Жук в ладошке

«В детстве, в жаркий день, заберёшься в траву, посадишь жука в ладошку, приложишь к уху и слушаешь. Он там возится, копошится, сучит ножками. Жужжит. И затихнет. Разожмёшь ладонь, а он не шевелится... Я же не хотел, я нечаянно... Руки вымой! – кричит мама...»

Огромные руки био-робота выкорчевали его тело из искорёженного штурмовика по частям. Вложили в "живую воду", как все называли жидкость в капсулах для раненых. И отправили в госпиталь.

Госпиталь на Терезе – единственное место в Объединённой Галактике, где тому, что осталось от него, могли помочь. Собирали здесь франкенштейнов быстро и из того, что привезли с поля боя. Его собрали из двух рептилоидов и одного кенза. У рептилоидов позаимствовали кожу и внутренние органы. Кожа у них грубая и плавится не так быстро, как у землян. И органы не лопаются, вскипая, когда горит штурмовик.

«Вот бы мне этот набор до боя. Но нам никто не сказал, что у землян на этой планете нет шансов».

А от кенза ему достались ноги и левая рука.

«И за это можно сказать спасибо. Бьются кензы лихо своими мощными ногами. Может быть, и я когда-нибудь так смогу...»

Пока же он валялся в своей адаптационной одиночке и выл от боли, потому что все эти сувениры от умерших ещё должны прижиться. Врасти в тебя миллионами инородных клеток, смешаться с твоими. А твои-то тоже не простаки, они сопротивляются. И это сопротивление дорого обходилось.

– Заходи справа, – шипел он искусанными высохшими губами, – справа, говорю, заходи. Ну чего ты тянешь? Убей меня. Только не больно, не больно, сказал!

Био-робот Руми приходил иногда. Помыть и перевязать. Раскрывал брюшную полость, менял дренажи, омывал и санировал. В его видеожурнале на широком механическом лбу раненый видел себя и ошалело, от обезболивающих, смотрел кино.

Казалось, что чья-то ладонь сомкнулась, придавила тяжестью, которая была не по силам. Сквозь пальцы этой ладони сочился свет...

В конце перевязки, когда медбрат закрывал распластанную брюшную полость и грудь, он выдавливал:

– Руки вымой.

Может, и это био-робот записывал в свой видеожурнал для отчёта. Но никогда ничего не отвечал. Так и он с жуком не особенно беседовал…

При выписке ему вручили личные вещи: чип десантника – вшивается в левое запястье с тыльной стороны и удаляется посмертно, и фотографию – видео из журнала био-робота, привёзшего останки с поля боя. Как подтверждение необходимости вмешательства в него, он это так понял.

В части его не признал никто. После того, как он представился, пожали руку, правую, его. Сказали, что его напарник, Зайцев Руслан, Заяц, погиб. И сделали паузу, которая была яснее слов. Пора уходить. Эта страница, бредовая и лихая, прожита...

Ночное освещение в салоне. Пассажиры спят. И соседка рядом – тоже. Всё боялась метеоритного дождя и рассказывала, насколько они непредсказуемы.

– Психологи рекомендуют отвлечься беседой. Какая глупость! Разве это возможно?! – она говорила непрерывно.

Он был благодарен темноте в салоне и этой негромкой болтовне соседки-эридийки. Потому что боялся, что, ответив или повернувшись, напугает её. Черты лица, обтянутого бугристой зелёной кожей, были земными, но франкенштейн остаётся франкенштейном. Этот старый фильм крутили в полосе просмотра часто.

А эридийцы – очень красивый народ, экзотически красивый, они ему встречались иногда, когда приходилось перемещаться из точки в точку. Воевали они редко, и чаще – в генштабе. Матриархат у них на планете и запрет на участие в военных конфликтах. Случилось это всё после того, как их планету атаковали механические люди. Эрида выжила, но потеряла почти всю мужскую часть населения.

– Борт Старлайнс-312 совершит посадку в космопорте Гваладуры через... – автопилот стал перечислять на всех языках Объединённой Галактики, через сколько приземлится лайнер.

Он закрыл глаза, было всё равно. Через два дня в Гваладуре пересядет на звездолёт до Требона, а там – охрана титановых рудников. Ты никого не знаешь, и тебя тоже никто.

Можно было подумать, что неприятности закончились, кулак разжат и жук ещё не сдох.

Но лайнер сел. Пора вставать. Эридийка, увидев его кензовскую походку, болотный дивный оттенок кожи, милосердно отведёт оленьи глаза, а потом, за спиной, жалостливо покачает головой. Жалость, вот что злило больше всего.

Из космопорта он выбрался только через час. Не поехал в закреплённый за транзитниками отель на третьем ярусе, а отправился на нижний, самый глухой и опасный для респектабельных граждан Гваладуры ярус. Там они бывали с ребятами, когда задерживались с пересадкой из-за мощных магнитных бурь, этот сектор особенно славился ими.

Здесь же жил старый знакомец Вольдух, также давно списанный и также за вынужденное франкенштейнство. Красавец Вольдух, летун с Шумелы, получил вместо своих крутых, метра три в размахе, крыльев пару кожистых перепонок от рукокрылых с Зеты. Очень переживал, и, говорят, поселился здесь. Хотелось его найти. Тогда было Вольдуха жаль, а теперь... просто хочется его увидеть.

Плохо освещённая нижняя улица без названия, узкая, заросшая, как корпус старого корабля – ракушечником, лавочками и магазинчиками, тянулась и тянулась. Разглядывая в полусумраке номера домов, он шёл уже около часа, когда из одной лавочки вышла девушка – худенькая, можно бы сказать, стройная, но за плечами топорщился горб.

"Лавка старого Вольдуха" – гласило название над дверью.

"Слава всем богам моим и гваладурийским, чёрт бы их побрал – не выговоришь", – подумал он и остановился.

Девушка повернулась. Грустные оленьи глаза посмотрели, казалось, мимо. Молодая эридийка, но что-то в ней было не так.

– Лавка закрывается, – грустно сказала она на межгалактическом коде, – приходите завтра утром.

– Мне бы увидеть хозяина, старину Вольдуха, – торопливо проговорил он, видя, что девушка собирается уйти.

Эридийка покачала головой, разглядывая гостя, словно только сейчас заметила:

– Отец умер. Давно. Два года как. А вы... вы с ним служили?

Шумно выдохнув, он молчал. Вот и Вольдух ушёл. Потом ответил:

– Служил. Как он... умер?

– Как умер... тихо, во сне. Он всегда мечтал ещё хоть раз подняться в небо, очень переживал, что так и не смог накопить денег на настоящие крылья, что больше так и не смог летать. Пойдёмте, я накормлю вас, там мы и поговорим. Вы увидите, как он жил.

Он согласился и пошёл рядом с девушкой, растерянно разглядывая её, когда она не поворачивалась к нему. И искоса поглядывал на её горб.

«Неужели это... – думал он. – Но это невозможно. Она сказала, что дочь Вольдуха, это могло означать только то, что Вольдух взял на воспитание ребёнка. Но ведь, если у девушки с лицом эридийки крылья...»

– Меня зовут Ииши.

– Алекс. Калинин Алекс, десантура, – с готовностью отрапортовал он, в этом спасительном полусумраке чуя придурошный бодрячок и ощущая себя прежним, когда тебе нравится девушка, идущая рядом, когда не думаешь – а что она думает, глядя на твоё-не твоё лицо, когда тебе просто нравится жить.

Назвался и понял, что уже так давно не слышал своего имени, что отвык от него. Алексей Калинин, Алеша – звала его мама. Мама и отец не узнали бы его нынешнего, но их уже не было на свете.

– Отец открыл лавку почти сразу, как переехал в Гваладуру. Это мама настояла. Папа очень любил её.

Он улыбнулся.

«Узнаю старину Вольдуха, женился-таки на эридийке. Он всегда говорил, что если когда-нибудь и женится, то только на самой красивой женщине в Галактике».

– Отец долго летал по всей Ближней Галактике и собирал древности, механические игрушки и просто старинные вещи. Потратил на них и лавку все свои наградные и послужные, как он их называл. Это был всего лишь магазинчик на самом нижнем ярусе. Но, знаете, на жизнь нам хватало, – девушка улыбнулась.

Она остановилась и толкнула железную дверь.

– Проходите.

Конуры здесь, в нижнем ярусе, были у всех одинаковые. Металлические конструкции, такие же щиты-перегородки. О красоте и экологичности можно подумать на верхних богатых ярусах, а здесь и так сойдёт. Да и океан на этой планете теперь занимал слишком много места.

А девушка тем временем сняла короткое, лёгкое пальто, застёгнутое под самое горлышко. Осталась в светлом балахоне, испещрённом кракозябрами, и жестом пригласила пройти.

Он же топтался в дверях. Оказавшись в тесной, хорошо освещённой комнате, почувствовал себя не в своей тарелке.

– Извините, я, пожалуй, пойду, устал с дороги, – не сказать, чтобы трепетно относился к своей внешности, но вдруг сейчас всё это стало важно.

– Жаль, – сказала она.

Лицо её и впрямь выражало неподдельное огорчение.

В эту минуту раздался треск. Но пластиковое окно выдержало, лишь выдавившись внутрь комнаты и пойдя трещинами. И крик:

– Ки кориц! Убирайся!

Ки кориц. По-гваладурски – уродское отродье.

Чтобы вот так попасть в окно на узкой улице, надо стоять напротив, не меньше. Значит, не должен далеко уйти... Алекс выскочил на улицу...

А они и не спешили – девица им не страшна.

Местные. Гваладурцы – народ крепкий, коренастый, с коротким торсом, длинными ногами. Поставь земную жабу на нижние конечности, получишь гваладурца. Они с удивлением уставились на здоровяка в форме десантника космических войск, переглянулись.

Алекс сунул руки в карманы, показывая, что не собирается вмешиваться, просто постоит здесь. На всякий случай. Один растерянно шагнул в тень, потянув другого. Однако тот дёрнулся раздражённо.

– Уходи, Келацо, – тихо произнесла Ииши, неслышно оказавшись за спиной, – уходи. И передай отцу, что это лавка моего отца. И я не могу оставить его дело.

– Ты ещё смеешь мне указывать?! – подвижное лицо Келацо цвета кофе с молоком в свете масляных фонарей заметно налилось гневом и стало красно-коричневым. – Я член императорской службы. Жалкое отродье мертвяка не смеет...

Слева – в челюсть. А левая – ничего, слушается. Келацо пробороздил по стене напротив, упал. Вскочил. Подпрыгнул в ярости, ткнул кулаком в воздух, глядя на Ииши:

– Вы! Оба! Пожалеете об этом!

И побежал. Бежал, оглядывался и выкрикивал ругательства.

– Ну вот, теперь можно чай пить, – сказал Алекс, обернувшись.

Ииши промолчала. Её трясло.

– Чай в этом доме есть? – стал он её подталкивать к двери. – Хотя бы кипяток?

Она пошла.

За ширмой в гваладурских длиннохвостых птицах яо скрывался откидной железный стол и два стула. Ииши села и покачала головой, с трудом, еле справляясь с дрожью, проговорила:

– Нас здесь за людей не считают. Мертвяки. Воскрешённые с кусками чужой плоти. Папа всю жизнь боролся с этим. Но ему боялись говорить в лицо, а маму не пускали в общество. Отец-то просто не ходил никуда, сидел в своей лавке, ей же приходилось водить меня в астинецию.

– Это школа? – Алекс оглянулся, залив воду в маленький медный кувшин и подвесив его над миниатюрной горелкой с газом.

– Для девочек. Мама оставалась на улице и ждала, пока не закончится учение. Она боялась за меня. Папа тоже боялся, но всегда говорил, что никто не посмеет тронуть меня.

Ииши украдкой рассматривала гостя. Но старательно отводила глаза, едва встречалась с его взглядом. Он криво усмехнулся.

– Не бойтесь, спросите меня. Давно пережил это и рад, что живу. А люди жалеют меня. Жалеть не надо. Лучше порадуйтесь вместе со мной, что не сдох тогда... в штурмовике.

– Чай сзади вас, на полке. Вы так умело управляетесь.

– Это единственное, что умею делать в мирной жизни, – рассмеялся он. – И мы будем пить мой чай.

Он достал из своего рюкзака выходной паёк. Чай-пакеты, сгущенка в тубах, галеты. Сухие брикеты-обеды залил кипятком.

– Это, конечно, не то, что дома, но всё-таки вкуснее прессованных водорослей.

– Спасибо вам, – улыбнулась Ииши, следя за его руками, – Келацо просил отца отдать меня ему в наложницы. Отец был против. А теперь... теперь они хотят отобрать лавку... Левая рука и ноги, по-моему, ещё ноги, – она вскинула на него глаза, – здорово вам досталось.

– Ноги кенза, кожа и нутро рептилоидов, думал, не выберусь, – хрипло ответил Алекс, чёрт, куда-то сразу пропал голос. – А вам, похоже, от отца досталось.

– Крылья, – кивнула она грустно, – они ещё растут.

– Так это его настоящие крылья?! Не те перепонки, которые ему достались при пересадке?! – удивился Алекс. – У летунов с Шумелы они только к середине пути полностью формируются, так, чтобы... летать.

– Да? – озадаченно протянула она. – А я думала, что со мной что-то не так, что они никогда не будут настоящими. Отец страшно горевал, что наградил меня таким уродством, и не хотел даже говорить об этом, боялся мутации.

Она грустно улыбнулась.

– Знаете, здесь ведь, в Гваладуре, мне никогда не взлететь, негде, да и засмеют, а то и побьют камнями. Не смотрите, что наши дома высоки, а по улицам летают машины. С тех пор, как вода в океане поднялась, мне кажется, этот мир сошёл с ума и повернул вспять. Император... ведь его в Гваладуре давно не было. К императорской семье вернулись, когда люди принялись воевать за каждый ли площади в городах.

– Мы всегда сходим с ума от какого-нибудь пустяка, – пожал плечами Алекс, – просто должен быть хоть один, кто остановится...

Они проговорили долго, всю ночь. А рассвета здесь, на нижнем ярусе, ждать можно до середины следующего дня, и не дождаться, если с океана пойдёт туман.

Уже под утро Ииши показала тайник старого Вольдуха. Армейский шильдик, удостоверяющий, что перед вами Или Ойз Вольдух, пункт приписки – Шумела, отчислен из рядов десантного Z102-го... и снимок био-робота того, что осталось от бойца. Дальше шли: выписка из госпиталя, приписка к Гваладуре... а в затёртом до дыр удостоверении о рождении дата рождения зачиркана и проставлена новая, совпадающая с датой на снимке.

К концу этой странной ночи, Алексу показалось, что жук в той далёкой ладошке затих. Затих, но не сдох. И даже не хотелось из последних сил выдавить в лицо кому-то неведомому: "Руки вымой".

Всегда хотелось дождаться, пока ладонь та разожмётся. Ведь кто-то всё-таки решит проверить, выжил он или сдох. Появится свет. И он посмотрит ему в глаза.

– Я увезу тебя на Шумелу, – проговорил Алекс, – и ты обязательно будешь летать.