Жрать. Превращаться. Гордиться

1

Катаржина Косминьска не сразу узнала, что на узеньком лоскуте Польского космоса вновь открылся Ягеллонский университет. Знала бы раньше — познакомилась бы побыстрее. Может быть, даже успела бы в нём поучиться. Катаржина ведь полька, она патриотка древней своей культуры. Так-то она была выпускницей Юрбурга — самого славного университета в звёздных системах новонемецких, на отделении ксенокультуры и ксеноистории. А известно, какое новонемецкое образование: много уму, а на сердце почти ничего.

Но теперь-то — теперь, наконец-то, спустя много лет против впервые возможного, Катаржина добилась командировки в загадочный Ягеллон — и вполне по своей специальности. Ведь Катаржина, уж так получилось, ныне на должности в Главной инспекции высших учебных заведений в космосе Новонемецком, Мадьярском и Польском.

И впечатления — самые грандиозные. Чем берёт Ягеллон — атмосферой. Здесь царит не тупая зубрёжка, известная ей по Юрбургу, а ненавязчивое погружение в самые корни изучаемых ксенокультур. Аудитории — это же истинный блеск! Приближение к водным культурам здесь происходит в бассейне, в мутной воде, адекватной типичным субстратам цивилизаций планеты Ватрас. Корни древесных ксенокультур изучаются не на скамьях обработанных, а на самых аутентичных древесных пнях. А уж зал, где сейчас происходит учебный процесс, примечателен пуще прежних. Здесь восстановлен огромный коралловый риф. Трудно отделаться, располагаясь на нём, от впечатления, что и ты сама, а с тобою — и чуть ли не весь Ягеллонский университет — это просто полипы, коллективная форма цивилизованной жизни.

Да, понятное дело, они лишь оделись полипами. Но ведь внешний контакт — это тоже великая сила. Смотришь вокруг — и по-новому видишь студентов, к которым привыкла уже за неделю посещённых тобою занятий. Видишь по-новому, видишь как будто полипами. Этот крупный полип — несомненно, пани декан, Михалина Вавельска. А вокруг — её преданный пул полипов-студентов разных курсов и возрастов — юный Кайтек, простушка Агнешка, ловкий Гжегож, порывистый Мариуш, полный гонора Станислав. А вот в этом полипе Катаржина узнала студентку Гражину, а в Гражине — себя, но моложе на тридцать лет.

Что касается форм обучения... Самое главное — то, что здесь всё в диалоге. В том, чего в Юрбурге Катаржине так не хватало...

Дискуссионный клуб на ксеноистфаке — наилучшее место для диалога ксенокультур. Но для заочного, именно так. Слишком много порой азарта. Каждый хочет не столько понять, сколько выйти за рамки понятного, а коллег поразить и шокировать экстремальными сообщениями. Да и где ты возьмёшь, положа руку на сердце, представителей разных ксенокультур для очного диалога, находясь в Ягеллонском космоуниверситете? Ой, нигде не возьмёшь. Здесь давно все свои. Польский космос совсем невелик и весьма гомогенен культурно, а также расово. Ну, тем больше причин охватить всю Вселенную неводом академической мысли. Или хотя бы удавкой научного дискурса от Михалины Вавельской, пани декана. Ей здесь даны все бразды-верёвки. Это она подбирает темы; подбирает их так, чтобы студенты не знали, на чём затянется узел. Чтобы старое знание представало для них истинно новым.

Вот сегодня предмет для дискуссии: «Самый удивительный инопланетец». Он нарочно таков, что понять его можно всяко. Удивительный — чем? То ли расой, то ли культурой, то ли тем и другим. Удивительный — в плане чего: крутизны? Неожиданности? Непонятности? Понимайте, как знаете, утверждает пани декан. Метод удавки действует безотказно, он отсеет ненужное — но не сразу, а под конец. А перед тем, как конец состоится, вам предстоит всеобъемлющий диалог.

Диалог будет долог. А закончится правильно. Как у Сократа. Призраки истины будут посрамлены, а настоящая истина будет уловлена, но не удавлена. Да. Катаржина уверена. Просто заранее знает.

— Думаю, — молвил Матеуш с первого курса, — всех удивительней те из инопланетцев, каковые умеют в кого-нибудь неожиданно превращаться.

— А по-моему, — возразил ему Бартоломей, — уваженья достойны лишь те представители ксеноразума, что умеют остаться собой и только собой.

— А уж если, — сказала Агнешка, — кто-то может остаться собой, неожиданно превратившись, то уж он-то достоин самого искреннего удивления.

— Расскажи о таком, — предложила пани декан.

— Я не знаю... Я просто подумала... — То есть, верней, не подумала.

— Кто-то поможет Агнешке, коллеги? — спросила пани.

— Самый-самый для нас непонятный инопланетец, — объявила Гражина, — это, конечно же, аутоядный троякожрец из Малой Мухры — одного голодных миров Кеги-Ро. Долгое время мы даже не знали, что мухрянин разумен. Ксенозоологи спорили с ксеноботаниками, выясняя, считать ли его животным или растением. После пришли к компромиссу: дескать, и то, и сё. А оказалось, что им также создана — пусть эфемерная, но культура.

— Почему эфемерная? — спросил её Гжегож. На исходном этапе развития диалога он всегда играл роль простака. Как на этапе иронии в сократическом диалоге.

— Потому что троякожрецы в голодный сезон без остатка съедают артефакты своей культуры — кстати сказать, вместе с самими собой.

— Что же в них непонятного? Попадая в условия экстремального голода, даже люди порой пожирают себе подобных. Правда, не принято в эти моменты считать их культурными существами. Как итог, «эфемерно культурен» — вовсе не только мухрянский троякожрец.

— Он же ест не подобных, — уточнила Гражина, — он — самого себя. Кстати, себя — постоянно; не только в сезоны голода. Первый раз он себя поедает на исходе сезона ветров. В этом сезоне, кстати сказать, троякожрец — растение.

— Стало быть, аутоядного троякожреца можно назвать каннибалом-вегетарианцем?

— Лишь на исходе сезона ветров, — повторила Гражина. И добавила: — В пору, когда повзрослевший троякожрец отрывается от корней.

— Стоп, а можно с начала? — попросил Станислав. — Чтоб оторваться, надо же было когда-то укорениться?

— Это случается в самом начале сезона ветров...

— Не понимаю! — сказал тогда Гжегож. — Укореняться, чтоб отрываться, да ещё через самосъедение... Это, по-моему, неразумно в корне!

— А представь, на планете, где он живёт, долгий сезон дуют сильные-сильные ветры. Между прочим, такие, что целые горы перемещают с места на место. Ветры губят почти всё живое, лишь хитрый троякожрец выпускает длиннющие корни. Но потом сезон ветров подходит к концу, а массивные корни совсем истощают почву. И мухрянин не может уже выживать, оставаясь растением. Что он делает? Он цветёт. И в цветке его созревает личинка — червеобразная, с ротовым аппаратом, способным утилизировать древесину. Наступает сезон червей, в эту пору личинки троякожреца совершают свой первый акт в тройственном цикле самопожирания — и вылезают из почвы, успешно подъев свои мощные корни. В новый сезон — изобилия — аутоядный троякожрец — превращается из личинки во взрослую особь. Он отращивает новый (не помню, какой) ротовой аппарат и конечности, чтоб вернее перемещаться. Так ему легче себя прокормить в новых условиях. Он заходит весьма далеко, но всегда возвращается к первоначальной норе, что осталась от съеденного растительного организма.

— Это признак разумности? — Гжегож спросил её якобы по наивности, но на деле пытался поймать.

— Нет, инстинкт. Просто в этот сезон на планете холодные ночи, их на поверхности взрослым мухрянам не пережить.

— А вот я где-то слышал, — воскликнул насмешник, — что в эти холодные ночи троякожрец оставлял на стенах своей пещеры рисунки и письмена!.. — Ну ещё бы не слышать: Гжегож-то ныне на третьем курсе, а троякожрецов проходят на самом первом. Как не поддеть глупенькую Гражину? Благо, подходит черёд сократических опровержений.

— Я не знаю... Я просто...

— Кто-то поможет Гражине? — пани декан промолвила не без суровости.

Вызвался Гжегож. Он тут же и сообщил:

— Все рисунки и письмена троякожрецы производят лишь к завершению сезона изобилия. Ибо не ранее, чем в самом его конце, когда ночь удлиняется в ущерб изобильному дню, между особями, прячущимися в пещерах, вероятно, от скуки, устанавливается телепатическая связь. Каковая и предстаёт главным фактором развития разума. Превратившись в разумное существо, троякожрец творит рисунки и письмена, применяя пигменты из собственных экскрементов.

— А зачем? — поспешила спросить пани Михалина, едва он замолчал.

— Письмена и рисунки выполняют функцию оберегов. Вместе с разумом в жизнь мухрянина проникает страх. Это страх поглощения. Ибо знает отныне, что множество раз он себя съедал — и опять с неизбежностью съест. Осознание неизбежности приводит его к тому, что в какой-то момент не спасают и обереги. Рефлексируя, троякожрец вторично себя съедает — в основном для того, чтоб укрыться от лютого ужаса. Но в своих выделениях, организованных ныне в культурные тексты, он продолжает существовать на стенах пещеры. В этот момент его бытие максимально культурно и минимально принадлежит биологии. Но! Как оказалось, пигмент, из которого троякожрец создаёт письмена, представляет собой вовсе не мёртвый субстрат. В нём присутствует жизнь и наследственность этого странного организма. И присутствует голод. И в голодный сезон, назревающий на планете, экскременты троякожреца начинают бороться за жизнь. Буква рвётся напасть на букву, чтобы первой её пожрать, а рисунок уже наползает и жуёт рисунок помельче. Так к финалу сезона голода у аутоядных троякожрецов не остаётся культуры. Остаётся одна, хоть и могучая кучка, и она дожидается нового цикла с сезоном ветров, чтобы пустить в нём корни...

— Ой, — сказала Агнешка, — кажется, этот аутоядный мухрянин таки может невесть во что превратиться, но остаться собой!..

— Значит, он самый для нас удивительный инопланетец? — прищурилась пани декан.

— Да, — кивнула Агнешка.

— Нет, — возразил ей Гжегож.

— А почему? — вкрадчиво молвила пани Михалина.

— Ну... Потому что его проходят на первом курсе...

— Не поэтому! О, коллеги, кто-то поможет Гжегожу?

— Ну, наверное, — молвил Матеуш, — есть и другие инопланетцы. Которые чем-нибудь круче...

— Кто поможет Матеушу?

2

Вызвалась Малгожата:

— Я слыхала, что у соседей, в Русском космосе, где-то на дальних его окраинах, есть такой себе звёздный архипелаг. Называется... как-то по-русски. И живут на архипелаге никакие не колонисты и даже не гуманоиды. Но, представьте, у каждого русское имя и русская также фамилия.

— Это всё? — Малгожата замялась. — Кто поможет теперь Малгожате?

Вызвался Гжегож:

— Архипелаг имени Гагарина. В честь звездолёта Дальнего Поиска «Юрий Гагарин», который его открыл. Что до инопланетцев... Имитаторы там живут, и зовутся они мимикристы. Раса бесполых кишечнополостных-трансформеров. Ну, и пытаются же мимикрировать под людей. Плохо пытаются, так как они прозрачные. Формой, вроде, похожи, но отличить легко. Внешне легко, лишь по фамилии трудно.

— А почему вдруг у ксеноразумных фамилии русские? — без приглашения пани спросил Матеуш.

— Можно я?! — закричал Станислав. — Русские снова опять нарушают правила нераспространения своего языка! В смысле, они нарочно. Думают, если Русский космос, то всё им можно. Снова, короче, экспансия! Захватили архипелаг мимикристов и всех их насильно переименовали. Может, и на людей заставили быть похожими... А потом ещё жаловались: дескать, трудно быть богом... Ну правда же, пани Михалина?

Пани декан не высказалась ни за, ни против. По её выражению было трудно определить, что есть истина.

— Нет, — сказал Гжегож, — мимикристы они по жизни. Им, чтобы быть похожими, и экспансии не обязательно. Сами они, по любви. Встретят какую культуру — вмиг растворятся и имитируют. Им, полагаю, не хватает какого-то стержня. Не случайно они, если смотреть по расе — кишечнополостные, то есть двуслойные, а не трёхслойные организмы.

— Ну а русским того и надо! — закричал Станислав, пользуясь тем, что пани декан не мешает. — Увидали, что кишечники-де уязвимые, и давай имена подсовывать.

— Всё же не так, — заупрямился Гжегож. Русский космос — он ведь и правда самый большой. Но отчего это так? Русские всё открывают, но ленятся колонизировать. Всё у них идеал равноправия разных культур; ну, Великого там Кольца. Потому открывают кого — устанавливают контакт и летят себе дальше. Не пытаются строить колоний из разных тупланетян. А вот с этими мимикристами с архипелага Гагарина вышла у них промашка. Установили контакт, обменялись культурными сведениями да отдельными артефактами — типа, науки ради. В частности, обменялись и языками. Воротившись домой, подготовили и переводчиков. А потом, где-то через полвека прилетают на архипелаг, а на нём уже все говорят строго по-русски, а того языка, что раньше там был, больше никто и не помнит. Люди помнят ещё, а мимикристы нет. Вот вторая из экспедиций и пытается рассказать беднягам, дескать, вот ваш язык, заучите его назад; как-никак, это ваша история. Ну а те: «Да мы вашу историю выучили. Прошлая нам не нужна». А потом оказалось, что и прошлый язык никакой был не автохтонный, он пришёл к мимикристам совсем из другой галактики. Завезла его цивилизация Хар, тоже контакты строила. Стало быть, старый язык мимикристов — это версия харского, ну и все артефакты тоже оттуда, и прочий культурный опыт. Что ж им его изучать, если он у них неактуален. Если вкратце, то это и вся их история. Можно подробней, но выйдет уже чужая.

— Тю, ерунда это! — процедил возмущённый Збингев.

— Что ерунда?

— Всё ерунда. Начиная с названия. Вот говоришь ты про «Русский космос», а ведь так говорить неправильно. Сколько раз говорить, он не «русский», а просто «московский»! Мы, как-никак, обучаемся в Ягеллонском университете, в заведении, полном давно известных земных традиций...

Гжегож плечами пожал:

— Да хоть Московский, хоть Русский, какая разница? Главное — космос, уж этого ты не отнимешь. Самый большой из участков космической Эйкумены, много побольше нашего. Спорить теперь о названии — это мелко, коллега. По существу тебе нечего возразить?

Возражение Збигнева строго касались того, что Гагаринский архипелаг от Московского космоса очень давно уже надо бы срочно отторгнуть.

Добрый порыв, но нельзя не признать: вовсе не по существу.

Мяч (или меч) перешёл к главной ведущей дискуссии.

— Что ж, хорошо, — проговорила пани декан. — В диалоге у нас ныне имеются два претендента на наше внимание. А скажи-ка мне, Гжегож, кто из них удивительней и полезней для изучения: аутоядные троякожрецы, или гагаринские мимикристы?

— Думаю, первые. Ну, потому что они превращались только затем, чтобы остаться собой. А вторые собою хотели как раз не остаться. Значит, им удивляться и нечего, раз они — уже не они.

— Ты так думаешь?

— Нет! — изменил своё мнение Гжегож. Полагаю, вторые. Эти, по крайней-то мере, себя не наладятся жрать.

— Кто поможет Гжегожу?

— Я! — закричал Станислав. — Эти, вторые, и вовсе не удивительны. Вот почему: их же нету у нас в программе!

Славный ответ — пани декан просияла от благостных чувств. Даже в зале заблагоухало — признательно, нежно. Каждому жаль, что первым не догадался.

3

Говорили, болтали, сотрясали эфир. Постепенно пришли в состояние полного умиротворения. Только в единстве с твоим Ягеллонским миром интуиция истины проникает в глубокое сердце. В сердце, которое вовсе не зря здесь одно на всех. Да, мы всё поняли, пани декан. Поняли, только не все.

Магдалена воскликнула:

— Ой, я, кажется, что-то прослушала... Кто удивительней всех из инопланетцев? Вы, я вижу, уже уловили — расскажите и мне!..

— Мы удивительны! — сообщил ей Гжегож.

— Мы круче всех, — подтвердила и Малгожата.

А Матеуш:

— Находимся в самом уютном университете!

А Гражина:

— Мы словно один организм! Соединённый канатиком. Он пульсирует, этот канатик. Ты чувствуешь пульс?

Ну а Зофья:

— Да точно один. Ведь на всех нас одно лишь сердце! И тебе, Магдалена, должно быть, наверное, стыдно!

— Верно, сердце одно, и оно у меня! — подтвердила пани декан. — Помня об этом, не смейте заваливать сессию! Всем, кто завалит, однажды обрежется ниточка!

Магдалена пролепетала:

— О да, поняла. Я исправлюсь. Я правда не буду заваливать!.. — Ранее мутное тело её полипа стало уже гораздо-гораздо прозрачней.

Правду сказала, поняла Катаржина. И пожелала девице исправиться, не отбиваться от коллектива.

Пожелала в душе, но услышали все. Коллективный же разум — не какая-нибудь гуманоидность.

Пани декан, а за ней и студенты устремили свои светочувствительные приёмники на неё, Катаржину.

Поняла, что теперь от неё ждут какой-то вербальной реакции. Ждут итоговой речи. С предвкушением ждут.

Что бы такое сказать, подумалось ею без паники.

Поднялась, раскрывая щупальца новой семье.

— Это такой удивительный опыт! Вы прекрасны! Я люблю вас уже! Я отныне хочу, как и вы, есть, любить и молиться своим, и своими гордиться!

— Катаржине ура! — Щупальца Бартоломея порозовели от нахлынувших чувств.

Мариуш:

— Нет больше счастья, чем быть полипом.

И Агнешка ещё:

— Мы никогда не расстанемся! Коллективная форма — самая файная форма!

— И приятно увидеть, что весь коллектив в науке!

— Наши мысли приходят в самый большой резонанс!

— Наши стрекала самые-самые быстрые!

Так бы ад инфинитум. Так бы до бесконечности.