Жрец или как стать богом? Том 3.

Квартал, где обосновались «Зарриканские клинки», представлял собою государство в государстве.

Граница была обозначена не указателями и столбами, а музыкой и запахами.

Стоило свернуть с не особенно чистой портовой улицы в узкий переулок, как нос ударял густой, пряный аромат незнакомых специй, смешанный с запахом жареного мяса и крепкого, горьковатого табака.

Внешние изменения тоже были разительны. Типовые амстельские дома были густо увешаны цветастыми коврами и тканями, на окнах появились резные деревянные решетки, а с балконов свисали гирлянды сушеного перца и каких-то трав.

Из кафе и чайных лилась тихая ритмичная медленная музыка, явно эпическая. В мире Веллен были в ходу аналоги патефонов, магические проигрыватели (тоже довольно примитивные), но стоили они дорого, тут в большинстве своём звучала живая музыка.

Воздух был наполнен гортанной, непонятной мне речью. Люди, сидевшие на ступеньках своих домов или в открытых лавках, отличались от коренных амстельцев. Более смуглая кожа, темные волосы и недоверчивые, цепкие взгляды. Они не выглядели агрессивно, но в каждом движении чувствовалась закрытость и «другом мир». Чужаков здесь не ждали. Это была их территория, их маленький Заррикан, перенесенный за тысячи километров от родных песков.

Мой внутренний социолог ставил галочки. Высокая этническая сплоченность, замкнутая община, недоверие к внешнему миру. Такой социальной группе нужен был лидер и, в то же время защитник. И я шел именно к нему.

Чайхана, назначенная местом встречи, оказалась затеряна в недрах анклава. Это было не питейное заведение в привычном смысле, а скорее мужской клуб.

Внутри, в полумраке, на низких диванах, покрытых коврами, возлежали мужчины. Они курили длинные трубки с изогнутыми чубуками, пили из маленьких чашек темный, как деготь, напиток и вели неспешные беседы. На нас с Иваном посмотрели. Без враждебности, но с колючим любопытством. Как на заблудившихся путешественников, случайно зашедших в логово диких зверей.

Иван напрягся. Он чувствовал себя здесь еще более чужеродным элементом, чем в районе гномов. Орк был сильнее любого отдельно взятого южанина, однако их было намного больше. В этом районе в царстве смуглых южан орк выглядел провокацией. Я жестом велел ему остаться у входа, быть видимым, но не навязчивым. Мой силовой актив, переведенный в режим пассивной демонстрации.

Махмачи ждал меня в дальнем углу, в нише, отделенной от общего зала полупрозрачной занавеской. Он сидел один за низким столиком. Ни еды, ни напитков. Только он.

Тайлер раскопал что Махмачи был каким-то троюродным не наследным, однако очень высокопоставленным принцем, изгнанным из родных земель. И в это легко верилось. Несмотря на простую одежду, в его осанке была аристократическая прямота, а в движениях сквозила расслабленная уверенность человека, рожденного повелевать. Его лицо было худым, с резкими чертами и пронзительными темными глазами, которые, казалось, смотрели не на тебя, а сквозь тебя. В его ауре не было ни красного, ни желтого. Она была ровного, холодного оранжевого цвета. Недоверие. Абсолютное, принципиальное недоверие ко всему, что находилось за пределами его мира.

Я подошел и остановился у столика. Он не предложил мне сесть. Он просто смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде читался цинизм, и уверенность в своем статусе. Цинизм человека, чьи предки строили империи и теряли их.

— Я слышал о тебе, жрец-полукровка, — начал он без предисловий. Его голос был спокойным, лишенным акцента, но в нем звенела сталь. — Ты ходишь по городу и собираешь сторонников.

Он сделал едва заметное движение рукой, словно перебирая невидимые четки.

— Ты пришел к старому троллю и пообещал ему великие стройки. Ты пришел к гоблину-ростовщику и пообещал ему порядок. Ты пришел к орку-гладиатору и пообещал ему величие его расы. Ты пришел к гному-кабатчику и пообещал ему собственный банк. Ты даже к фермеру с окраины пришел и пообещал ему защиту. Каждому ты продаешь ту самую мечту, которую он больше всего хочет купить.

Я опешил. На долю секунды моя маска уверенности дала трещину. Этот черноглазый принц был умным, даже слишком. Он вскрыл всю мою маркетинговую стратегию, разложил ее по полочкам и вынес на свет. Так точно, цинично и прямо в лицо мне этого еще никто не говорил. Он назвал вещи своими именами. В каком-то смысле я был торговцем воздухом.

— Ты очень искусный бизнесмен, жрец, — закончил он, и в его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Только констатация факта. — Но я родился на базаре, где торгуют не только коврами, но и судьбами. Я видел таких, как ты. Они всегда приходят с улыбкой и красивыми обещаниями.

Он помолчал, и эта пауза была тяжелее любой угрозы.

— Вопрос лишь в том, что ты будешь продавать, когда закончатся мечты. Себя? Или тех, кто тебе поверил?

Мой мозг, привыкший работать на опережение, дал сбой. То, что он знал обо мне больше, чем положено, на какое-то время лишило меня инициативы. Этот человек играл не по моим правилам. Он создал свои. Но я уже пришёл и отступать было поздно.

Я сел напротив и приготовился импровизировать.

— А что, если я скажу, что продаю не мечты, а вполне реальный товар? — я решил пойти ва-банк, используя свою стандартную схему. — Товар под названием «безопасность». Ваши люди, господин Махмачи, чужие в этом городе. Их притесняет стража, обманывают торговцы, грабят банды. Я предлагаю им защиту и легализация статуса. Я предлагаю вам место в совете Альянса, где ваш голос будет услышан. Где интересы вашего народа будут отстаивать не только вы, но и сила всего альянса.

Я говорил уверенно, пытаясь вернуть себе контроль над переговорами. Но Махмачи лишь криво усмехнулся.

— Голос? — переспросил он. — Чем твой совет отличается от совета депутатов у бургомистра? Там тоже говорят красивые слова. Там тоже обещают. А потом принимают законы, которые позволяют страже устраивать облавы в наших кварталах, и повышают налоги для всех, кто не родился в этом городе.

Он наклонился вперед, и его глаза потемнели.

— Ты такой же. Ты хочешь власти. И ты просто используешь чужие руки, чтобы построить свой трон. Я видел таких, как ты, у себя на родине. Они всегда приходят с улыбкой, а заканчивают казнями на городской площади.

Его слова были как ледяная вода, он мне не верил и рассматривал как угрозу.

— Твой орк хочет силы, твой гном — денег, — продолжал он спокойно, но каждое слово било наотмашь. — А чего хочешь ты, жрец? Мира во всем мире? Не смеши меня. Ты хочешь контроля. Ты хочешь, чтобы власть, контроль, денежные потоки, все силовые решения, все спорные вопросы в этом городе замыкались на тебе.

Он откинулся на спинку дивана.

— И когда ты получишь этот контроль, ты начнешь наводить свои порядки. Ты придешь ко мне и скажешь: «Махмачи, твой народ торгует пыльцой Файнона. Это мешает нашему общему делу. Прекрати». Не так ли?

Я промолчал. Он пытается анализировать лично меня, ещё и обозначает точки будущего конфликта. В своём районе они торговали не только специями, но и наркотиками и я, безусловно это осуждал.

В голове проносились варианты. Давить силой? Бесполезно. Этот человек не боялся угроз. Уйти? Значит, признать поражение и, возможно, нажить себе врага, который ударит в спину в самый неподходящий момент. Мне нужен был несимметричный ответ. Нужно было превратить его недоверие из препятствия в инструмент.

Я поднялся.

— Хорошо, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне не веришь. Твое право. Я не буду пытаться тебя переубедить.

Махмачи удивленно приподнял бровь. Моя реакция была не той, которую он ожидал. Он ждал спора, уговоров, угроз. Я же просто согласился с ним.

— Но ты видишь, что происходит в городе, — продолжил я, мой голос был твердым и лишенным заискивания. — Хаос. Рано или поздно он поглотит и твой народ. И тогда к тебе придет не жрец-полукровка с предложениями, а полковник карабинеров с парой рот мордоворотов, которые тебя разгонят. Ну или орки Груммока с дубинами, чтобы выбить твой бизнес с их территории.

Я говорил о реальных, а не о гипотетических угрозах.

— Это не их территория, а моя! — спокойно возразил он.

— А как ты это заявишь, если тебя не будет в совете? Те, кто будут в совете поделят город и эта территория попадёт в чью-то сферу влияния.

— Мы не боимся угроз.

— А я разве угрожаю, Махмачи? Я вообще не лидер боевой группы, я пытаюсь вас только организовать. Но если вы не часть теневого мира Амстела, то вашу территорию без вас поделят и подомнут под себя.

— Вы опять хотите принимать решение за нас и без нас? — безэмоционально спросил Махмачи.

— Не я. Вы. Вы отказываетесь от участия в общественной жизни и политике. Тут я могу понять, видел депутатов лично, видел даже бургомистра. Там не о чём разговаривать и не с кем. Но вы отказываетесь и от теневого статуса. То есть вы не там и не там.

— Вы пытаетесь меня загнать в некие рамки, сделать частью себя, таких как вы.

— Каких это «таких»? Вы разве не живёте в Амстеле? Вас не принимает Амстел или вы не принимаете его? Подумайте над этим. Вам предлагают стать частью этого мира.

— И платить за это? Платить дань?

— Речь об оплате или там, скрытой форме налогов не идёт. Просто приходите. Ни под чем не подписывайтесь, ничего не давайте. Стань наблюдателем. Приходите на наши встречи. Слушайте. Смотрите. Если вам покажется, что мы ничем не отличаемся от бургомистра, если наши дела разойдутся со словами — никто вас не держит в совете. Однако ответственность и решения общие.

Это было компромиссом.

— Но, если вы увидите, что мы действительно наводим порядок, — закончил я, — вы сам решите, что делать дальше. Сделка?

Махмачи молчал.

Моё предложение было против его обычной обособленности и отстранённости и в то же время компромиссно.

Предложение было настолько неожиданным, что его циничная маска на мгновение треснула, и в глазах промелькнуло удивление. Я предложил ему не то, чего он хотел, а то, в чём он нуждался, даже не зная об этом. Равного статуса и возможности стать частью города.

Ну и угроза — остаться в стороне, но при этом быть в курсе всех событий. Не подчиняться, а оценивать. Это было хорошее предложение для человека, который не доверял никому.

Он долго молчал, изучая меня взглядом. Я не отводил глаз. Это была дуэль воль, и я не мог позволить себе моргнуть первым. В его ауре больше не было оранжевого недоверия. Она стала абсолютно прозрачной, пустой. Он отключил эмоции и включил чистый расчет.

— Хорошо, — наконец произнес он, и в этом слове не было ни капли тепла. — Я буду наблюдать, жрец.

Он сделал акцент на последнем слове, словно оно было ругательством.

— Я приду на твой совет. Но горе тебе, если я увижу, что ты лжешь. Я не сворачиваю шеи. Наша традиция предполагает перерезанное горло.

Я молча кивнул. Не поблагодарил, а принял его условия. Я развернулся и пошел к выходу из чайханы, чувствуя на спине его тяжелый, изучающий взгляд.

Когда я вышел на улицу, я впервые за долгое время не ощутил удовлетворения от успешно завершенной сделки.

Вместо этого по спине пробежал холодок. Я не приобрел союзника.

Махмачи сложный человек.

Мы покинули квартал зарриканцев в тягостном молчании.

Воздух портовых кварталов, пахнущий водорослями, рыбой и морем, показался на удивление свежим после пряных ароматов чайханы. Переговоры с Махмачи оставили во рту горький привкус. Хуже провала может быть только такой вот компромисс, когда ты добровольно сажаешь за свой стол аудитора, который мечтает найти в твоей бухгалтерии дыру и вонзить тебе в спину нож.

— Ну что, Фортун, как прошли переговоры?

— Мутный тип, Иван. Я не я, лошадь не моя, я великий, но я не часть вашего мира, но вы сами в этом виноваты. Вот мы с тобой вообще из другого мира и не выёживаться за ксенофобию. А эти живут анклавом, сами отталкивают местных и при этом… Короче, трудные они.

— Ну что, в ДК? — предложил он.

— Есть ещё одно дело, пока мы пользуемся добротой нашей паствы и вот этой двуколкой. Как считаешь, она вместительная.

— Ты чего-то хотел купить? — с подозрением прищурился Иван.

— Не совсем. Как ты относишься к спасению имущества от вселенского зла?

— Звучит как начало большого уголовного дела.

— А мы постараемся обойтись без этого. Помнишь момент, когда местная полиция… то есть, карабинеры нам помогли?

— Нет, — честно признался орк. — Что-то я такого эпизода в нашей мутной биографии не припомню.

— Ты его не помнишь, потому что его не было, Иван. Ни разу мы от них ничего хорошего не видели. Ну, не считая того, что после разгрома культа Кровавой Луны нас с тобой едва не пришили в камере, но не успели.

— Это ты к чему.

— Можешь тут направо повернуть?

— Могу, но это не ответ.

— А ответ такой… Раз карабинеры с нами не хотят дружить, не вижу особенных причин дружить с ними. То есть фактически их некомпетентность и коррупция загнала нас в противоправное состояния, в тень местного общества.

— Не такая уж и тень, народ готов принять концепцию Робина Гуда хоть сейчас, того кто будет грабить богатых и раздавать бедным, — возразил Иван.

— Ну таких глобальных планов у меня нет, зато есть желание стащить кое-что из-под носа карабинеров.

— Что-то ценное? Они будут это искать. Стоит сделать это дело ночью, — предложил Иван.

— Меня радует, что ты не воспринимаешь идею в штыки, но это ценно только для меня и для одного профессора, который это хищение вполне себе санкционировал. То есть формально это даже не хищение.

— Ничего не понял. Кража, не кража. Фортун, говори толком что задумал.

— Есть один арестованный по надуманному обвинению профессор. Есть его квартира, а в ней библиотека, записи, научные труды и так далее.

— Просто библиотека? — с недоверием спросил орк-воррин.

— Да.

— Тогда им плевать. Если там между листов не припрятана пачка банкнот, которую можно умыкнуть, то между книгой и бутылкой пива они выберут бутылку, несмотря на одноразовый характер пива.

— Тем более. Вот тут направо.

Через некоторое время мы остановились у невзрачного трехэтажного дома из серого камня, который ничем не отличался от сотен таких же в Амстеле. Нищета здесь была не показной, как в трущобах, а тихой и скромной. Так выглядела бедность, когда жильцы сохраняют приличие, но не имеют денег.

Квартира профессора Гнура находилась на втором этаже.

Я оставил Ивана с экипажем в переулке, а сам поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Дверь, обитая потрескавшейся тканью, не представляла собой серьезного препятствия. Проблема висела на ней.

Грубая капля серого сургуча с нечетким оттиском городской службы карабинеров скрепляла дверь с косяком. Казенная отметка, небрежная и высокомерная. Это был не знак законности, а метка, которой власть помечает свою добычу. «Здесь были мы. Это теперь наше. Не влезать». Мой внутренний специалист по враждебным поглощениям усмехнулся. Такая слабая защита активов была просто оскорбительной. Это был прямой вызов.

Я спустился вниз. Иван ждал, ухитрившись занять такое место под крыльцом и аркой, что он не был виден из дома, сливаясь с силуэтом арки. Он посмотрел на меня, потом наверх, и все понял без слов.

В его глазах не было вопроса «зачем?». Только «как?».

— План простой, — негромко сказал я. — Ты жди тут и, если что свисти. Умеешь свистеть.

— Обижаешь, Фортун. Я могу хоть совой закричать, хоть куропаткой. Только ты зря волнуешься, тут не бродят патрули.

— Ладно. Я решу вопрос с доступом.

Это была не кража, а нарушение законов о следствии.

Я не стал ломать печать. Это было бы слишком грубо и прямолинейно. Шум, суета, к тому же существовал минимальный риск что печать имеет магическую составляющую и её нарушение сработает по принципу сигнализации.

Любая закрытая система имеет своего администратора. В данном случае, я ставил на то, что им окажется любопытный сосед.

Я постучал. Тихо, вежливо. За дверью зашаркали тапочки. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно на ширину цепочки, и в щели показался глаз. Острый, птичий, недоверчивый.

— Кого там еще черти носят? — раздался неприятный женский голос.

— Доброго дня, уважаемая, — произнес я, отвешивая легкий поклон. — Простите за беспокойство. Я ищу квартиру профессора Гнура.

Щель расширилась. Теперь я видел все лицо. Маленькая, сморщенная старушка, человек, похожая на печеное яблоко. Ее глаза, впрочем, были живыми и невероятно проницательными. Типичный районный наблюдательный пункт, работающий двадцать четыре на семь. Уровень бдительности максимальный.

— Опоздал ты, мил человек, — проскрипела она, смерив меня взглядом с головы до ног. Моя потрепанная мантия явно не прибавила мне очков. — Забрали профессора. Карабинеры забрали. Видать, в околотке он.

В ее голосе я не уловил ни грамма уважения к представителям власти.

Будучи пожилым человеком, она видела времена, когда городские чиновники заботились о людях и к этим временам и нынешним стражникам не испытывающей никакого пиетете.

Одинокая женщина преклонных лет. Уровень лояльности к власти минимальный. Обостренное чувство справедливости. Ключевая потребность заключается в признании ее значимости и возможности поучаствовать в чем-то важном.

— Я знаю, — с печалью в голосе ответил я. — Меня прислали из Восточно-городской Академии. Я младший ассистент профессора. Его ученик.

Я приложил руку к груди, изображая скорбь.

— Мы узнали об аресте только на днях. Карабинеры ведь не ставят в известность ученый совет, когда забирают лучших умов города.

Старушка от такой формулировки даже выпрямилась.

— И что же вам теперь надобно? — спросила она, уже не так враждебно. — Ученые вы или нет, следствие его вам не отдаст. Посадят, как пить дать.

— Его самого, может, и нет, — я трагически покачал головой. — Но его душа… Его душа осталась здесь. В его книгах. В его трудах. Вся его жизнь.

Я сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Они ведь опечатали квартиру. А я знаю этих дикарей. Они пустят бесценные фолианты на растопку. Или, что еще хуже, отправят на склад, где их сгрызут крысы. Труд всей жизни великого человека погибнет из-за невежества какого-то сержанта!

— Ироды, — повторила она, но уже с чувством. — Точно, ироды. Он ведь мудрейший человек и книг у него уйма. Говорил, что в них мудрость веков. А эти…

Она замолчала, не находя слов от возмущения. Отлично. Клиент был готов. Осталось только подвести ее к покупке.

От автора