Жизнь за смерть

Сетует, уныла земля; поникла, уныла вселенная; поникли возвышавшиеся над народом земли́. И земля осквернена под живущими на ней, ибо они преступили законы, изменили устав, нарушили вечный завет. За то проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней; за то сожжены обитатели земли, и немного осталось людей.

Исаи. 24:4-6

Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло.

Еккл. 8:11

Второй день солнце не показывалось из-за пепельно-серых туч. Местоположение светила ещё можно было определить по бледному пятну на небосводе и редко пробивавшимся сквозь тяжёлые тучи редким лучикам, но с каждым новым днём света становилось всё меньше. Несмотря на тучи и повышенную влажность, нормального дождя не было уже четвёртые сутки. Если не считать за таковой редкие грязные капли, срывавшиеся время от времени с угрюмого неба. Но, пожалуй, это и к лучшему.

Уже пятый день в пути. Последние два дня человек брёл вдоль железной дороги, стараясь не подниматься без необходимости на насыпь, — не хотел лишний раз привлекать к себе внимание выживших…

Карты не было. Впрочем, она и не очень-то была ему теперь нужна. Вокруг горы, между горами железная дорога, — по ней он много раз ездил на электричках. Мобильник с GPS-навигатором он выбросил, — после взрывов устройство уже ни на что не годилось. Разве что в качестве фонарика. Но фонарик у него был, простой и надёжный, а высокотехнологичную игрушку очень уж хотелось разбить о бетонный столб… Промахнулся. Мобильник сгинул в кювете.

Сильно хотелось есть. От одной мысли о еде, в желудке вспыхивал очаг изжоги, его начинало подташнивать. Он останавливался, переводил дух, сплёвывал ставшую горькой слюну и шёл дальше.

— Хватанул дозу, блядь… — беззвучно проговорил человек растрескавшимися губами, отплевавшись в очередной раз.

Отойдя чуть в сторону от заплёванного места, он уселся на сухую траву.

В ногах ломило. Очень хотелось пить. С утра он нашёл на насыпи кем-то выброшенную из поезда бутылку лимонада. Лучше бы не брал… От тёплой как моча приторной жидкости только сильнее захотелось пить.

Вторые сутки в небе висела серая муть. Несмотря на время года, — лето, конец августа, — ощутимо похолодало. Как будто уже октябрь. Была середина дня, когда он подошёл к Верхнебаканскому. После смытых водой Крымска и Нижнебаканского, предчувствие не сулило увидеть здесь ничего хорошего…

…Крымск. В прошлом этому городу уже доводилось переживать наводнения. Самое страшное произошло летом 2012 года, когда из-за не прекращавшихся несколько дней сильнейших ливней вышла из русла река Неберджай. Тогда толща перемешанной с камнями, корягами и грязью воды достигала нескольких метров. Чудовищная волна прошла среди ночи по спавшему городу, унеся полторы сотни человеческих жизней. Многие тогда и проснуться не успели. Началась паника, которой тотчас воспользовалась активная в то время либеральная оппозиция, — по сути, пятая колонна, — объявившая трагедию результатом прорыва неисправной дамбы на Неберджаевском водохранилище, чего на самом деле не было. Вода тогда пришла именно из реки. Теперь же, когда другие города великой страны горели в адским огне, а Крымск снова был затоплен, — вернее сказать, смыт, — вода пришла действительно из водохранилища. Только не из Неберджаевского, а из Краснодарского. Человек видел последствия — что осталось там, где прошла по-настоящему большая вода, покинувшая определённые ей создателями водоёма пределы…

…Первым, на что ещё издали человек обратил внимание, стало отсутствие труб у цемзавода, — их, труб, попросту не было на положенном им месте. Потом стали попадаться сначала покосившиеся, а потом и вовсе поваленные в сторону от посёлка деревья, — ровно оставались стоять только те, что росли в низинах, — обгоревшие и без листьев. Человек наконец понял, что стало с Верхнебаканским. Тогда он свернул в сторону от железнодорожной насыпи. Озираясь, он перебежал федеральную дорогу, затем, пройдя немного через бурелом, вброд перешёл мелкую речку и быстро, то и дело срываясь на бег, пошёл вверх, к вершине отрога, чтобы обойти посёлок стороной.

Поднявшись выше, он, наконец, увидел Верхнебаканский.

Посёлок выгорел дотла. Лишь торчавшие ближе к окраине Верхнебаканского огрызки стен намекали на то, что раньше там стояли дома. В центре посёлка, где раньше была железнодорожная станция, ничего нельзя было рассмотреть. Сплошное чёрное пятно. Казалось, что там образовалось глубокое ущелье, или разлом… или кратер…

…Воронка! Огромная воронка!

Теперь, когда сомнений относительно участи Верхнебаканского у него не осталось, человек решил более там не задерживаться. Собравшись с силами, он побежал. Назад и вверх — в гору, за перевал, подальше от этого страшного и несомненно заражённого радиацией места.

В пригороде Новороссийска, хребет только начинается, высóты там не такие большие, как дальше по побережью, в сторону Туапсе и Сочи. Уже через полчаса человек был по другую сторону горы. Деревья там стояли ровно и все были с листьями, но, как и в других местах, которыми прошёл человек, листья уже начали желтеть, как осенью. Только когда перевал позади него вырос и заслонил половину неба, человек ненадолго остановился, чтобы перевести дух. Сердце его бешено колотилось, в желудке, как ему казалось, образовалась настоящая «чёрная дыра», готовая поглотить измученное многодневной дорогой тело.

Немного оклемавшись, человек пошёл напрямки вдоль горного склона. Шёл небыстро, то и дело опираясь на стволы деревьев и хватаясь за ветки. Вскоре он вышел на лесную дорогу, по которой, часто спотыкаясь, побрёл в сторону родного города.

Пройдя по дороге около трёх километров, человек заметил слева поляну, на каких обычно устраивали пикники любители покататься на внедорожниках. Решив, что там можно поживиться хоть какими-никакими объедками, он направился к поляне, где…

…От увиденного у него потемнело в глазах. Он согнулся пополам и долго выблёвывал последнюю желчь из онемевшего от спазмов желудка.

Это была девушка. Лет семнадцати. Избитая, истерзанная, нагая.

Она лежала на смятой, испачканной кровью белой спортивной куртке с известным трёхполосым логотипом на рукаве. Вокруг валялись пустые водочные бутылки, мятые банки из-под пива, сигаретные пачки, объедки и другой мусор. И платье. Её платье. Белое, в какие-то мелкие цветочки. Человек подумал, что это васильки. Одного взгляда на платье было достаточно, чтобы понять, что насильники использовали его как полотенце…

— С-суки-и! — страшно рычал человек. — Твари! Зверьё!

Нескоро успокоившись, трясущимися руками он принялся собирать вокруг сухие ветки. Ему хотелось сделать для мёртвой хоть что-то. Погрести́. Но не было ни лопаты, ни чего-либо иного подходящего. Да и волки или шакалы всё равно разроют…

Подойдя к ней в очередной раз, он ссыпал рядом собранный валежник, посмотрел на неё. Она была жива ещё утром. Он не был медиком, но знал, что трупные пятна начинают появляться часа через четыре, и в течение ещё восьми или десяти становятся отчётливее. Если он ничего не напутал, смерть наступила часов пять или шесть назад.

«Твари. Твари. Твари. Твари… — параллельно с другими мыслями непрерывно повторял он про себя как молитву или мантру. — Твари. Твари…»

Глаза девушки были широко раскрыты. Несколько раз он пытался их закрыть, но не вышло. Ему показалось, что она была рада смерти.

Постепенно валежника набралась приличная куча. Тогда человек стал складывать из палок подобие прямоугольного ложа, — слой вдоль, слой поперёк, слой вдоль, слой поперёк… И так пока ложе не поднялось над поляной примерно на метр.

Уложив тело девушки на получившееся ложе, он прикрыл её наготу пучками сухой травы и мелким хворостом. Затем притащил несколько крупных коряг, какие будут долго гореть, обложил ими ложе по кругу.

Использовать для поджога разбросанный по поляне бумажный и пластиковый мусор он счёл оскорбительным для несчастной, и потому специально набрал несколько охапок сухих еловых шишек и иголок. Когда всё было готово, человек достал из кармана подранных джинсов дешёвую пластмассовую зажигалку, какие в магазинах иногда выдавали на сдачу, и поджёг погребальный костёр. Большего он не мог сделать для несчастной. Пока не мог, как ему тогда казалось…

Человек шёл дальше. На поляне он задержался часа на два или на три… А впрочем, какая теперь разница — сколько прошло времени… Но нужно было идти. И он снова шёл. Ведь оставалось совсем немного. За последние пять дней он повидал всякого, но именно тогда, именно эта несчастная стала для него той каплей, которая переполняет чашу.

Ему было двадцать восемь лет, и он уже третий год жил и работал в Краснодаре. Ипотечная квартира, машина в кредит. Работа — менеджер в компании регионального значения, — не тот, который «чего подсказать?», а тот, который от слова «управлять», пусть и не самый главный, и даже не «топ». В день, когда по Краснодару и, как он догадывался, по всей стране были нанесены ядерные удары, его не было в городе. Накануне вечером, он взял в офисе нужные бумаги — те, на которых по старинке ещё ставились печати и подписи — и загрузил в планшетник то, что можно было распечатать на месте, а рано утром сел на электричку в северо-восточном направлении и уже через час был в станице Динскóй, откуда и направился на нужное ему предприятие.

Компания, в которой он работал, была монополистом, и производила едва ли не половину всей молочной продукции на юге России. Изображения маскóта компании — дебильно улыбающейся коровы — были повсюду: на продуктах питания, на фурах, развозивших эти продукты по дорогам страны, на гигантских рекламных щитах, сплошной стеной стоявших вдоль этих дорог. С тех пор, как были сняты все существовавшие ранее ограничения в области СМИ для рекламы, крупные компании в разы увеличили поток прибыли. И всё благодаря другим компаниям — тем, в названиях которых обычно имелась приставка «P&R», наконец-то получившим возможность использовать все доступные им технологии манипуляции на полную мощность. И что с того, что от действия этих технологий у домохозяек и их детей, попавших в почти наркотическую зависимость от телевидения, всё чаще стали случаться психические расстройства? Это мелочи! Главное — прибыль!

Он не смотрел телевизор. У него вообще не было телевизора, за ненадобностью. Всё свободное время уходило на работу. Нет, он не был трудоголиком, ему было плевать на «корпоративный дух», «успешный успех», «лидерство» и прочее дерьмо. И ему не нравился творившийся в стране разгул чистогана. А творившееся в мире нравилось и того меньше. Порой он всерьёз подумывал послать всё на хер и уволиться, найти более спокойную работу, но давила ипотека… И ещё у него была семья — родители-пенсионеры и сестра-студентка, о которых он заботился. Потому и приходилось изображать из себя трудоголика.

Когда произошла первая вспышка, он обедал в заводской столовой. Вспышка молнии летним солнечным днём — явление странное, но если бы не последовавшее вскоре за вспышкой землетрясение, и не осыпавшиеся стеклопакеты в больших — от пола до потолка — окнах, мало кто обратил бы на вспышку внимание. Не прошло и минуты, как на юге сверкнула ещё одна «молния». И снова тряхнуло. Висевшие в разбитых окнах куски стёкол попадали вниз. Спустя несколько минут поднялся сильный ветер. Сверкнули ещё две вспышки, и снова тряхнуло.

Пропали электричество и мобильная связь, началась паника. Выбежавшие из столовой и производственных корпусов люди метались по заводской территории, ища укрытия. Метался и он. А как не метаться, когда на горизонте пухнут сразу четыре грибовидных облака, природа которых понятна любому школьнику, игравшему в «Фоллаут»?

А в это время в районе Тлюстенхáбля через прореху на месте испарившегося участка дамбы Краснодарского моря — как в народе называли Краснодарское водохранилище — хлынула водная масса. Напор воды был поначалу слабый, так как взрыв создал огромную волну цунами, которая разошлась в стороны от Краснодара и смыла прилегавшие к водоёму населённые пункты, но в дальнейшем, когда водные массы вернулись в берега, напор усилился. Вода прибывала, напирала на повреждённую дамбу. Если бы кто-то в тот момент смотрел на происходившее с высоты птичьего полёта, он бы увидел, как на глазах от дамбы отделяются целые участки, как рушатся шлюзы и плотина. Но видеть это было некому. Вода в считанные минуты смыла аулы и посёлки: Тлюстенхáбль, Шéнджий, Тахтамукáй, Прикубáнский, Энéм, Козéт, Ново-Адыгейск, Старобжегокáй, Афи́пский с его газобензиновым заводом, и многие другие. Из центральной и северной частей плотины вода обрушилась на Краснодар. За считанные минуты вода смыла жилые кварталы, масложиркомбинат, гидролизный и нефтеперегонный заводы, нефтебазы, железнодорожный вокзал Краснодар-1…

Человек не знал доподлинно — кто начал эту войну. Однако насчёт того, откуда прилетели ракеты, у него сомнений не было. Полувековое противостояние двух великих ядерных держав, непрерывно готовившихся к тому, что наконец произошло, ни для кого в мире не было тайной. В чём он, человек, точно не сомневался, так это в том, что за океаном давно просчитали — какой урон следует нанести главному геополитическому противнику: что сжечь боеголовками, где вызвать землетрясение и что затопить водой.

…Волна, нарастая, вбирая в себя всё больше грунта, мусора, вырванных с корнем деревьев, автомобилей вместе с пассажирами, смывала стоявшие на её пути посёлки, станицы, аулы, хуторá и города: Львовское, Октябрьский, Ивановскую, Мáрьянскую, Новомышáстовскую, Фёдоровскую, Óльгинскую, Ахты́рский, Аби́нск, Крымск, Слáвянск-на-Кубани и Темрю́к, унося в Азовское море месиво из обломков домов, техники и трупов людей и животных.

Несмотря на то, что по самой Динскóй ударов не было, и станицу не затронуло наводнение, уже на второй день он решил, что оттуда нужно уходить. На третий ушёл.

Отдав всё содержимое своего кошелька за старый велосипед, — сторож с проходной завода был очень доволен заключённой сделкой, — он закинул в приобретённый у того же сторожа рюкзак кое-какие продукты и покрутил педали в сторону Краснодара.

Когда он уезжал, в посёлке уже ощущалась недобрая социальная напряжённость. Было ясно, что это только начало, и что ещё через пару дней местное население станет совсем по-другому смотреть на неместных.

Со стороны Краснодара, ему навстречу, по трассе непрерывным потоком шли беженцы. Переговорив с несколькими, он понял, что в город заходить нельзя и решил обойти Краснодар против часовой стрелки.

Ближе к Кубани начинался район затопления. Сошедшая вода оставила повсюду сплошное месиво из железобетонных плит, искорёженных автомобилей, листов железа, досок, мебели, бытовых приборов и… людей. Мёртвых людей. Тысячи мертвецов. Он не спал тогда двое суток. Негде было, да и какой может быть сон, когда приходится ходить по такому…

На второй день пути ему удалось форсировать Кубань на колесе от трактора, которое он нашёл недалеко от берега. Всё это время он тащил велосипед, не бросив его даже на переправе через реку. Но на другом берегу с вéликом, всё же, пришлось расстаться, — встретившимся ему там выжившим его неприхотливый транспорт оказался тоже очень нужен, а заодно и его рюкзак с тремя банками рисовой каши, пачкой чипсов, десятком яблок и разной мелочёвкой. «Товарищам» по несчастью нужно было всё. Пришлось отдать. После того случая он старался перемещаться так, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания других таких «товарищей», а ещё обзавёлся каким-никаким оружием — увесистым молотком на длинной пластмассовой ручке.

Торчавшую впереди справа громадину новороссийской телебашни наполовину скрывала серая муть. Человек посмотрел на небо и поёжился. Прошлой ночью ему пришлось несколько раз просыпаться и приседать, а после заново разжигать погасший костёр. И это в середине-то августа!

Он хотел, было, подойти к башне поближе, но потом передумал. Мало ли, кого там можно сейчас встретить? Да и идти было не так чтобы близко.

Дорога скоро должна была вывести его на место, с которого открывался вид на город. За поворотом, слева от дороги, начиналась очередная поляна, каких позади осталось много, но на этой явно были люди. Их присутствие выдавали звуки доносившиеся с поляны музыки. Причём, — человек это сразу отметил, — музыки специфичной. Выбор музыкального жанра часто характеризует слушателей. Вот играет, к примеру, у кого-то из окна группа Кино или, скажем, Агата Кристи — сразу всем понятно: в квартире обитают любители русского рока; звучит Ария, Металлика или Айрон Мэйден — ясно, там металлисты; рэп играет — значит, рэперы; группа Руки Вверх! — ну, вы поняли… А тут некий явно простуженный — возможно, даже страдающий туберкулёзом — субъект голосом Джигарханяна из мультфильма «Жил-был пёс» проникновенно сообщал слушателям о невзгодах и тяготах лагерной жизни простого несчастного зэка. Под незатейливый аккомпанемент в стиле позднесоветских ресторанных ла́бухов, сиплый исполнитель блатных песен — по странному недоразумению иногда почему-то называемых «шансоном» — пел что-то про сук-мусорóв, злого прокурора и старушку-мать, — человек не вникал в смысл этой задушевной песни.

Внедорожник BMW с выбитым задним стеклом стоял в пятнадцати метрах от дороги. Цвет машины можно было бы определить как «светлый металлик», если предварительно её отмыть от толстого слоя глинистой грязи, куски которой местами виднелись даже на крыше. Задние фары джипа то ли были выбиты и после залеплены грязью, то ли просто залеплены грязью. Ещё на задней дверце машины отчётливо виднелись следы от автоматной очереди.

В машине сидели двое. Дальше в лес за внедорожником дымился костерок, вместе с дымом распространявший и аппетитный запах подогретой тушёнки. У человека, что спрятался в придорожных кустах терновника, запах этот вызывал болезненные спазмы в желудке. В какой-то момент музыку сделали тише, и человеку стало слышно, о чём те двое говорили:

— …чего теперь делать-то будем? — спросил один.

— Ты о чём, Коля́н? — ответил ему второй. Его голос был с хрипотцой, почти как у завывавшего сентиментальные истории про лагеря блатного исполнителя.

— Ну, так эта… бабки есть, шмаль есть, водка тоже… Дальше-то чё?

— Тебе чего, опять бабу захотелось? Только утром отодрали ту, на поляне… Смотри, братан, так и хер сотрёшь! — хриплый засмеялся.

— Не. Я, эта, не про бабу, я про развитие бизнеса-хуизнеса…

— А чё развитие?

— Ну, эта, движняк делать какой-то надо. Не сидеть же вечно в лесу, как волкам.

— Ну-у… Трава есть, пожрать есть… Ночью можно будет во Владимировку или в Раéвку за тёлками сгонять…

— Да какая, в пизду, Раевка, братан! Ты чё! Там же щас эта, мля, радиация, как в Чернобыле… Сталкером хочешь заделаться? Гы-ы-х-хы-гы-гы!

— Бля, Колян, говори, чего хотел сказать! Хуйли ты мути нагоняешь!

— Уёбывать надо. Подальше, и от Новоросса, и от Бакланки этой… Куда-нибудь в деревню, где потише. И где не бомбили… Поставим там всех на место, заведём по гарему, и заживём там, сильно не отсвечивая… — в словах Коляна появились деловые нотки.

— Базаришь, братан! — Лысая голова высунулась из окна со стороны водителя. — Эй, Мáрик! Слыхал, чего Колян предлагает?

— Чего тебе, Лысый? — От костра встал коренастый тип, сидевший там всё это время тихо. Короткая стрижка под машинку, лоб чуть вперёд выпирает, глаза посажены глубоко, нос несколько раз сломан; на вид — лет двадцать пять. Майка «борцуха», чёрная, за плечом потёртый АКСУ, как у пэпээсников, и штаны… белые, изгвазданные в траве, с тем самым трёхполосным логотипом…

— Колянá вот в деревню потянуло, — заржав, сообщил Марику тот, кого подельники, похоже, звали просто — Лысым. — Гарем там хочет завести…

— Ну, Колян он, конечно, ёбарь-герой… — Марик стал обходить машину. — А про то, что дальше делать, я и сам думал. Валить отсюда надо. Только для начала нужно приподняться немного. Стволы нормальные достать, прикинуться по-человечьи. Да и тачку эту, — он пнул ногой колесо, — поменять не помешало бы… Есть у нас ещё тут дела.

— Во! Я же говорю… — снова послышался из машины голос Коляна, теперь с заметно лебезящими нотками.

— А ты, мля, меньше говори, а больше слушай! То, что ты там сейчас придумал, я уже высрал давно!

— Да ладно, Марик… Я же, эта, для общего дела же…

«Вожак, значит, Марик» — отметил про себя сидевший в кустах человек.

Сознание его стало накрывать волной бешеной ярости. Человек представил, как разрывает на части этих отморозков. По телу прошла горячая волна, которая унесла боль и усталость. Следом за ней прошла волна холодная, после которой разум его стал ясным, как прозрачное стекло.

«Скольких же вы, твари, уже на тот свет успели отправить? — мысленно обратился он к бандитам. В том, что это были именно бандиты, он уже не сомневался. — В деревню, значит, собрались… Ну-ну…»

Теперь он точно знал, что должен сделать. Осталось только немного подождать.

Отморозки вышли из машины, предварительно накрутив громкость.

«Молодец! Сделай ещё погромче…»

Человек заметил, что автомат был только один, у вожака. У Лысого и Коляна на ремнях джинсов были пристёгнуты одинаковые кобуры. Такие носили полицейские.

Лысый, как и Марик, имел телосложение борца. Со стороны было заметно, что он был «вторым номером» в шайке. Колян был похилее и помладше, по повадкам — «шестерка».

Трое отморозков расположились на траве перед джипом. Прятавшийся в кустах человек воспользовался удобным моментом и ползком перебрался ближе к машине. Теперь от поляны его отделяла только мелкая поросль кустарника, проросшая насквозь высокой травой. Время шло к закату, и сзади на человека падала длинная тень от разросшегося чуть в стороне кизилового дерева с пожелтевшими листьями.

Рассевшись вокруг расстеленной на траве и прижатой по углам камнями скатерти с расставленными на ней одноразовыми тарелками с макаронами по-флотски, свежими огурцами и помидорами, подсохшим хлебом, баклажками с минеральной водой и бутылкой тёплой водки трое отморозков принялись обсуждать, где и как им лучше всего устраивать засады на беженцев. Они не подозревали о том, что совсем рядом, в каких-то десяти шагах, притаился тот, кто уже решил их судьбу, — обычный парень, которому посчастливилось не сгореть в ядерном взрыве и выжить после.

Наевшись и допив водку, бандиты решили, что выпитого им недостаточно. Тогда Колян соорудил из пустой баклажки и вынутого из сигаретной пачки куска фольги курительное приспособление, а Лысый достал из кармана бумажный свёрток, развернул его и начинил содержимым свёртка воронку из фольги на горлышке бутылки. Раскурив приспособление как «трубку», бандиты стали передавать его по кругу, время от времени добавляя в него вещество из свёртка.

— Хороший планчик! — прохрипел Лысый сдавленным голосом, передавая баклажку Марику.

— Да. Хороший, — прогундел в ответ Марик, удерживая дым в лёгких. — Не надо было валить барыгу… Узнали бы сначала у этого хуесоса, может он где семян припрятал… Эх, поспешили…

Выдохнув наконец дым, Марик протянул наполненную дымом бутылку Коляну. Тот не взял.

— Э, Колян, ты чего?

Колян сидел с тупым выражением лица, бледный как мел.

— Марик, похоже, Колян перебрал, — участливым тоном прохрипел Лысый. — Э, Коля! — Он протянул к Коляну руку и потряс того за плечо. Колян отреагировал своеобразно: чуть наклонился вперёд и… наблевал на скатерть.

— Блядь, фу… — Марик покривился. — Ну вот нахуя, а! — Он подхватил со скатерти необлёванную початую баклажку с минералкой, скрутил крышку и вылил почти всю воду Коляну на голову, чем привёл того в чувства.

— Мля-я, пацаны, эта, херово мне чёта… Лишнего хапанул… — Колян взял протянутую Мариком опустевшую баклажку, кое-как встал и шаткой походкой направился в лес, взяв чуть левее того места, где прятался человек.

Марик с Лысым брезгливо отстранились от заблёванной скатерти и вместе с курительным приспособлением переместились внутрь BMW, добавив громкости на стереосистеме.

«Молодцы, ребятки! — похвалил их за это человек. — Правильно. Сделайте погромче!»

В машине популярный исполнитель блатных песен запел про Владимирский централ.

Быстро темнело. Укуренный в говно Колян сосредоточенно шагал вглубь леса, придерживаясь одной рукой за деревья, в другой он держал почти пустую пластиковую бутылку с надписью «Горячий Ключ», которую почему-то не хотел выкидывать. Он отошел от джипа уже метров на сто, когда ему начало казаться, что кто-то за ним идёт. Мысль о том, что рядом кто-то есть, не на шутку пугала Коляна, но, вместо того, чтобы вернуться к подельникам, — всё-таки, странные люди эти наркоманы! — он продолжал бродить среди деревьев и страшно бояться. То позади, то где-то слева, а может и справа, ему слышались чьи-то шаги. Когда он понял, что отошёл от своих уже слишком далеко, и лучше бы ему пойти обратно, он остановился и, превозмогая страх, стал медленно оборачиваться…

…Сзади стоял человек, одетый в лохмотья. Высокий, худой, примерно метр восемьдесят ростом; тёмно-русые волосы, на лице недельная щетина, нос прямой, глаза… Темно уже было. Днём Колян увидел бы, что глаза у человека были карие. Сейчас он только испугано посмотрел в эти глаза. Взгляды их встретились. Человек смотрел на него как на неодушевлённый предмет. Колян опустил глаза вниз и увидел в руке у человека молоток.

— Девочка, в трёх километрах отсюда, на поляне, — произнёс человек. — Это вы её?..

Колян сразу понял, о ком его спрашивает незнакомец с молотком, и понял — зачем ему молоток. Он ощутил внезапную слабость в ногах, а плечи и руки его вдруг затряслись.

— Она сама… эта… — залепетал вдруг Колян. — Мы… эта… случайно так вышло… я её не… это не я её… это всё он… Марик, и Лысый тоже… это они, не я…

Человек ударил. Один раз. Колян с проломленным черепом рухнул кулём на землю. Руки и ноги его невпопад затряслись, задрожали. Это была агония.

Немного постояв и подождав, пока Колян успокоится, человек наклонился к трупу и снял с ремня кобуру с потёртым макаровым. Достал пистолет, осмотрел, проверил магазин: четыре патрона. Запасной? В кобуре, в кармашке, полный. Повесил кобуру себе на ремень, сменил в пистолете магазин, дослал патрон, поставил на предохранитель. Потом вытер молоток о штанину мертвеца, засунул за ремень рядом с кобурой и пошёл обратно к поляне.

Было уже совсем темно. В небе ни луны, ни звёзд. В салоне BMW горел свет, бандиты расслабленно откинулись на передних сиденьях — Лысый на водительском, Марик рядом, на пассажирском — и неспешно разговаривали о своём, о бандитском. Марик курил, — обычную сигарету с фильтром. Блатняк в стереосистеме сменился отечественным гангста-рэпом: по-обезьяньи подражая в манере и интонациях американским неграм-уголовникам, молодой — судя по тембру голоса — русский репер с проворством опытного логопеда быстрым речитативом вещал про наркоту, девочек, уличные разборки и какие-то движения.

— Кажись этот придурок в лесу потерялся… — лениво растягивая слова, произнёс Марик, глядя в тёмное лобовое стекло. — Прикинь, лёг где-нибудь под деревом и уснул. Хорошо его раскумарило…

— Может, сходим, поищем, где это тело вырубилось? — Лысый подался вперёд, чтобы взять из лежавшей на торпедо пачки «Золотой Явы» сигарету. В этот момент грохнул выстрел…

…В лицо Марику брызнуло горячим и липким, а в обшивке передней стойки машины появилась маленькая дырка. Лысый стал грузно заваливаться на Марика, прикрывая его от стрелявшего и вместе с тем блокируя, — как назло, пассажирская дверь была закрыта, только стекло опущено. Но в окно не выскочить. С водительской же стороны, наоборот, дверь была распахнута до упора. Короткий ментовской автомат лежал между сиденьями, его придавило тело Лысого. Да, конечно, уже — тело, труп, ведь Лысый был на сто процентов мёртв. Из дыры в голове подельника текла кровь и что-то ещё неприятное, пока ещё горячее. Марик с усилием оттолкнул мертвеца, возвращая того в сидячее положение, протянул, было, руку к автомату, но это только в кино так бывает, когда герой — крутой как яйца — в последний момент успевает достать или подобрать оружие. В жизни же всё обычно бывает иначе.

— Лапу убрал! — произнёс незнакомый Марику голос из темноты. Голос был спокойный, решительный. — Перед собой обе руки вытяни, и на панель положи, — добавил голос. Марик подчинился. — Вот так, молодец.

Обычно уверенного в себе в присутствии подельников Марика стало потряхивать. Рядом с ним в кресле сидел, безвольно свесив простреленную голову на грудь, Серёга Лысый, ещё минуту назад бывший живым. В штанах у Марика помокрело — это мочевой пузырь перестал его слушаться. Было страшно. По-настоящему страшно. Смерть стояла рядом, в нескольких метрах от машины. Марик даже различил её, Смерти, тёмный силуэт. Смерть разговаривала с ним голосом незнакомца, холодным и безжалостным.

— За что? — неожиданно для самого себя спросил Марик у Смерти.

— За неё, — ответила Смерть.

Марик понял, о ком речь. И рассмеялся. Это была истерика. Он смеялся долго, с минуту. И с каждой секундой этого его нездорового смеха стоявший возле машины в кромешной темноте человек — бывший в тот момент и следователем, и судьёй, и палачом — понимал, что всё делает правильно, и что не станет после сожалеть о содеянном.

Когда Марик отсмеялся, он спросил у Смерти:

— Послушай, вот мы… — он запнулся, потому что никаких «мы» уже не было, а был он один и два трупа; в том, что Колян тоже был мёртв, Марик не сомневался, — по-беспределу с ней обошлись, я согласен… Слышишь? Я согласен! И ты с нас спрашиваешь. Но посмотри вокруг… Весь мир превратился в ад! Миру пиздец! Сколько миллионов, или, может, миллиардов сгорели?! Кто за них спросит? И с кого?

Марик повернулся лицом к открытой двери. Смерть стояла теперь совсем рядом. Лица Смерти по-прежнему не было видно, только направленное на Марика чёрное дуло пистолета отчётливо выделялось в мягком желтоватом свете, заливавшем салон машины и быстро рассеивавшимся снаружи.

— Спросят. Я уверен. Теперь каждый, кто выжил, может и должен спрашивать. С себя и с других. Чтобы оставаться человеком. — Сказав это, человек нажал на спуск: раз, другой, третий.

Убедившись в том, что последний бандит мёртв, он убрал пистолет в кобуру. Затем он обошёл машину по кругу, открыл все пять дверей и стал осматривать салон…

В найденный в машине рюкзак он сложил то, что посчитал нужным. В его понимании это не было грабежом или мародёрством. Это были его законные трофеи. Оружие, патроны, консервы… Похоже, бывший хозяин внедорожника был заядлым охотником и рыболовом, — в багажнике джипа нашлось соответствующее снаряжение и рыболовные снасти.

Он переоделся и сменил обувь на пришедшиеся как раз впору резиновые сапоги, надел плащ-дождевик, закинул за спину увесистый рюкзак, взял автомат и пошёл к дороге.

Трупы бандитов он оставил лежать, как лежали, лишь оружие забрал. Очень скоро трупы станут пищей для шакалов, уже тявкавших где-то совсем рядом.

Проснувшись утром, Илья Лисов — так звали человека — долго не мог понять, почему его механические часы показывали половину девятого. Рассвет, казалось, только собирался. Солнца видно не было. Пепельно-серое небо слабо светилось, но определить точно, где находилось светило Лисов так и не смог. Вокруг висела уже ставшая привычной муть. Он подкинул сухих палок в так и не давший ему нормально выспаться костёр, потом пристроил сбоку трофейную банку с этикеткой «Завтрак туриста»…

— Ага, турист, конечно… — невесело буркнул он, когда доставал банку из рюкзака.

…налил минеральной воды из баклажки в солдатский котелок.

Прошлой ночью он шел ещё какое-то время по дороге, пока тьма не опустилась такая, что дальше вытянутой руки уже ничего нельзя было разглядеть. Шляться по горам в такую темень было бы глупостью, — не хватало только ногу сейчас сломать. Был у него фонарь, но Лисов решил им без крайней нужды не пользоваться. Он свернул с дороги, подыскал удобную низинку для ночлега, где можно было разжечь огонь, без риска привлечь внимание случайных и незваных гостей. А-то люди нынче всякие попадаются…

Около часа ушло на сбор валежника для костра с достаточным на ночь запасом, чтобы не пришлось среди ночи бродить по лесу в поисках топлива. Наскоро поужинав трофейной рисовой кашей с мясом, и запив её холодной водой с лимонной кислотой и парой ложек сахара, Лисов развернул поверх туристической пенки трофейный спальный мешок и залез внутрь вместе с оружием, не застёгиваясь, а просто накрывшись сверху дождевиком.

Совесть его совсем не мучила. Тройное убийство, которое он перед этим совершил, Лисов не считал преступлением. Нет, он не радовался тому, что сделал, но и не сожалел. Несколько раз он просыпался той ночью, чтобы подкинуть в костёр палок, а когда спал, видел сны. Один из снов он запомнил навсегда…

Был солнечный день. Лёгкий ветерок шевелил густую зелёную траву у его ног. Илья стоял, как ему показалось, на одной из полян на склоне Колдун-горы, что за посёлком Мысхáко. Море было спокойным, прибой почти не шумел, покрикивая, над берегом кружили несколько чаек. Внизу, у воды, было поразительно много народу. Столько бывает, разве что, на Косе в выходные, или на центральном пляже. Здесь он никогда ещё не видел такого количества людей. Этот пляж, сколько помнил Илья, всегда называли «диким». На него обычно ходили местные — те, кому не лень топать несколько километров по берегу из Мысхако или столько же из Широкой Балки. Шумели дети. Недалеко от берега Илья заметил стайку дельфинов.

Он не мог определить, сколько времени прошло, пока он стоял на той полянке и смотрел сверху на море, на людей, на корабли, что виднелись у самого горизонта. Его окликнули по имени. Илья обернулся и увидел стоявшую в десяти шагах от него девушку в летнем коротком платье и босую. Это была та самая девушка, в том самом платье с васильками…

Девушка улыбнулась ему, как давнему знакомому, и быстро подошла, почти подбежала.

— Спасибо тебе, Илья! — сказала она, потом погладила его по плечу тёплой ладонью и, потянувшись на носочках, так как ростом была на голову ниже, чмокнула его в щёку. Губы её были тоже тёплые, живые. — Спасибо! — повторила она и заглянула ему в глаза.

После этого девушка столь же быстро развернулась и, не оборачиваясь, побежала к тропинке, что вела вниз, на пляж. Илья проснулся.

…Очень странный сон.

«Завтрак туриста» оказался настоящим деликатесом. Запах от разогретой на костре каши шёл такой, что голова кружилась. Утолив голод и напившись под завязку горячим чаем, Лисов закидал костёр землёй, собрал вещи в рюкзак и пошёл к перевалу, до которого было рукой подать…

День упорно не желал наступать. Это вообще нельзя было с уверенностью назвать днём. Как и ночью тоже. Раньше нечто подобное бывало перед сильным ливнем, о каком обычно говорят: «льёт, как из ведра», но теперь с неба не падало ни единой капли. Да, в предыдущие дни солнце тоже нечасто выглядывало из-за сплошной облачности, но если ещё пару дней назад можно было с уверенностью отличить день от ночи, то теперь самым подходящим словом, определявшим текущее время суток, было «сумерки».

По сути, это и были сумерки — сумерки перед долгой холодной ночью.

В некоторых местах ночь уже наступила, — сутки, двое и даже трое назад. Планету постепенно окутывала тьма. Миллионы тонн сажи единовременно были выброшены в стратосферу Земли тысячами взрывов. Горели города, горели леса, горели угольные и нефтяные месторождения… В результате подвижек земной коры были разбужены десятки спавших прежде вулканов, которые ещё долгие месяцы будут подпитывать только начавшую застилать небо завесу из дыма, пыли и смога.

…Приближаясь к месту, откуда открывался вид на Новороссийск — его родной город, Илья ускорял и ускорял шаг, пока не перешёл на бег. Сердце его билось всё быстрее и быстрее. Впереди было только мутное небо и сто, девяносто, восемьдесят… сорок, тридцать, двадцать шагов… Он бежал. Сердце заполошно колотилось в груди; пульс бился в висках. Вот ещё десяток шагов и…

…Он увидел его. Город в сумерках.

Он упал на колени. Заплакал.

Была середина дня. Илья не думал о времени. Плевать ему было на время! Он сидел на упругой жёлтой траве и смотрел на свой город, которого больше не было.

Внизу, под горой, лежал Гáйдук, правее — Владимировка, а слева…

…Если в Кирилловке и Борисовке ещё можно было рассмотреть относительно целые здания, то с Цемдолины начинался ад: сплошные руины, месиво из всего того, что раньше было городом. Лисов рассмотрел два чёрных пятна, рельеф вокруг которых изменился до неузнаваемости. Дальше был сплошной густой смог.

Там, внизу, в его Новороссийске, остались все те, кто были ему дороги — его родители, сестра, близкие, друзья… Там осталось само его прошлое. Теперь он один. Никого теперь у него нет. Пока он шёл сюда, у него была надежда, пусть маленькая, но, всё же, была. И вот теперь он, Илья Лисов, сидел один на горе на мёртвой траве под чернеющим с каждым часом свинцовым небом и смотрел перед собой.

— И что теперь? Куда мне идти? Для чего всё? — спросил он, ни к кому не обращаясь. Встал. Рука сама поднесла пистолет к виску. Щёлкнул предохранитель. Палец начал выбирать спуск…

Лисов замер, готовый сделать последнее усилие. Он мог. Ему не было страшно.

— Нет. — Он убрал палец с крючка, отвёл за скобу, опустил пистолет. — Это слишком простой выход. Всегда успею, — сказал он, глядя на оружие в своей руке. — Слишком простой выход…

Он вернул пистолет в кобуру и подобрал лежавший рядом рюкзак и автомат.

Посмотрев ещё раз на город, Лисов надвинул на голову капюшон плаща, закинул за спину рюкзак, проверил автомат и повесил его за ремень через плечо, после чего развернулся и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.