впал бы в ужас. Но Геннадий был «Космонавтом». Он привык к пачке, к одиночеству, к осознанию того, что вокруг — бездна.

Он не знал, сколько времени провёл в ведре. Час? День? Мусор сверху падал редко. В какой-то момент сверху раздался оглушительный грохот, и мир снова перевернулся. Вера Павловна выносила ведро.

Потом была дорога. Тряска, как при входе в плотные слои атмосферы. Холод. А затем — ослепительный удар света, когда его, вместе с кучей гнилых огрызков и газет, высыпали на мусорный полигон.

Геннадий выбрался из смятой пачки наружу. Воздух здесь был резким и свободным. Вокруг простирался чужой пейзаж: серые холмы из спрессованного мусора, скалы бутылок, картонные горы, битое стекло, сверкающее, как звёздная пыль.

Он стоял на краю пачки, растопырив шесть лапок, и смотрел вверх. Там не было ни потолка кухни, ни лампочки-луны. Там было настоящее небо. Над Геннадием раскинулось мироздание. Огромное, чёрное, бесконечное, усыпанное мириадами холодных точек.

Геннадий пошевелил усами, ловя сигналы вселенной. Рядом не было ни одного знакомого тараканьего запаха. Никто не назвал его «Космонавтом» с издевкой. Он был один. Абсолютно один.

Впервые в жизни Геннадию стало страшно. Не тем суетливым страхом, когда бегут от швабры, а глубоким, экзистенциальным ужасом существа, которое осознало масштаб великой пустоты. Он стоял на обломке чужого мира, и вокруг не было ничего, кроме холода и звёзд.

Он медленно развернулся. Среди обломков старой мебели, обрывков полиэтилена и осколков битого кирпича он увидел движение. Из прорехи в выброшенном диване, показалась голова. Потом ещё одна. Местные. Дикие тараканы полигона. Они были крупнее, темнее и смотрели на него без всякого интереса. Для них он был никем — щепкой, выпавшей из чужого мира.

Геннадий не двинулся к ним. Не стал искать стаю. Вместо этого он вернулся к своей смятой пачке, вытащил из-под куска газеты тот самый обрывок с ракетой и звездой, который спас, и забрался на самый высокий холм из битого шифера.

Там, под настоящим звёздным небом, держа в лапках символ вечного устремления вверх — ракету, летящую к звезде, — Геннадий понял, что его миссия не окончена. Он по-прежнему был интровертом. Он по-прежнему был один.

Но теперь он действительно был Космонавтом.

И эта кличка больше не была насмешкой. Теперь это было его именем.